Положение смердов

B отечественной исторической науке еще на ранних этапах изучения Древней Руси утвердилось мнение о том, что смерды представляли собой сельское несвободное на­селение.

Оценивая смердов как группу зависимого населения, в историографии был поставлен вопрос о принадлежнос­ти смердов.

ѣ

П. Цитович (Исходные моменты в истории русского пра­ва наследования. Харьков, 1870), Б. Романов (Смердий конь и смерд//Известия Отдела русского языка и сло­весности Академии Наук. Т. XIII, кн. 3. СПб, 1908) — считали, что смерды были группой сельского населе­ния, находившейся, прежде всего, в особых отношени­ях K князю.

Свое мнение о смердах как людях князя эти ученые основывали: 1) на статье Русской Правды, по которой имущество умерших смердов, не оставивших после себя сыновей, отходило к князю; 2) на статье Русской Прав­ды, обеспечивавшей смерду специальную защиту со сто­роны князя; 3) на статье Русской Правды о коне и борти князя и смерда, дающей представление о слитности иму­щества смерда и киязя; 4) на летописном рассказе о голо­де в Ростовской волости и о восстании, организованном волхвами-смердами, и воспроизведенных летописью сло­вах Яна Вышатича, где смерды называются смердами князя («Ян же испытав, чья еста смерда, и увидев, яко своего князя, послав к ним, иже около ею суть, рече им: «выдай­те волхвы та семо, яко смерда еста моя и моего князя». Лаврентьевская летопись, под 1071 г.).

Об особых отношениях смердов к князю говорит и требование, предъявленное Ростиславичам от имени дру­гих князей на Уветическом съезде о выдаче холопов и смердов: «и холопы наши и смерды выдайте». Если речь шла об освобождении пленных холопов и смердов, та не­понятно, почему не были упомянуты другие группы, на­пример княжеские бояре и дворцовые слуги, горожане и т.д., которые, несомненно, также входили в состав на­родного ополчения и также могли попасть в плен.

Считая смердов людьми князя, ряд ученых тракто­вали отношения смердов к князю как отношения поддан­нические. В. И. Сергеевич утверждал, что выражение «смер­ды моего князя» означает «подданные моего князя» (Русские юридические древности. Т. II. С. 212.). B ука­занной летописи речь шла о преступлении, совершенном волхвами, и о суде над ними. Подсудность шла по земле и по воде. Ho если волхвы были подданные не Святослава, а другого князя, это могло вести к некоторым осложнени­ям. Вот почему Яну и надобно было ВЫЯСНИТЬ, ЧТО ВОЛХ­ВЫ — «подданные». Как полагал Сергеевич, его объясне­ние находило подтверждение в ответных словах волхвов: «Нами стати пред Святославом, а ты не можеши сотвори­ти ничтоже», что означало «мы должны стать на суде самого князя».

Ho эти выводы вызвали возражения. А. E. Пресня­ков убедительно отвел соображения Сергеевича, указав, что понятие подданства вообще нелегко установить для Древ­ней Руси, но когда хотели выразить то, что Сергеевич называл подданством, то употребляли выражение «люди», а не «смерды».

To, что особые отношения смердов к князю не совпа­дали с отношениями подданства, может быть установлено и на основании многих статей Русской Правды. Прежде всего, обратим внимание на то, что почти все постановле­ния о смердах (статьи, устанавливающие штраф за убий­ство смердов, за их муку без княжа слова, за кражу.смер- дьего коня, за кражу скота) содержатся в Правде Ярославичей. Известно, что этот памятник имеет весьма однородный по своему существенному содержанию харак­тер и в основном рассматривает преступления, нарушаю­щие княжеские интересы, направленные против так или иначе близких князю людей. Таким образом, самим со­держанием памятника смерды поставлены в ряд княжес­ких близких или зависимых людей: они упомянуты ря­дом с княжескими холопами; смердий конь упоминался наравне с княжескими конями; запрещение мучить смер­дов стояло рядом с запрещением мучить и огнищан; воз­награждение, взыскиваемое за убийство смердов или за их муку, или за смердьего коня отходило князю.

Данные, так сказать, систематического толкования памятника подтверждались и содержанием самих статей. Так, статья «А за княжь конь, иже с пятном 3 гривны, а за смердьей 2 гривны» позволяет предполагать, что оба коня (и княжеский и смердий) находились в одном стаде в пределах княжеского хозяйства, так как конь меченый (с пятном) противополагался коню немеченому.

