Статья 90

Аже умретъ смерд) Аже смерд умретъ,^[120][121]то задницю князю; аже будутъ дщери у него дома, то даяти частъ на не; аже будутъ за мужемъ, то не даяти части им.

Переводы

Ежели земледелец умрет бездетен, то все имение его взять на князя; а ежели останутся после его дочери в девках, то выделить на них часть; замужним же не давать ничего (Б.).

Jezeli smerd umrze bez dzieci, to statek ,,spadek“ jego ksi^ciu, a jezeli zostawi corki w domu, to dac czgsc na nich, a gdy juz bijda. powydawane zam^z, tedy zadnej im nie dac cz^sci (R.).

Wenn ein Gemeiner ohne Kinder stirbt, dann die Hinterlassenschaft dem Fiirsten. Wenn Tochter bei ihm im Hause sind, so gebe man ihnen einen Theil; aber wenn sie verheirathet sind, so gebe man ihnen keinen Theil (Ew.).

Когда простолюдин умрет бездетен, то имение его поступает к князю; буде остались дочери незамужние, то выделить на них некоторую часть; если же будут замужем, то не имеют ни малейшей доли в наслед­стве (Пл.).

Если смерд умрет бездетным, то наследует князь; если остаются в доме замужние дочери, то выделить на них некоторую часть; если же будут замужем, то не давать им части (Ст.).

Wenn ein Bauer stirbt ohne Kinder, dann (gehort) die Erbschaft dem Fiirsten. Wenn Tochter in seinem Hause sind, so gibt man einen Teil an sie; sind sie (dagegen) verheiratet, so gibt man ihnen keinen Teil (G.)

Комментарии

Карамзин пояснял: „Вероятно, что князь был наследником только одних смердов, или простых, не военных граждан" (II, прим. 102).

Рейц слово „без дети" перевел — „не оставя сыновей"(с. 216).

Куницын, имея в виду ст. 90 и 91, писал: „Здесь на самых первых строках изложения этих правил законного распределения наслед­ства, представляется вниманию нашему различие прав наследства и по различию состояний и по различию пола. По состоянию Правда разли­чает простолюдинов (смердов) от бояр и дружины, а между теми и другими различает дочерей и сыновей.

Рождественский заключал: „Из детей получали наследство только сыновья" и объяснял: „Через замужество дочери переходят в другой род и потому они, отделяясь от общего дома, лишались права наследства". На вопрос: почему имущество после смерти смерда шло князю? — Рождественский отвечал: „Оставшееся после бездетного (без сыновей) смерда имущество считалось безхозяйным и поступало князю" (с. 33).

Губе отмечал: „Хотя правило отнесено здесь только к людям низкого происхождения, но кажется, что сначала действие его было всеобщее". „Наследуют одни сыновья. Дочери, вступая в брак, переходят в другое семейство и тем самым теряют право наследства..„основным началом древнего наследственного права в России было семейное единство. Только тот мог наследовать, кто состоял в одном семействе с умершим" (с. 67—69).

Мацейовский: „Наследства назывались то дедицтвом (задницей), то статком, с той важной разницей, что первые после смерти владельца прямо переходили его детям, статок же, напротив, если не было сыновей, шел князю. Князь, как феодальный государь русской земли, отказался от наследства после бояр и дружины, т. е. статок их превратил в задницу; после смердов же или свободных, занимавшихся обработкой земли, не отказался" (I, § 270, с. 277—288).

Калачов: „Наследство различается по сословию умирающего на задницу смердов, и задницу боярскую" (с. 165).

Соловьев: „Имущество простого человека, смерда, шло к князю, потому что князь Рюрикович заменил для смерда прежнего родоначаль­ника".

Неволин предполагал, что в предшествующее время право князя на наследство применялось не только к смердам, но и к княжеским дружинникам. „Понятно, как легко могло образоваться для князя право наследования в имении сих лиц. Те и другие, по образу своей жизни, большею частью были чужды родственным связям, а княжеские дружин­ники сверх того находились в непосредственном отношении к князю, и все достояние их могло считаться приобретенным службою князю“ (V, с. 343).

