Статья 26

А в смерде и в холопе^[31] 5 гривен.

П ереводы

Und fiir einen Bauer und fiir einen Knecht 5 Grivna (Ew.).

За земледельца и холопа 5 гривен (Пл.).

Und bei einem Bauernsklaven 5 Grivna (G.).^[32]

А за убитого смерда или холопа 5 гривен (К.).

Комментарии

Болтин определял смерда: „Земледелец и всякий, упражняющийся в черной работе. Хотя земледельцы были свободны... но не могли пользоваться всеми правами и преимуществами людей свободных... поелику они добровольно низвели себя в состояние недостойное, низкое для свободного человека... Свободные... земледельцев, яко в презри­тельном, по их мнению, промысле или ремесле упражняющихся, назвали смердами, т. е. подлыми, низкими людьми".

Карамзин: „Имя смерд означало... крестьянина и чернь, т. е. простых людей, не военных, не чиновных, не купцов [К. разумеет Лавр, лет. под 1103 и 1096 гг., — Б. Р.]... Вероятно, что имя смерд произошло от глагола смердеть... Смерды были свободные люди и ни в каком слу­чае не могли ровняться с холопами; здесь говорится не о смердах, а об их рабах" (II, прим. 67).

Полевой возражал и объяснял: „Неужели раб ценился наравне со смердом? Почему же нет? Людины, купцы, огнищане отличались.

а смерд мог считаться наряду с рабом... У франков полагалось 200 су за простого франка, 100 за туземца Галлии, владетеля земли, и 45 за туземца Галлии податного человека или пахаря чужой земли (не раба, однако ж, но un cultivateur ou cultivateur de la propriete d’un autre); в Англии за тана платили 1200 шиллингов, за керля или серля 200 шил­лингов ... Керли не были рабы, но так называвшиеся иначе, ■ villani и bordarii. Вот наши смерды! (ceorls)"(II, с. 156, прим.).

Рейц, отмечая, что „не всякий мог быть владельцем земли", рас­суждал: „Класс отпущенников, вероятно, значительно умножил число сих бездомовных.

Каченовский: „Понятие о смердах и самое их название при­шло к нам из-за Балтийского моря, из земли вендов, покоренных немцами. К рабам в Германии причисляются у Гейнекция sclavi, smurdi (Elem. Jur. Germ., I, 25). У Дюканжа: smurdus, servus g-lebae, homo ma­nus mortuae, a Slav, voce smart, mors. Ясно отчего и крепостные акты на смердов назывались во Пскове мертвыми грамотами". „Смерды, как рабы, не могли владеть холопами" (Вести. Европы, 1829, VII—VIII, с. 276 и 285).

Диев название „смерды" производил „от греч. cp.efSua лишаю, т. е. лишенные земель; то же значит и полагал, что „собственной земли

они не имели и селились на чужих, за что платили владельцам земель дань, установленную законом, имев право оставить землю и поселиться на другой" (Русск. ист. сб., с. 52).

Мацейовский вслед за Шафариком (Слав, древн., 1, с. 47) производил „смерд" от азиатского ,,merd“, муж, и считал, что „смерд" у русских, smard у поляков, smurd, zmurd над Лабой означает „рожден­ный от (с, из) мерда". По его мнению на Руси и в Польше смерды — княжеские, сидящие на княжеских землях, лично свободные люди, отлича­емые в статутах и летописях от холопов (Русская Правда, Летопись Нестора, привилей Болеслава Храброго, в котором дается Тынецкому монастырю две деревни, одна с невольниками, другая cum smardonibus).

У славян „над Лабой, у псковитян и на Литве смерды составляли даже род рыцарства"(Grimm.

Соловьев считал невозможным точное определение смерда? „в противоположность князю все остальное народонаселение носило название смердов. В Русской Правде все княжеское, княжие люди, кня­жая собственность постоянно противополагается смердьему. Но как в названии мужа и дружины, так и в названии смерда мы не можем с самого начала искать точности, определенности; смерд означал простого человека, и следовательно это название могло употребляться относительно ко всякому высшему разряду; так смерд противополагается мужу кня­жому; так сельское народонаселение, под именем смердов, противопо­лагается городскому" (I, 239).