He чем иным, ,как особыми отношениями смерда к князю, нельзя объяснить возникновение статьи, устанав­ливавшей особое вознаграждение за муку смерда без кня­жа слова, т. e. без его согласия, и статьи о праве князя на имущество смерда, не оставившего после себя сыновей. В. И. Сергеевич пытался истолковать эту статью в том смысле, что ею устанавливалось право князя на всякое имущество подданного, оказавшееся выморочным в зем­ле-княжении, и считал, что эта норма была заимствована из византийского законодательства (Эклоги). Ho необхо­димо отметить, что византийское право о выморочном иму­ществе в целом крайне мало соответствует содержанию статьи Русской Правды о смердьей заднице.

Ho приведенные выше доводы о действительном су­ществовании особых отношений смердов к князю, строго говоря, достаточны лишь для того, чтобы доказать суще­ствование определенной группы смердов, находившейся B особых отношениях к князю. Считать на этом основании всех смердов людьми князя нет данных. Тем более, что, как известно, в Новгороде и в Пскове власть князя над смердами была ограничена, там принимались решитель­ные меры к тому, чтобы смерды не попадали в зависи­мость от князя: условие «закладников ти, княже, не при­нимали, ни смерда, ни купчины» являлось обычным в договорах, заключавшихся Новгородом со своими князь­ями.

B противовес мнению о смердах как о людях князя

В. О. Ключевский считал, что смерды, живя на государ­ственных землях, являлись как бы государственными кре­стьянами. Эта точка зрения не может быть принята, прежде всего, потому, что, в наших источниках вообще нет ника­ких указаний на то, что в Древней Руси некоторые земли считались государственными.

Мнения о смердах как людях князя или как о госу­дарственных крестьянах оспорены также косвенными и прямыми свидетельствами о существовании групп смер­дов, находившихся в рсобых отношениях к дружинни­кам, к местным землевладельцам и к церкви. Одно из таких указаний дает летописный рассказ о Долобском съезде 1103 г. Приведем этот рассказ по Лаврентьевской летописи, отразившей лучше других первоначальный текст: «Бог вложи в сердце князем Рускым Святополку и Володимеру и снястася думати на Долобьске; и седе Свя- тополк со своею дружиною, а Володимер с своею в еди- номь шатре. И почаша думати и глаголати дружина Свя- тополча: «Яко негодно ныне весне ити, хочем смерды погубити и ролью их». И рече Володимер: «Дивно ми, дружино, оже лошадий жалуете, ею же кто ореть; а сего чему не промыслите, оже то начнеть орати смерд, а при­ехав Половчин ударить и стрелою, а лошадь его поиметь, а в село его ехав иметь жену его и дети его, и все его именье, то лошади жаль, а самого не жаль ли». И не могоша отвещати дружина Святополка».

Из рассказа видно, что Святополк и Владимир были единодушны в своем намерении идти походом на полов­цев (мысль о походе «бог вложи в сердце князьям рус­ским Святополку и Владимиру») и предполагали для по­хода произвести набор смердьих коней. Ho княжеская дружина (по Лаврентьевской летописи — Святополка, по Ипатьевской летописи — и Владимира) решительно вос­противилась, не желая отвлекать смердьих коней от паш­ни. Между князьями и дружиной произошел настоящий конфликт. Святополк, по-видимому, потерял надежду переубедить свою дружину, крайне упорно защищавшую коней смердов от набора и, следовательно, от погубления смердьей пашни, и только красноречие Владимира сломи­ло ее упорство. Ho из рассказа видно, что, хотя доводы Владимира и были убедительны, дружина согласилась с ним скрепя сердце («и не могоша отвещати дружина»).

Обращает на себя внимание тот факт, что Владимир, убеждая дружину, не прибег к обычным в таких случаях указаниям на чувство долга, на требования военной дис­циплины и на любовь к родине.

Обратим внимание на то, что и Святополк и Влади­мир почему-то должны были считаться с мнением дружи­ны именно по вопросу о наборе смердьих коней. Этот мо­мент Долобского съезда вряд ли следует считать совещанием с дружиной: вопрос предрешен, ясна необходимость набо­ра. Из рассказа видно, что дело не в том, чтобы убедить дружину в целесообразности предпринимаемой меры, а чтобы заставить ее дать согласие на набор. При этом вид­но, что дружина не соглашалась дать согласие на произ­водство набора смердьих коней не столько потому, что предвидела потерю конской силы в походе, сколько пото­му, что не желала гибели смердьей пашни, смердьего хо­зяйства. Летопись содержит определенные указания, что не соображения государственного характера руководили дружиной при нежелании ее согласиться на набор смердь­их коней, а, конечно, личная заинтересованность в смер­дьей пашне и вообще в смердьем хозяйстве.