И. Беляев: „Смерд владел землей на общинных правах, т. е. с обя­занностью нести и известные общественные повинности. Поэтому есте­ственно, что право наследования в классе смердов ограничивалось только одними сыновьями, потому что только сыновья смерда могли по смерти его заступить его место, т. е. сделаться членами общины, способными отбывать общественные повинности и исполнять различные обязательства по отношению к общине". „У народа, занимавшегося по преимуществу земледелием, земля их составляла главную собственность. А так как поземельное владение у них было двоякое: общинное и частное, то это и послужило причиною различия в наследовании у смердов и у бояр" (Лекции, с. 259). — „Главным основанием закона о наследовании казны после смерда, не оставившего сыновей, служил общинный быт славян; славянская община, как явно протнвоположная роду, отрицала все родо­вые отношения, она по закону (юридически) не признавала сих отно­шений между своими членами, членом общины была семья, а не род... При таковом отрицании рода, при таковом ограничении родственных юри­дических отношений одной только семьей естественно, что после общин­ника, не оставившего сыновей, наследство делалось выморочным и как выморочное должно было возвратиться в ту общину, членом которой был умерший: а поелику с призванием князей сами общины сделались членами государства, то с идеею государства право наследования после бездетного общинника перешло на представителя государства — князя" (О наследстве, с.

Никольский: „Из существа приведенных постановлений

[ст. 90—91] видно, что лица, к которым они относятся, находились в особенном, исключительном положении к князю, ибо только по отно­шению к последнему и различаются права их наследников... Оба эти постановления, противополагаясь друг другу, следуют в Правде непосред­ственно одно за другим и видимым образом не находятся ни в какой связи с обыкновенным порядком наследова­ния... Если князь отбирал у бессыновно умерших смердов имущество, то, следовательно, он имел на это какое-нибудь право, точно так, как смерды обязаны были подчиняться втому праву — отдавать свое имущество. По существу и прямому смыслу постановления о заднице

смердей, мы необходимо должны признать, что смерды были люди обязанные князю, следовательно, непосредственно от него зависи­мые". Смерды — это „особый класс, который, будучи лично свободен, обязан был обрабатывать землю на князя". „Они были как бы наймиты, закупы княжеские, работавшие на князя из хлеба и, следовательно, обязанные отдать ему все свои силы за полученную от него землю, хлеб, жизнь, содержание и за защиту, которою пользовались, как люди бесприютные, беззащитные". Аналогию смердам Никольский видел в сербских прониях, силезских smardones и польских кметах. Послед­ние находились почти в таком же отношении к своим панам, как и наши смерды к князьям, „даже по вопросу наследования" (Вислицкий статут: „Abusiva consuetudine noscitur esse observatum, quod, cum aliqui kmetones de hac vita absque prole decedunt, ipsorum omnia bona mobilia et immobilia, nomine Puscina eorundem, consueverint occupari. Unde nos eandem abusivam consuetudinem reprobantes, statuimus: quod de bonis eorundem decedentium, si tan turn reperiatur in ejisdem, calix pro marca cum dimidia dandus ecclesiae parochiali comparetur, reliqua vero bona ad proximiores consanguineos, vel affines, cessante quolibet impedimento, devolvantur"). „Если польские паны могли присвоить себе право насле­довать после бездетноумерших своих клиентов, то на имущество подоб­ных им людей князья наши, по понятиям того времени, могли смотреть и действительно смотрели, как на свою собственность, а потому и присвояли его себе после бессыновне умершего смерда" (с.

Н. Дювернуа не видел „никакой возможности конструировать отношение князя к смердьему наследству на начале княжеского «отчин­ного права" и „надобности предполагать завоевание причиной образо­вания подобных отношений?* Гораздо вернее будет сказать, что князь является представителем общественного интереса, когда, при отсутствии сыновей у смерда, берег его наследство и устраивает его дочь, что в классе низшем слабее развилось и менее выразилось начало собствен­ности личной или семейной, что на смерда легла общественная тяжесть в эпоху едва сложившихся семейных отношений и, таким образом, для него надолго в истории удержались те сужающие личность формы быта, которые имеют важное значение при слабом сознании государством его задач, когда лиду непрерывно угрожает опасность рабства по уговору, по сделке, по займу и прочее". Община же „потеряла долю своей авто­номии, уступила в известной мере ведение общественных интереоов князю, стала ответственной перед ним в этих делах: «месте с этим и каждый член вольного союза, с своей личностью («никто не может умучить смерда без княжа слова®) и с своим имуществом, стал в непо­средственное отношение к князю, как органу общественной власти" (о. 125—126).