Богдановский считал 5 гривен „ценой" „за убийство лиц несво­бодных": „это количество нарушает, повидимому, то общее положение, что основное количество пеней, выкупов и продаж в Р. Пр. есть 3. Для объяснения этого числа (5) должно воспользоваться одним положением в позднейших списках Правды, где сказано, что за холопа платится 5, а за рабу б гр.“. „Смерд, т. е. принадлежащий к бедному классу земле­дельцев, в этом случае сравнивается с рабом, вероятно, потому, что фактически его состояние близко подходило к рабству. В то время зависимое положение человека делало его фактически как бы рабом того, от кого он зависел по своему занятию". „Без всякого сомнения, как вира за убийство свободного человека... шла на вознаграждение законных мстителей... так и цена жизни рабов, урок уплачивался их господам..." (с. 27 и прим.).

Ланге подкрепил это положение: „Если бы только 5 гривен пени назначалось за убийство смерда и холопа, то на каком основании за похищение последнего взыскивали 12 гривен [А, 29]? Не могла же кража считаться выше лишения кого-либо жизни?., тот, кто давал холопу средства к побегу от своего господина, платил последнему 5 гр.

Леш к о в, отрицая за холопом характер вещи, подчеркивал, что .„в целом составе Р. Пр. мы не находим ни одного предмета владения, ни одной вещи, которые были бы оценены так высоко в 5 и б гривен. .Жизнь раба дешевле жизни свободного, но дороже для общества всякой вещи". Сопоставляя ст. 26, 28, 33 Кр. Пр. и 90, 78, 45 Пр. Пр., Лешков заключал, что „смерды были люди князя, могли быть только у князя, подобно тому, как холопы и закупы принадлежали другим вла­дельцам. Может быть, то были военнопленные, поселенные на землях князя или казны, как впоследствии в Новгородской земле" (Р. народ, с. 154—157).

В е д р о в называл 5 гривен вирой: „Иногда вира возвышалась до 80 гри­вен, в других же случаях при убийстве лиц менее значительных она понижалась до 5 гривен". „Меньшая пеня... следует за убийство рядо­вича и за убийство смерда. Эти лица принадлежали к разряду земле­дельцев, но... резко отличались друг от друга". Сопоставляя ст. 26 со ст. 33 Кр. Пр. и ст. 90 Пр. Пр., Ведров приходил к заключению о „безусловной зависимости смерда от князя": он „мог быть мучим и подвергаем телесному наказанию" „по княжому слову", „был лицом вполне бескапитальным, у которого ничего не было своего, так что и соха, борона и тому подобные земледельческие орудия... принадле­жали князю. Сравнительно с этим вполне зависимым положением смерда, сидящего на княжеской земле и обрабатывающего ее княжескими оруди­ями, положение рядовича...

И. Беляев выходил из затруднения, связанного со ст. 26 и 29 иначе: „За увод раба платилось... более, чем вдвое" — „это показывает, что русское общество того времени смотрело на раба, как на вещь. Убийство раба не могло принести никому пользы, следовательно, не могло быть часто, — напротив увод раба приносил большую или меньшую тому, кто уводил, следовательно это преступление совершалось чаще, а следо­вательно должно быть наказываемо строже" (Лекции, с. 239).

Мрочек-Дроздовский полагал, что чтение „смердий" оправды­вается большинством списков Пр. Пр., в частности Троицким и Сино­дальным. Но это не холоп, принадлежащий смерду: „все относящееся к земледелию, как обычному занятию смердов, называлось смердьим", „отсюда самым естественным названием пашенного холопа [в противопо­ложность холопам-ремесленникам] является смердий холоп" (Исслед., вып. II, с. 281—282).

Ленин считал смерда крестьянином. Сравнивая отработки крестьянина XX в. с кабалой смердов Киевской Руси, Ленин писал: „И «свободный» русский крестьянин в 20-м веке все еще вынужден итти в кабалу к сосед­нему помещику — совершенно также, каквіі-м веке шли в кабалу

«смерды» (так называет крестьян «Русская Правда») и «записывались» за помещиками!" (Ленинск, сб., IV, с. 237). О дальнейшей судьбе смердов В. И. Ленин высказывался несколько раз: „Отработочная система хозяйства безраздельно господствовала в нашем земледелии со времен Русской Правды" (Соч., III, с. 242). Наличие крепостных смердов В. И. Ленин признавал уже в IX в. „И крепостничество и капитализм гнетет рабочего и стремится удержать его в темноте. Но крепостничество может удержать и веками держит миллионы крестьян в забитости (напр., в России с IX по XIX век; в Китае еще больше столетий). А капитализм не может удержать рабочих в неподвижности, сонности, забитости, темноте" (Соч., XVII, с. 514).