Перечень сведений о существовании смердов, нахо­дившихся в особых отношениях не ТОЛЬКО K князьям, HO и к дружине, дополняется сведениями о передаче смердов церковным учреждениям вместе с землей, на которой они сидели. Например, по грамоте Изяслава Мстиславича смер­ды передавались в распоряжение Пантелеймоновского монастыря.

Таким образом, имеются разнообразные сведения, подтверждающие существование смердов, находившихся в особых отношениях не только к князю, но и к дру­жинникам, вотчинникам и даже к церковным учреждени­ям.

Основным моментом, определявшим положение смер­дов, являлся особый характер их отношений к князю, к «государству» (к Великому Новгороду и Пскову) и к вла­дельцам. Причем, несмотря на различие властителей над смердами, характер этих отношений, этой зависимости был в значительной степени одинаков.

Устанавливая характер данной зависимости, исследова­тели сделали вывод о ее частноправовой сущности. П. Цито- вич, например, объяснял происхождение зависимости смер­дов из отношений поземельных. Против попытки объяснить зависимость смердов исключительно поземельными отно­шениями энергично возражал А. E. Пресняков. Он указы­вал на то, что свидетельства о смердах, с одной стороны, не говорят об их сидении на княжеской земле, и, с другой стороны, свидетельства о княжих дворах и селах, грамоты о даровании земель духовенству не указывали смердов на землях княжеских. «He в поземельных, а в отношениях властной опеки, с одной, зависимости и повинности, с другой стороны, корень нашего вопроса», — делал вывод А. E. Пресняков (Княжое право в Древней Руси. С. 286.). Им было высказано предположение, что хо­зяйственная связь смердов с княжим двором была ос­нована не на поземельных отношениях, а на системе повинностей.

Ho нужно подчеркнуть, что такое понимание зависи­мости смердов также является недостаточным. Отношения смердов, основанные на системе простых повинностей к княжескому хозяйству, не могут удовлетворительным об­разом объяснить возникновение особых правомочий князя в отношении смердов, о которых шла речь выше. Простое отправление этих повинностей (даннической и др.) едва ли могло обусловить целый ряд ограничений в право- и деес­пособности смердов и вообще отразиться на их юридичес­ком положении.

Необходимо сделать вывод о более тесной связи смер­дов с княжеским хозяйством (или с хозяйством других их господ — государства, бояр, дружинников, церкви) и считать их особой феодальнозависимой группой сельско­го населения, оформление которой шло параллельно с офор­млением класса феодалов (см. раздел 2.2, где были в це­лом определены основные способы возникновения феодальной зависимости).

Становление слоя феодальнозависимого крестьянства как единой социальной общности шло по следующим ли­ниям: 1) консолидации всех феодальнозависимых групп крестьянства на основе установления относительного еди­нообразия в форме феодальной эксплуатации; 2) унифи­кации правового положения феодальнозависимых групп, которая проводилась законодательным путём и через су­дебные решения феодалов; 3) создания из феодальнозавй- симого крестьянства наследственного слоя.

Процесс постепенного слияния всех групп зависимо­го сельского населения получил отражение в возникнове­нии и распространении нового названия зависимого крес­тьянства, которое поглощало все другие названия. Первоначально таким названием было слово «сирота», которое впервые встречается в более поздних списках Рус­ской Правды — Карамзинском и Пушкинском. Там име­ется статья «О сирьтьем вырядке» и статья «О коне» («А кто конь купить княжь боярин или купец или сирота»). 0 сиротах как о крестьянстве говорится также в поуче­нии, приписываемом обычно епископу Серапиону.

B памятниках ХП-ХІІІ вв. nomen generate (общим наименованием) для всего феодальнозависимого кресть­янства в Киевской Руси стал термин «смерд».

Что именно смерды были основной группой зависи­мого сельского населения, доказывают и рассуждения на Долобском съезде о смердьем коме, о смердьей пашне. Нет никакого сомнения в том, что в селах жили не только смерды, но и другие группы сельского населения, тем не менее, дружина говорила о смердах как о наиболее много­численной и типичной группе феодальнозависимого крес­тьянства, пахавшей на своём инвентаре. 0 смердах как о типичном разряде сельского населения говорилось и в договорах, заключаемых Новгородом с князьями: «/смерд пойдет в свой погост», «а купец в свое сто». Хотя не все сельское население было смердами, равно как не все го­родское население было купцами.

Феодальная зависимость смердов выражалась в том, что они должны были нести в пользу своих господ ряд повинностей, которых остальная масса крестьянства не несла.