Цитович выступил с возражением против взгляда, что наследство смерда „становится выморочным и достается князю, как только нет сыновей, все равно будут дочери или нет“. „При таком толковании «сыновья», «мужчины» не прочитано в статье, а вычитано из-под строк, как нечто нужное: в статье такого слова нет, дети же verbum yenerale". „В самом деле.,. статья говорит: «задница князю, когда нет детей, если между детьми незамужние дочери — дать на них часть: замужем они — не давать им ничего, т. е. не давать тем, которые стали замужем при жизни отца». Но кто должен дать часть незамужним дочерям и кто имеет право не давать ничего дочерям замужним, этого статья прямо не выра­зила. Иначе, понимая так, будто положение дочерей по отношению к наследству отца их определено в нашей статье лишь на тот случай, когда наследство достается князю, как выморочное, мы получим тот вывод, что положение незамужних дочерей совершенно не обеспечено, когда выморочность не наступает, когда у них есть братья; и, наоборот, последние совершенно не обеспечены против претензий замужних сестер.

только и высказаны в ней как догмы общего наследования": во-первых — „она формально устраняет замужних дочерей от всякого участия в иму­ществе их отца"; во-вторых — „она формально определяет, при каких условиях и обстоятельствах наступает выморочность имущества" (без детей в буквальном смысле). Почему же при изложении этих общих норм понадобилось начинать со смерда, своеобразность положения кото­рого несомненна? „Слово смерд, употребленное в Русской Правде, обозначает здесь какой-то специальный класс людей, а не всю массу свободного небоярского населения..„Очевидно, что звание смерда действительно невысокое, презренное и по тому самому должно быть признано исключительным, обнимающим, сравнительно, незначительный круг лиц": „1) положение смерда — положение зависимости, подобное положению холопа, оно презренное, низкое; закон имеет в виду отноше­ния смерда к князю не как отношения подданного к верховной власти, а как лица, подчиненного своему хозяину... 2) Имущества смерда и князя представляют какую-то слитость, или, по крайней мере, на некоторые вещи князя ложится такой характер, как будто они находятся в обла­дании смерда". „У смерда часто и даже постоянно накоплялось новое имущество уже после того как он поселился на земле князя. Как бы то ни было, отдельное имущество смерда существовало, и если насчет его могли возникнуть недоразумения на случай смерти смерда, то лишь потому, что нередко трудно было разобрать, где имущество князя, хозяйственный инвентарь, и где имущество смерда. Отсюда, после смерти смерда, претензии не столько самого князя, сколько от имени его, претензии различных лиц, заведывавіпих княжеским хозяйством, на всю движимость, какая только оказалась на том дворе, который был занят прежде умершим смердом. Подобные претензии так возможны, случались так часто, что судебное разбирательство их повторялось неоднократно, пока наконец не выработалась догма, содержание которой в том, что имущество возможно и у смерда, что, оставаясь после смерти его, оно составляет его задницу; на такой случай судьба его должна определиться по общему закону, т. е. оно достается детям, и только при отсутствии детей, опять-таки в силу того же общего закона, становится выморочным и достается князю, как имущество, остающееся и после всякого другого лица". Таким образом, статья 90, по мнению Цитовича, имея целью указать на подчинение наследования смердов общему закону, впервые сформули­ровала втот общий закон, до этого уже живший в обычае. „Высказанная [в ст. 90] догма наследования дочерей, повторенная прямо и в ст. 91, стала общерусскою юридическою догмой". Господствующее мнение делает необходимым „признать по Русской Правде, по крайней мере, три порядка наследования — два специальных для бояр и смердов, и третий общий, который предназначен неизвестно для кого, если мы согласимся

