I. Смерды

Наша древняя терминология не отличается большой определительностью; одно и то же слово нередко употреблялось у нас в разных смыслах. Это случилось и со словом "смерд".

В тесном смысле оно означает пахаря, сельского работника.

"И рече Володимер (Мономах): дивно ми, дружино, оже лошадей жалуете, ею же ореть, а сего не промыслите, оже то начнет орати смерд, и приехав половчин ударит и стрелою". А лошадь его поиметь. А в село его ехав иметь жену его и дети его и все его имение" (Лавр. 1103).

В широком оно употребляется для обозначения всего населения за исключением одних князей. В таком смысле оно употреблено в Русской Правде:

"А за княжь конь 3 гривне; а за смердей 2 гривны" (II, 9).

Статья установляет штраф за кражу коня, но упоминает только коней, принадлежащих князю да смерду, умалчивая обо всех других. Это молчание может быть объяснено только тем, что под смердами, в противоположность князю, разумеется все население.

Такое толкование подтверждается и текстом позднейших списков Правды, в которых слово "смерд" заменено словом "иной", т.е. всякий другой человек, кроме князя.

"...А будет был (украден) князь конь, то платити зань 3 гривны; а за инех по 2 гривны" (III, 55).

В таком же широком смысле употребил это слово Олег, черниговский князь. В 1096 г. Святополк Киевский и Владимир Переяславский послали к Олегу такое предложение:

"Пойди Кыеву, да поряд положим о Русьстей земли пред епископы и пред игумены и пред мужи отец наших и пред людьми градскими, да быхом оборонили Русьскую землю от поганых. Олег же въсприим смысл буй и словеса величава, рече еще несть мене лено судити епископу, ли игуменом, ли смердом" (Лавр.).

Здесь князь называет смердами не только киевских горожан, но и служилых людей прежних князей.

Не берем на себя решение вопроса о том, какой из этих смыслов был первоначальный. Самые древние наши памятники знают уже и тот и другой. Позволяем себе лишь догадку. Слово "муж", первоначально имевшее общее значение, с течением времени в уменьшительной форме стало обозначать один известный класс населения. То же случилось со словом "христианин", которое специализовалось в "крестьянина". Подобно этому и слово "смерд" первоначально могло употребляться в широком смысле, а позднее, с выделением из общей массы населения отдельных классов, стало приурочиваться к одному сельскому населению, занимавшемуся возделыванием земли.

Тесное значение слова "смерд" живет еще в наших памятниках конца XV века.

Псковские летописи под 1485 годом упоминают о столкновении между великим князем московским, Иваном Васильевичем, и псковичами. Известие летописи отличается некоторой излишней краткостью. Но из него можно вынести, что столкновение возникло из-за смердов. Землевладельцы захотели установить барщину и ввести законом определенные "урочные" работы смердов. Смерды этому воспротивились. Отсюда и возникло столкновение. Псковичи одного смерда казнили, а трех заключили в тюрьму, имущество их опечатали (Псков. I, 266; II, 43 и след.). Великий князь принял сторону смердов, он "всполелся" на псковичей и велел смердов отпустить. Это требование произвело раздвоение в самом Пскове:

"И оттоле начат быти брань и мятежь велик межю посадникы, и бояры, и житьими людми: понеже сии вси въсхотеша правити слово князя великого, смердов отпустити...; а чернии люди, молодии, всего того не восхотеша, рекуще: мы о всем том прави и не погубит нас о том князь великий...".

Из приведенного места видно, что смерды не суть низший слой городского населения. Это последнее, под именем черных людей, принимает участие в обсуждении вопроса о смердах и высказывается в пользу наказания виновных.

На этот раз столкновение разрешилось согласно воле великого князя. В Москву было отправлено посольство с повинной.

Но в чем же была вина смердов? На это проливает некоторый свет известие летописца под следующим 1486 годом.