Сергеевич не находил „ничего удивительного" в том, что „за смерть княжеского холопа взыскивали не менее того, что полагалось за смерть смерда": „по московским памятникам XVI в.

Владимирский-Буданов видел здесь только „прикрепленных смердов", которые „были многочисленны уже в древнейшее время: Р. Правда древнейшая уравнивает штраф за убийство холопа и смерда" (Обзор, с. 36).

Грушевский первоначально предпочитал чтение: „а за смерд и холоп" — и считал, что термин „смерд" употребляется в трех смыслах: 1) горожане, 2) в более тесном смысле — „все сельское свободное насе­ление, обладающее движимым и недвижимым имуществом", 3) в еще более тесном смысле — „люди несвободные, крепкие земле, близкие к положению холопов". Различие между двумя последними смыслами автор видел в указании Р. Пр.: одни смерды „платят князю продажу", другие не платят и „фигурируют рядом с рабами" (Очерк, с. 355). Позднее автор отказался от признания последней категории смердов, считая ее маловероятной (с. 318).

Максимейко апеллировал к вероятности: „было бы невероятно, 'чтобы составитель Р. Пр. пропустил смердов": „случаи убийства смер- -дов... встречались в судебной практике гораздо чаще, чем исключи­

тельные случаи убийства ябедника, повара, мечника и др.“, — а Владимир­скому-Буданову возражал: „уравнение платы за голову смерда и холопа не служит доказательством, что те и другие лишены свободы. Р. Пр. за убийство боярского тиуна, должность которого часто исполнялась холопами, назначает такой же штраф, как и за убийство купца, но от­сюда не следует, что купцы несвободны" (Мним, архаизмы, с. 135—136).

Романов, указывая, что статья эта стоит в ряду норм, специально имеющих в виду княжие интересы и княжих людей (смердов в узком смысле слова), возражал Сергеевичу, что „рядович и холоп, — поня­тия, только отчасти друг друга покрывающие"; напр., холоп, бывш. закуп бежавший, дети холопьи, тиун без ряду и т. п. — холопы заведомо без всякого ряда, заведомо не рядовичи: о них-то и идет речь в ст. 26. „Скорее возникло бы недоумение по поводу того, что за смердьего холопа положено столько же, сколько за княжеского" (Изв., с. 32).

Пресняков возражал Сергеевичу: тексты „знают слово рядовичь только в значении низшего агента хозяйственного или административного управления. Устранив холопа, как «смердьего», мы устраним из статьи [26] княжого холопа". Считая существенным „факт взыскания за смерда та­кого же вознаграждения князю, как за холопскую рабочую силу", Пресня­ков предостерегал против „поспешного" заключения, что „смерд — рабочая сила княжого хозяйства и, стало быть, сидит на княжой земле", как „упреждающего историческую эволюцию": „хозяйственную связь смердов с княжим двором осторожнее представлять себе основанной не на поземельных отношениях, а на системе повинностей, которыми они тянули к княжому хозяйству, и которая стала источником и исход­ным пунктом позднейшего окняжения их земли" (Княжое право, с. 292 сл.).

Самоквасов относил эту статью тоже к „смердам — в тесном смысле слова", но называл их „земледельцами рабского состояния кня­жеских сел" и противополагал „смердам-горожанам", за которых пла­тилась вира 40 гривен, а не частное вознаграждение в 5 гривен (с. 286).