Из летописных известий, статей Русской Правды и других юридических памятников достаточно ясно можно установить правовое положение смердов. Ho черты юри­дического положения смердов, которые можно выявить на основании дошедших до нас источников, не могут быть представлены в виде законченной системы «смердьего пра­ва». Ни в одном из дошедших до нас памятников мы не находим ни общей формулировки положения смердов, ни развитого и достаточно подробного законодательства о них, подобно, например, законодательству Русской Правды о закупах и о холопах.

Своеобразие юридического положения смердов и их отличительные особенности по сравнению с другими раз­рядами сельского населения связаны с ограничениями в правах смердов как свободных людей. Эти ограничения были разнообразны и касались права на защиту их жиз­ни и личности, их правоспособности и дееспособности, права наследования и т. д.

Защита жизни смерда предусматривалась специаль­ной статьёй Русской Правды. По Академическому списку она читается: «А в смерде и хопе (т. e. холопе) 5 гривен», по Карамзинскому: «А за смерд и холоп 5 гривен, а за рабу 6 гривен». Согласно прямому смыслу этих статей за убийство смерда уплачивалось столько же, сколько за холопа, т. e. 5 гривен, следовательно, в восемь раз мень­ше, нежели за убийство всякого свободного человека, и в шестнадцать раз меньше, чем за убийство наиболее близ­ких к князю людей, например огнищанина и конюха.

Одинаковое :юзнаграждение за убийство смерда и холопа казалось многим исследователям такой явной не­сообразностью, что они (например, П. Мрочек-Дроздовс- кий, В. И. Сергеевич и др.) предпринимали попытки ис­толковать эту статью иначе, доказывая, что в данной статье идет речь об убийстве не смерда, а смердъего холо­па. При этом В. И. Сергеевич сознавал, что предложенное им толкование оставляло открытым вопрос: почему Рус­ская Правда говорила о смердьих холопах, но не упоми­нала о холопах княжеских, боярских и др. Он пытался устранить это недоумение указанием на то, что перечень княжеских рабов был исчерпан уже в предыдущих стать­ях, где устанавливался размер штрафа за убийство раз­ных лиц. Однако это суждение вряд ли можно считать убедительным: отсутствие в Русской Правде статей, опре­делявших вознаграждение за княжеского холопа, при наличии статей о «смердьем холопе» противоречит обще­му характеру и даже системе Правды Ярославичей, в ко­торой были в первую очередь установлены наказания за убийство княжих людей.

Б. А. Романов обобщил все аргументы против взгля­да о том, что в соответствующих статьях Русской Правды (в частности, в статье 25(26) Краткой Правды) говорилось о «смердьем холопе». Он указал, что такое толкование ведет за собой: 1) выпадение оценки княжеского холопа;

2) выпадение оценки жизни смерда; 3) невыдержанность соотношения в цифрах оценки смердьих и княжих людей и имущества (уравнение штрафа за холопов при различе­нии штрафа за коней княжеских и смердьих — 3 и 2

•

гривны — вызывает недоумение); 4) нарушение сплошно­го ряда оценок княжих людей и имущества в статьях 19­28 вторжением в этот ряд статьи 26 (тогда как статья 27, несомненно, имеет в виду рабу — кормилицу кня­жую, а не смердью).

Кроме того, следует отметить необычное повторение в некоторых списках предлога «в» («А в смерде и в холо- iie 5 гривен»).

B целом, историография пришла к выводу, что нуж­но следовать прямому смыслу статьи по Академическо­му и Карамзинскому спискам и считать установленным фактом, что за убийство смерда платилось столько же, сколько и за холопа. Следовательно, существовали ог­раничения в защите жизни смердов по сравнению со сво­бодными людьми.

Ограничения распространялись также на объем и ха­рактер защиты их личности. Если считать установлен­ным, что за убийство смердов платилось 5 гривен, то к ним, очевидно, не применялись те статьи Русской Правды, которые говорили о защите личности и здоровья и уста­навливали штрафы более 5 гривен. B противном случае возникало бы противоречие: за повреждение здоровья смер­дов или за оскорбление их платилось бы больше, чем за их убийство. Следовательно, к смердам не применялись статьи, устанавливавшие штраф за удар мечом, рукоятью меча, батогом, так как этот штраф (12 гривен) превышал почти в два с половиной раза плату за убийство смерда. He относилась к смердам и статья, устанавливавшая по- лувирье (12 гривен) за увечье, и даже статья о выбитии зуба (12 гривен) и ряд других статей.