"И потом по мале времени, прилучися некоему попу у норовских смердов чести грамоти, и найде тую грамоту, како смердом из веков вечных князю дань даяти и Пскову и всякий работы урочный по той грамоте им знати. А о той грамоте смердьи всей земли смятенье бысть, что они, потаивше грамоти, не потягнуша на свои работы, а псковичем не сведущем о них, како от начала бысть, а они обольстиша князю великому и о том все по криву сказаша. И таковую грамоту смерд исторже у попа из рук и скры. Псковичи же посадиша того смерда на крепости. И оттоле начата, из пригородов приездя и изо всех волостей, обиднии люди бити челом посадником псковским и всему Пскову... Посадники же и весь Псков събраша многыя обиды, их же невозможно исчесть за множество, и написавше грамоты многы обидный и отрядиша послы: посадника Микиту Ларионовича, и посадника Андрея Ивановича, и боярина Андрея Семеновича Рублева, и иных бояр, и с пригородов по два человека, обиднии люди. И ехавше, биша челом великому князю, и поведаша о смерде, что грамоту потаил, "и имеем его и теперь на крепости, и како нам, государь, укажеши о том?" И князь великий, ярым оком възрев, рече: давно ли аз вам о смердах вины отдах? а ныне на то же наступаете?".

Приведенное место разъясняет, кого в Пскове звали смердами и в чем заключалась их вина. Смерды не городское, а сельское население: они живут по Нарове-реке и во всех псковских волостях. Это уездные, волостные люди. Помимо дани князю и Пскову, они обязаны урочными работами. Работы эти были определены исстари. В описываемое время, однако, смерды не исправляли этих работ. Отсюда столкновение, возникшее еще в 1485 г., а может быть, и раньше. Осенью 1485 года псковичи подчинились во всем воле великого князя. Но вскоре затем "некий поп" сделал открытие, нашел грамоту, на которой написаны были обязанности смердов.

Приведенное известие составляет краткий след целой аграрной революции, происшедшей в Пскове в конце XV века. Сторону сельского населения принял великий князь московский. Не помогла псковичам и грамота, найденная "некиим попом", в которой было написано то, чего псковичи будто бы не знали: "а псковичем не сведущем о них, како от начала бысть". Эти последние слова нельзя, конечно, понимать буквально. Псковичи не могли не знать исконных порядков. Найденная попом грамота едва ли могла открыть им что-нибудь новое. Псковичам нужен был повод, чтобы вновь возбудить дело о повинностях смердов, прекращенное подчинением их воле великого князя. Находка "некиим попом" грамоты, которая легко могла быть искусственно подстроена, прекрасно удовлетворяла этой потребности.

Как возникла в Пскове аграрная революция конца XV в., это, по краткости летописного известия, остается не совсем ясным.

Перехожу к вопросу о юридическом положении смердов.

Смерды составляют свободное население. Это совершенно ясно из Русской Правды. Перечислив цены разного вида домашнего скота, которые должны уплачиваться похитителем скота в тех случаях, когда похищенное животное не могло быть возвращено натурой, Правда говорит:

"То ти оуроци смердом, оже платят князю продажю" (III, 56).

Смерд наказывается продажей, а это признак свободного человека, так как рабов князь продажей не казнит.

Так как смерды суть свободные люди, то отсюда, само собой, следует, что они пользуются и всеми правами свободных людей. Не останавливаясь на перечислении этих прав, приведем только те из них, о которых прямо упоминается в древних памятниках.

Смерда, как свободного человека, никто не может наказывать без приказа подлежащей власти:

"Или смерд оумоучать*(67), а без княжа слова, за обиду 3 гривны" (II, 14; III, 103).

У смердов может быть и собственность. Русская Правда говорит о коне смерда, летописи - о его пашне. Дружина Святополка потому возражала против войны с половцами весной 1103 года, что боялась погубить "смердов и ролью их" (Лавр.). Под пашней смердов можно разуметь как собственную пашню смердов, так и ту, которую они имели на арендуемых у землевладельцев землях. Дружина жалеет только о пашне смердов и ничего не говорит о пашне бояр. В этом можно видеть указание на то, что и в это отдаленное время у нас преобладало арендное хозяйство перед собственной запашкой богатых землевладельцев. О порядке древнего сельского хозяйства будем говорить в III т. древностей.

Как свободные лица, смерды несут повинности в пользу государства и с этой целью образуют своеобразные податные единицы. В Новгороде эти податные единицы носят наименование погостов. В новгородских договорах с князьями читаем:

"Кто купец, пойдет в свое сто, а кто смерд, тот потягнет в свой погост".

Смерды платят князю дань:

"Приде Михаил в Новгород по Велице дни, Фомины недели исходяче... и целова крест на всей воли новгородстей и на всех грамотах ярославлих и вда свободу смердом на 5 лет даний не платити" (1229. Карамзин, III, примеч. 327).

Они носят оружие и входят в состав войска:

"И нача Ярослав вой делити: старостам своим по 10 гривен, смердом по гривне, а ноугородцем по 10 гривен, и отпусти я вся домов" (Воскр. 1019).