Павлов-Сильванский возражал Сергеевичу, что его чтение „недопустимо: 1) потому что, если бы слово «смердьи» имело значение прилагательного, тогда бы за ним не было предлога «в» (в смердьи в холопе; повторение предлога «в» указывает, что здесь соединены два имени существительных); 2) потому что странно допустить назначение особой виры за смердьего холопа, когда не указано виры за смерда, и когда холопы у смердов должны были быть во всяком случае редким явлением". „Сводная Р. Пр. не упоминает о смердьих холопах, говоря обстоятельно о холопах татях" (ст. 46).— 5 гривен—„одинаковая вира как и за холопа" (с. 224).

Гетц, разделяя толкование Сергеевича, опирался на ст. 16 Пр. Пр., где смердий холоп „отделен" от „княжих слуг" статьей (по Сергеевичу)

„тако же и за бояреск“ и новой статьей о ремесленнике: следовательно, „автор ст. 13 [А, 11—13] во всяком случае рассматривал смердьего холопа, не как княжеского", следовательно, и „смерд означает крестья­нина вообще, а не специально княжеского крестьянина". Вопреки своему же требованию не переносить осмыслений Пр. Пр. на Кр. Пр., Гетц здесь считал „вероятным", что и автор ст. 26 Кр. Пр. „смотрел на крестьянина, в частности смердьего холопа, так же, как автор Пр. Пр.“ (II, с. 239—240).

Максимейко видел здесь смерда и холопа и объяснял чтение Арх. сп. „небрежностью переписчика, случайно присоединившего союз «и» к предшествующему слову". Соображение Павлова-Сильванского относительно предлога „в" поддержано примерами: „а во княжи тивуне", „а в сельском старосте", „а в рядовнице княжи". Однако здесь могло быть и „сознательное" отступление „от подлинника": „переписчика смущало назначение одинаковой платы за убийство холопа и смерда", „он мог заметить, что Р. Пр. различает коней князя и смерда", и решить, что „то же самое различие имело место и по отношению к рабам": „предшествующая 22 ст. [А, 25] определяет ответственность за рядовича княжа, значит ст. 23 [А, 26] имеет в виду частновладельческого рядовича, т. е. холопа, принадлежащего смерду". Максимейко и считал „очевид­ным", что здесь „речь идет о смердах и холопах, стоявших вне княже­ского хозяйства и подчиненных частным лицам [в противоположность княжеским — рядовичам]". Вообще, „начиная со ст. 23 [А, 26] автор Кр.Пр. переходит в область частновладельческих зависимых отношений. В этой области дифференциация служилых людей проявляется в более слабой степени, чем в организации княжеского хозяйства... В отноше­нии смердов не указывается никаких различий. Что же касается холопов, то различаются простые рабы и рабы-кормилицы, а также кормиличицы" (ст. 27) (Опыт, с. 210—211 и 133—134).

Юшков поясняет „прямой смысл" этой статьи: „за убийство смерда уплачивается столько, сколько за холопа, т. е. 5 гривен, и, следовательно, в 8 раз меньше, нежели за убийство всякого свободного человека, в том числе и изгоя, и в 16 раз меньше, чем за убийство наиболее близких к князю людей, напр., огнищанина и конюха". 5 гривен — не урок: „предположение о существовании особых уроков, крайне увеличи­вающее и без того сложную и запутанную карательную систему Р. Пр., не подтверждается содержанием других ее статей: Р. Пр. знает виру, вознаграждение ева носіт на гору" (Пат., 1911, с. 118 и Новг. I, с. 84) (Феод, отн.', it. 131). .;

Романов подытоживает аргументы против „смердьего холопа" Арх. сп., какие, можМэ ^іайти „в пределах текста Кр. Пр.“: „1) выпадение оценки кня'жеского холопа (раз рядович — не холоп); 2) выпадение оценки жизни смерда, ..при наличии оценки княжеского коня наряду со смердьим в ст. 28; 3) невыдержанность параллелизма в цифрах оценки смердьих и княжих людей и имущества (уравнение холопов и различение коней — 3 и 2 гривны); 4) нарушение сплошного ряда оценок княжих людей и имущества в ст. 19—28, причиняемое вторжением в этот ряд ст. 26, тогда как ст. 27, несомненно, имеет в виду рабу-кормилицу княжую, а не смердью; 5) отмеченное уже необычное повторение предлога «в»“ (Уч. пос., с. 50—51).