Вместо этих постановлений, имевших своей целью защитить личность и здоровье полноправных и свобод­ных людей, в Русской Правде помещена статья, устанав­ливавшая штраф в размере 3 гривен за муку смерда «без княжа слова». По-видимому, эта статья в расширитель­ном толковании предусматривала все посягательства про­тив личности и здоровья смерда и заменяла собой другие статьи Русской Правды, к смердам не применявшиеся.

Ho в содержании понятия «мука», даже если припи­сывать ему широкий смысл, нет элементов, включавших представления об оскорблении личности. Следовательно, Русская Правда вовсе не предусматривала оскорбления личности смердов и этим также давала совершенно опре­деленные указания на ограниченный объем защиты лич­ности смерда по сравнению со свободными людьми.

B правоспособности смердов также были установле­ны ограничения. Еще по договору, заключенному князем Владимиром Святославичем с болгарами, болгарам зап­рещалось торговать со смердами и огневитиной (т. e. хо­лопами). Трудно, конечно, выяснить цель и смысл этого запрещения из столь краткого и отрывочного сообщения. Наиболее вероятно предположение, что непосредственный товарообмен болгар со смердами и холопами был невыго­ден для князя по фискальным соображениям. Возможны и другие предположения. Как бы то ни было, но проведе­ние этого пункта договора в жизнь непременно предпола­гало установление со стороны князя особого запрещения смердам принимать участие в торговле. Следовательно, существовали такие черты правового положения смердов, при которых было вполне возможно установление опреде­ленных ограничений в их правоспособности.

Из статей Русской Правды можно установить также очень важное ограничение в наследственном праве смер­дов. Согласно прямому смыслу этих статей имущество смерда наследовали дети мужского пола; если их не было, то имущество переходило K князю с тем только, что неза­мужним дочерям выделялась из отцовского имущества некоторая часть, а замужним ничего не давалось. После же смерти бояр и людей, составлявших княжескую дру­жину, оставшееся имущество при отсутствии сыновей на­следовали дочери.

B целом, можно считать доказанным, что смерды со­ставляли особую группу сельского населения, отличавшу­юся от других наличием целого ряда ограничений в пра­ве. При отрывочности данных и их крайней малочисленности можно сделать вывод, что объем этих ограничений был глубже и шире, чем это отражено в до­шедших до нас Юридических памятниках.

Что положение смердов определялось густой и плот­ной сетью различного рода ограничений в их право- и дееспособности, отчасти подтверждается постоянным со­поставлением их с холопами. Смерды и холопы обычно стоят рядом как в летописных известиях, так и в юриди­ческих памятниках: ограничения в торговле по договору, заключнному князем Владимиром с болгарами, в равной степени касались смердов и холопов; по Русской Правде за убийство смерда и холопа устанавливалась одинаковая плата; князья требовали от Ростиславичей выдачи смер­дов и холопов; ростовцы высокомерно говорили о влади­мирцах: «Несть бо свое княжение град Владимир, но при­город есть нам и наши смерды в нем живут и холопы».

Ограничение прав феодальнозависимого сельского населения имело.наследственный характер и вело к зак­реплению принципа сословности.

B то же время на ранних этапах истории Древней Руси представитель смердов за свои личные качества мог не только перейти в категорию свободных людей, но и стать членом феодальной элиты. Например, Переяслав — человек, несомненно, происшедший из низов общества, за свою военную победу был сделан «великим мужем» И B честь его был назван город, построенный на месте битвы. Ho по мере развития феодализма с укреплением и оформ­лением слоя феодалов принцип наследственного ограни­чения прав сельского населения — смердов — все более укреплялся, между боярством и крестьянством все более и более расширялась социальная пропасть, и «худой» смерд не мог теперь войти в состав боярства.

Смерды стали рассматриваться как группа, проис­хождение от которой и принадлежность к которой опоро­чивали человека, несмотря на его личные качества. Слово «смерд» являлось ругательством. Достаточно указать, что епископ Сергий оскорбил своего предшественника по ка­федре Моисея, человека «богатого и славного», но, очевид­но, выходца из смердов, назвав его смердовичем. Летопи­сец, рассказывая о беззаконии галицких бояр, особенно подчеркивал возмутивший его факт передачи города Ko- ломня «двум беззаконникам из племени смердья» — Ла­зарю Домаширичу и Ивору Молибожичу.

Впоследствии слово «смерд» сравнительно быстро и бесследно исчезло из употребления. B Северо-Восточной Руси оно перестало употребляться в XIII в., в Южной и Юго-Западной Руси — в ХГѴ в. Дольше других (до XVI в.) оно продержалось в Новгороде и Пскове наряду с другими юридическими и бытовыми архаизмами.

1.8.