Здесь смерды различены от новгородцев. Надо думать, что и в Новгороде, как и во Пскове, смерды означали сельских, а не городских жителей, названных новгородцами.

При описании ночного нападения Даниила Романовича на Бельз читаем:

"Боярин боярина брал в плен, смерд смерда, град града" (Ипат. 1221).

Смерды составляют низший слой свободного населения, они живут трудами рук своих и, по общему правилу, занимаются земледелием.

Что касается штрафа за убийство смерда, то на этот вопрос можно ответить только предположительно.

Первая статья древнейшей Русской Правды, перечисляя разные разряды лиц, за убийство которых взыскивалось 40 гривен, не упоминает о смердах. Она говорит, однако, об изгоях, смерть которых оплачивалась 40 гривнами. Изгои же, как увидим ниже, занимали в древнем обществе положение еще более низкое, чем смерды. Это дает основание заключить, что и убийство смердов оплачивалось теми же 40 гривнами.

Такому заключению, по-видимому, противоречат те статьи Правды, в которых определяется вознаграждение за убытки. Убытки собственнику могут быть причинены кражей коня, вола и всякой движимости, а также убийством его рабов. За убийство раба полагается разное вознаграждение, смотря по его пригодности. Староста, кормилица, дядьки оплачиваются 12 гривнами, простой раб - 5-ю.

В относящихся к этому вопросу статьях краткого списка Правды читаем:

"А в сельском старосте княжи и в ратайнем 12 гривне (II, 6). А в рядовници княже 5 гривен, а в смердьи в холопе 5 гривен (II, 7). Аще роба кормилица, любо кормиличиц (12. II, 8). А за княжь конь, иже с пятном, 3 гривне; а за смердей 2 гривне" и т.д. (II, 9).

В Ак. сп. конец 7-й статьи читается иначе: "А в смерде и в хопе 5 гривен". Тут смерд уравнен с холопом. Какому же чтению надо отдать преимущество?

Из предшествующего мы уже знаем, что по московским памятникам XVI в. честь лучших боярских холопов оценивалась в пять раз больше чести свободных крестьян. Поэтому не может представлять ничего невероятного, что по памятникам XI века за смерть княжеского холопа взыскивали не менее того, что полагалось за смерть смерда.

При всем том чтение: "А в смерде и в хопе 5 гривен" возбуждает недоумение. В ст. 6-8 по моему изданию речь идет только о несвободных людях. Список Акад. рядом с несвободными ставит смерда, человека свободного. Почему бы это? Из статей 7-й и 9-й видно, что здесь вознаграждение приводится сравнительно: с одной стороны указано, что получает князь за своих рабов и коней, а с другой, что получает смерд. Писец Академического списка этого не заметил и вместо "а в смердьи холопе" написал: "а в смерде и в хопе". Поэтому надо отдать преимущество списку Археографической комиссии перед Академическим, которым пользовался Калачев в своем издании Правды по четырем спискам.

Принятое мною чтение находит подтверждение и в пространном Троицком списке, где эта статья читается так:

"А за смердии холоп 5 гривен, а за робу 6 гривен" (III. 16).

Суд принадлежит князю, он определяет и штрафы за убытки. Очень натурально, что составителя Правды интересовал вопрос, одной ли мерой мерил князь свои убытки и чужие. Вот почему княжего коня и холопа противополагает он смердьему.

Смерды составляют низший слой свободного населения, но это различие только фактическое; при искусстве и удаче они могут подняться в самые высшие его слои. Летописец говорит, что галицкие бояре князя "Даниила князем собе называху, а сами всю землю держаху". Он перечисляет этих бояр, державших землю. Среди них находим: Судича, попова внука, и Лазаря Домажирича и Ивора Молибожича от племени смердья" (Ипат. 1240).

Еще Рейцем был высказан весьма близкий к правде взгляд на смердов. Он называет их "простолюдинами", но не входит в разбор памятников (36).

Позднейшие исследователи не оценили по достоинству этого верного намека и очень затемнили понятие смерда.

Первый шаг в этом направлении сделан покойным проф. Московского университета В.Н. Лешковым в его сочинении: "Русский народ и государство". Он утверждает, что смерды были люди князя, что они принадлежали только ему, подобно тому, как холопы и закупы принадлежали другим владельцам (157).