Любимов посвятил статье 26 специальное исследование и принял чтение Ак. сп. „а в смерде и в хопе" („или вернее — а в смерде и в холопе"), „как более древнее", поскольку Ак. сп. „имеет более древние черты и ближе к оригиналу, чем Археографический". Как и Пав- лов-Сильванский (см. выше), Любимов отмечает второе „в" как лишнее, если бы здесь речь шла об одном предмете. Для одного предмета имеем в Кр. Пр. одно „в“: „а в ездовом княже", „а в княжи тивуне", „а в рядовници княжи", второй же предлог „в" встречаем только там, где речь идет о нескольких предметах: „а в сельском старосте княжи и в ратайнем", „а в огнищанине и в тавунеце и в мечнице", „а в голуби и в куряти" и др. Таким образом чтение Арх. сп. „а в смердьи в холопе" „получилось уже по­том, в результате порчи текста"; „возможны были такие изменения" в слит­ном тексте: „авъсмердѣивхолопѣ"— „авъсмердеихолопѣ"— „авъсмердьив- холопѣ", или, принимая во внимание взаимную замену в новгородском говоре „ѣ“ и „и" (очень заметную в Арх. сп.: клитѣ вм. клѣти, тиунѣцѣ вм. тиуницѣ): „авьсмердѣивхолопѣ"— „авъсмердиивхолопѣ" — „авъсмердь- ивхолопѣ". Сомнение, возбуждаемое чтением Ак. сп. „в хопе", Любимов снимает указанием на характерность подобных описок для Академи­ческой летописи в целом: „пожити"вм. „положити", „Водимир" вм. „Володимир"; к тому же слово „хоп" вм. „холоп" встречается и в не­которых пространных списках (см. „Историк-марксист", 1938, V, стр. 156—161). Попытка Дьяконова (Очерки, с. 101) читать в Ак. сп.: „а в смердѣи хопѣ“ (без „в"), представляя „явную натяжку", вместе с тем не находит себе опоры в самом Ак. сп.: „слово смердѣи встре­чается в этом списке, но не в предложном, а в винительном падеже"

(см. ст. 28 Кр. Пр.: „а за княжь конь ... а за смердѣи 2 гривнѣ") (с. 66 сл.), Греков полагает, что после статьи Любимова „спор может считаться законченным в пользу чтения „в смерде и в холопе" (Киевск. Русь, с. 132. прим.). „Насколько можно судить по очень скудным и неясным данным Правды, смерд едва ли входил в состав челяди так, как холопы и рядовичи. Смерд может работать на барском дворе и в барской усадьбе,, в барском хозяйстве вообще, но он не теряет своих специфических признаков непосредственного производителя, владеющего средствами производства, хотя иногда и не всеми необходимыми для ведения само­стоятельного хозяйства". Для времени Пр. Яр., „смерд существует в барском хозяйстве рядом со старой челядью, надо думать, в зна­чительной степени, подчиняясь режиму, созданному здесь очень давно. При этих условиях и на смерда иногда распространялись черты, харак­терные для челядина, значительно роднившие его с положением патри­архального раба" (Киевск. Русь, с. 103—104).

Тихомиров тоже толкует термин „смердии холоп" как возникший из текста Кр. Пр. „при нераздельном чтении" слов: „въ смердъи въ хо(ло)пѣ“; а обозначает этот термин „вовсе не холопа, принадле­жавшего смерду, а холопа, работавшего на пашне, подобно смерду, в отличие от ремесленника, упомянутого в той же статье" (ср. выше, с. 174, Мрочек-Дроздовский) (Исслед., с. 201).

Романов считает новостью Правды Ярославичей самое включение смерда в круг лиц, защищаемых домениальным уложением (ст. 19—28); и связанное с этим отражение борьбы вокруг смердьего вопроса, как вопроса политического, находит в летописании (Лавр., под 1071, 1103 и 1111 гг.). См. ниже, с. 203. [5. P.J.

Обнорский: „Чтение данной статьи, видимо, может быть признано первоначальным с трактовкой понятия о ксмердьем холопе». Ср. боль­шинство списков Пространной Правды, говорящих именно о ссмердьем холопе». Статья в первичном тексте могла звучать: «а в смердии холопе 5 гривен». Это чтение собственно, с устранением повторенного пред­лога