Это мнение не отличается определенностью. На языке московских памятников выражение "чьи-либо люди" означает чьих-либо рабов. В каком смысле употребил это выражение автор, остается неясным. Уподобляя смердов князя рабам других владельцев, он, кажется, хочет сказать, что смерды суть рабы князя. Но у него же на следующей странице читаем: "В глазах общества перед законом смерды имели почти все права свободных". Если у них почти (?) все права свободных, то они, надо думать, не рабы. Отсюда, в дальнейшем выводе, получается следующий несогласный с источниками результат: князья не имеют рабов, так как смерды, заменяющие для них рабов частных владельцев, не суть рабы.

Это не совсем ясное мнение доказывается ссылкой на противоположение княжего коня коню смерда и на статью, определяющую одинаковое вознаграждение за убийство холопа и смерда, и словами Яна Вышатича, воеводы Святослава. Два первых доказательства мы разобрали уже выше, а на словах Яна остановимся теперь.

Во время голода в Ростовской волости два волхва, пришедшие из Ярославля на Белоозеро, обманули легковерный народ относительно причин голода, последствием чего были убийство ни в чем не виновных людей. В разгар этой замятии прибыл на Белоозеро Ян Вышатич: обман волхвов для него не подлежал сомнению.

"Ян же, испытав, чья еста смерда (волхвы), и увидев, яко своего князя, послав к ним, иже около ею суть, рече им: выдайте волхвы та семю, яко смерда еста моего князя" (Лавр. 1071).

Вот эти-то слова Яна "смерды моего князя" и легли в основание неясного положения "смерды суть люди князя". Выражение "смерды моего князя" значит "подданные моего князя". Дело, в данном случае, шло о преступлении, совершенном волхвами, и о суде над ними. Подсудность шла по земле и воде. Но если волхвы были подданные не Святослава, а другого князя, это могло вести к некоторым осложнениям. Вот почему Яну и надо было выяснить, чьи подданные волхвы.

Этому объяснению совершенно соответствует и ответ волхвов. Они говорят Яну: "нама стати пред Святославом, а ты не можеши сотворити ничтоже", т.е. мы должны стать на суд самого князя; о возвращении же к князю рабов его или вообще зависимых от него людей здесь и намека нет.

Мнению, высказанному Пешковым, весьма посчастливилось в нашей литературе. К мнению о том, что смерд не низший слой свободных людей, а особый класс, состоящий в некотором ближайшем отношении к князю, примыкает целый ряд наших исследователей.

Проф. Никольский в своем сочинении о началах наследования в древнейшем русском праве дает этой мысли дальнейшее развитие и новую аргументацию. На с. 357 своего труда он говорит, что источники не дают прямого ответа на вопрос о том, кто были смерды. Но это не мешает ему на следующих страницах нарисовать весьма полную картину положения смердов.

Исходя из статьи Правды "о смердьей задници", которую он берет только по одному Карамзинскому списку, а слова "без детей" переводит словами "без сыновей" (356), Никольский заключает, что смерды были люди, обязанные князю и непосредственно от него зависимые.

На следующих страницах он рисует целую картину этой зависимости. Его смерды составляют рабочий безземельный класс. Они поселяются на княжеских землях и, будучи лично свободными, обязаны обрабатывать землю на князя. Они состоят на барщине у князя и работают из-за хлеба. Собственности у них никакой нет, даже движимости им не принадлежат, так как в то отдаленное время, по уверению автора, дом, двор, домашний скот и орудия обработки земли считались принадлежностью земли и составляли собственность князя. Автор совершенно не хочет знать статей Русской Правды, которые говорят о коне смерда и определяют за него иное взыскание, чем за коня князя.

Оба автора не обратили должного внимания на приведенный выше рассказ Псковской летописи, которая знает смердов, не стоящих ни в каких отношениях к князю, кроме отношений подданства.

Проф. Цитовичу принадлежит заслуга правильного объяснения начала статьи "о смердьей задници", неверное чтение которой послужило исходным пунктом всей аргументации Никольского. Но и он не мог освободиться от влияния идей проф. Лешкова. Противоположение княжего коня коню смерда и для него составляет несомненное доказательство особой зависимости смерда от князя. Состояние смерда есть, поэтому, состояние зависимости от князя и личной ему подчиненности; это отношение наймита к хозяину (Исход, мом. в ист. р. пр. наследов. С. 35 и сл.). Но в Русской Правде "княжой тивун" противополагается тиуну боярскому; авторы, мнения которых мы рассматриваем, кажется, не заметили этого противоположения, иначе они должны были бы говорить о такой же зависимости бояр от князя, в какой находились от него смерды. От одинаковой зависимости им бы следовало заключить и к одинаковости социального положения смердов и бояр.

Тесно к Никольскому примыкает проф. Никитский. У него смерд собственности не имеет и живет на княжеской земле (Очерки внутренней истории Пскова, 279).

Проф. Ключевский эти княжеские земли превратил уже в государственные. Он считает смерда государственным крестьянином, жившим на земле княжеской в смысле государственной (Русск. Мысль. 1880. N 1.С. 63).

Слабый отголосок идей Лешкова можно найти даже у проф. Владимирского-Буданова. "Земли общинные, - говорит он, - считались государственными и смерды, их населявшие, были смердами князя". За этим, как доказательство, приводятся слова Яна (Обзор. I, 13 и новое изд. С. 37).

II. Закупы

Пространные списки Русской Правды служат почти единственным источником наших сведений о закупах.

Не дожившее до наших дней и не совсем понятное нам слово "закуп" объяснено в Русской Правде совершенно понятным выражением "наймит":

"Продаст ли господин закупа обель, то наймиту свобода во всех купах, а господину за обиду платити 12 гривен продаже" (III, 80).

Закуп, следовательно, есть наемный человек, наемный работник.

Но почему он называется закупом и что значит это слово?

В старину слово купить означало и наем. А потому, кто хотел сказать, что он не нанял, а приобрел вещь в собственность, тот не ограничивался выражением "я купил", а прибавлял "купил в прок", "в дернь", "в век" и пр. Крестьяне Лужского уезда и теперь нанятые луга называют куплеными, а глагол "покупать, куплять" употребляют в значении найма. Также кубанские казаки говорят: "купил землю на три года", и "на вечно землю купить нельзя". Под куплей они тоже разумеют - наем, сдачу земли в аренду.

Закуп и закупной человек (именно такое выражение встречаем в Кар. сп. 70) обозначает, следовательно, наемного человека в противоположность собственному обельному холопу*(68).

Закуп получает от господина за свой труд плату:

"Но еже дал ему (закупу) господин плуг и борону, от него же (от господина) купу (вар. копоу, денежная плата, груда, куча, копить, купить, купец) емлеть, то то погубивше платити" (III, 74).

Наемные рабочие и теперь нередко получают заработную плату вперед. В наказе в Екатерининскую законодательную комиссию от иноверцев-вотяков Казанского уезда читаем: "А которые люди нанимаются из своей воли в работники на срок, со взятием наперед заработных денег, до сроку не отойти, разве с согласия хозяина". То же делалось и в старину. В этом смысле и надо понимать выписанное выше место из ст. 74. Если господин продает наймита в рабство (выдав его обманом за своего холопа), то проданный получает "свободу во всех купах", т.е. освобождается от обязанности уплатить или отработать взятую вперед плату.

Закупа Русской Правды нет основания приравнивать к кабальному холопу. Кабальный холоп служил за проценты с занятого капитала; закуп же служит за наемную плату и погашает свой долг работой, если берет плату вперед.

Статья 143 пространной Правды не упоминает о закупе, но, конечно, говорит о последствиях нарушения договора найма услуг со стороны работника:

"Вда цену (привожу из сп. Мус.-Пуш. вместо: "а в дачь" Тр.) не холоп, ни по хлебе работять, ни по придатъце; но оже не доходят года, то ворочати ему милость; отходить ли, то не виноват есть" (III. 143).

Перед приведенной статьей в Правде помещены три статьи, в которых указаны способы установления рабства. В этой следующей за ними, наоборот, указаны случаи, которые не должны вести к рабству. Эти случаи имеют в виду рабочих, нанимаемых на определенный годовой срок и получающих вперед годовую плату. Плата эта дается или натурой (хлебом и каким-то придатком к денежной наемной плате) или деньгами (вда цену). Кто получил плату (цену) вперед, тот не делается рабом, а должен или отходить свое время или возвратить милость*(69).

Условие, в силу которого выданная цена погашается годовой работой, показывает, что здесь речь идет не о займе, так как не всякий же заем может погашаться годовой работой, а о вперед данной плате наймиту, которая соответствует ценности годовой работы, а потому и погашается ею.

Закуп имеет свою собственность и сам отвечает за убытки, причиненные его действиями нанимателю:

"Аже оу господина ролейный закуп, а погубить войскии (вар. воинский, свойский) конь, не платити ему (III, 73).

Но еже дал ему господин плуг и борону, от него же купу (вар. копоу) емлеть, то то погубивше платити (III, 74).

Аже ли господин его отслеть на свое орудье, а погибнет без него, то того ему не платити" (III, 75).

Общий смысл статей совершенно понятен. Они говорят об ответственности закупа за нерадение, причинившее убытки хозяину его. Поэтому, если убыток причинен в отсутствие закупа, происшедшее не по его вине, он не отвечал.

Но первая статья (73) представляет значительные трудности.

Ролейный (рало - соха, ролья - пашня) закуп есть наемный сельский рабочий. Но что значит войский конь?

Допустим, хотя это и трудно, что "войский" значит "воинский" (трудность же такого допущения состоит в малой вероятности, чтобы в XIII веке у нас обособились уже кавалерийские лошади от упряжных); остается непонятным, почему закуп, погубив своим небрежением такого коня, не платил убытков. Объяснение г. Ланге (он не платил потому, что сельскому работнику не следовало поручать наблюдения за кавалерийской лошадью, 189) представляется слишком искусственным.

Остается второе предположение, по которому вместо "войский" надо читать "свойский", т.е. свой конь, принадлежащий закупу*(70). Хотя та же статья говорит, что закупы получали даже бороны от нанимателей, но допустим, что между ними могли быть и такие, которые подряжались на сельские работы на своих лошадях. Что будет значить, что закуп не платил, погубив свою лошадь своим небрежением? Что он не платил нанимателю за пагубу своей лошади, это само собой разумеется, потому что лошадь не хозяйская, а его, и об этом нечего было и упоминать в статье, имеющей предметом убытки нанимателя. Но от пагубы лошади, на которой наймит подрядился работать, мог возникнуть убыток для нанимателя: утратив или (что то же) тайно продав свою лошадь, наймит не вспахал поля вовремя и тем причинил нанимателю убыток. Освобождался ли он от вознаграждения за такой убыток? Это очень трудно допустить. Таким образом, и при этом втором предположении рассматриваемое правило остается не вполне ясным.

Следующие две статьи говорят об утрате хозяйского скота без вины и по небрежению закупа и не представляют никаких трудностей.

"Аже из хлева выведут (домашний скот), то закупу того не платити (III, 76).

Но же погубить на поли и на двор не вженеть и не затворить, кде ему господин велить, или орудья своя дея, а того погубить, то то ему платити" (III, 77).

Пять приведенных статей дают весьма полную картину экономического положения закупа. Это бедные люди, которые ни плуга, ни бороны не имеют. Весь рабочий припас получают они от нанимателя, живут в его дворе, пасут его скот, и исполняют всякие его поручения ("аже ли господин его отслеть на свое орудье"). Такие наемники если берутся для пашенных работ, носят наименование ролейных закупов.

Статья 77 упоминает о "деле закупа": если закуп погубит господский скот, делая свое дело ("орудья своя дея"), то платит убытки. Под делом закупа можно понимать все то, к чему он был обязан, как работник. Он портил, например, хозяйскую скотину во время господской на ней работы, и, конечно, платил убытки, если был виноват в небрежности. Проф. Беляев слишком уже много прибавляет своего к источникам, когда утверждает, на основании выражения "орудья своя дея", что закупы жили своими семьями, работали на себя господским скотом и платили убытки, если повреждали скот на этой своей работе (Крестьяне на Руси, 15). Если принять это толкование, то окажется, что закуп отвечал за повреждение скота на своей только, а не на господской работе, что невозможно.

Как свободный человек, закуп заключает договоры и имеет право иска даже против нанимателя:

"Идет ли (закуп) искать кун (занять денег), а явлено ходить (т.е. не убежал тайком, а явно пошел; это выражение опять показывает, что закуп живет во дворе нанимателя), или ко князю или к судиям бежить обиды деля своего господина (здесь употреблено выражение "бежит", так как от обид господина, напр., побоев, действительно надо было бежать); то про то не робят его, но дати ему правдоу" (III, 72).

Явный уход со двора господина для займа денег и даже побег для принесения на него жалобы не ведут к рабству: "про то не робят его". Знаменательная статья! Из нее надо заключить, что наниматели пользовались всяким случаем, чтобы обратить наймита в обельного холопа. Потребовалось оказать закупам защиту. Княжеский суд дает им эту защиту.