с И. Беляевым, что в то время в России все люди были или смерды- общинники, или бояре и дружина, т. е. вотчинники". „К какому же наследованию — к наследованию ли после вотчинников [по терминологии Беляева, — Г. К.] или после общинников отнести ст. 92—95, в редакции которых нет уже и помину о каких-нибудь сословных различиях? Отнести их одинаково к тому и другому наследованию не приходится, потому что при том понимании ст. 90, какого держится общепринятое мнение, этому решительно помешает ст. 95. Общепринятое мнение... с роковою необходимостью ведет к заключению, что для сыновей смерда, относи­тельно их незамужних сестер, решительно не существует той обязан­ности, которая установлена в их пользу ст. 95; на основании ст. 90, специальной будто бы по своему содержанию, нечто подобное высказанной обязанности существует только для князя...". „Для нас по крайней мере, смерд и наследование после него невольно напоминает псковского изорника с его наследованием. Отсюда легко предположить, что и на землях богатых людей в эпоху Русской Правды тоже были смерды, ничем не отличающиеся от смердов княжеских" (с. 34—53).

Владимирский-Буданов соглашался с Цитовичем: „Здесь вся сущность наследства по закону (правильнее: по обычаю), т. е. сфера наследственного права — только семья в тесном смысле (одни ближай­шие нисходящие), а относительно смердов — в теснейшем смысле (одни нисходящие мужск. пола)", — однако же решительно возражал Цито- вичу, что „без детей" это значит без сыновей и дочерей. „Исключе­ние дочерей от наследства не только при братьях (ст. 95), но и без них есть общее явление всех древнейших славянских прав: допущение их к наследованию совершилось в первый раз в боярском классе" (Хр., I, прим. 135). Ср., однако, Обзор, с. 491: „Порядок наследования, изо­браженный в ст. 91, есть порядок общий, а не специальный, именно статья эта надписывается (в Кар. списке): «о боярском наследстве и о людском», т. е. о наследстве «людей»—термин, под которым разу, меются все свободные граждане".

Сергеевич разбил ст. 90 на две самостоятельные части и при­нял, как более правильное, чтение Пушк. сп.: „Аще смерд умрет безажю, то князю задница". „Безажю, беззадница, безатщина — обозначает отсут­ствие наследников, по нашему — выморочное имущество... Значит, первая часть ст. 90 постановляет, что выморочное имущество смердов идет князю". „Источник ее — византийское право. В Эклоге, по перечислении всех закон­ных наследников и в том числе жены, читаем: «.Si defuncti ne uxor quidem extat tunc universum ejus patrimonium, veluti cujus nullus extat heres, fisco infertur»". Придавая слову „смерд" „широкий смысл всего населения", Сер­геевич полагал, что при ином понимании слова „смерд" получилось бы

„искусственное и ничем не объяснимое ограничение смысла статьи — только выморочное имущество крестьян идет княэю. А куда же идет выморочное имущество бояр, купцов и других людей?" „Церковный устав Ярослава указывает на одно ограничение этого общего правила: безатщина церковных людей идет епископу, ввиду зависимости этих людей от церкви". Вторая часть статьи 90 — „это особая ст. и нет ни малей­шего повода сливать ее с предшествующей. Смысл ее такой: дочери получают часть в наследстве. Это византийское начало, которое духо­венство должно было проводить и, как видим, действительно проводило". „Исключение замужних дочерей от участия в наследстве есть также право Эклоги, которой неизвестно dotis collatio и которая не дает повода допустить, чтобы наделенные приданым и выданные замуж дочери уча* ствовали в наследстве с невыданными: они удерживают за собой данное уже им приданое и только (Z а с h а г і а е, 112,173)“. При таком объяснении Р. Пр. будет содержать в себе два прямо противоречивых между собой постановления о наследственном праве дочерей: по одному дочери полу­чают части в наследстве, по другому — нет. Сергеевич не отрицал этого противоречия и пояснял: „Но Русская Правда не свод законов... а частный сборник постановлений и правил, действовавших в разные времена и в разных судах" (Лекции, с. 544—546).

Дьяконов: „В ст. о наследстве после смерда сказано: если смерд умрет бездетным, то наследство идет князю, т. е. указаны условия наступления выморочности имущества, а вовсе не говорится о том, что смерд умрет без сыновей. Правило — «оже не будет сынов, а дчери возмут»—-является общим и не исключает смердов. У Князя существует право на выморочное имущество вообще, но из этого правила изъемлется наследство после дружинников боярских" (Очерки, с. 100).

Павлов-Сильванский считал более древним чтение Троицкого и Синодального списков и слова „Аже смерд умрет, то задница князю" передавал: „после смерти смерда имущество его переходит к князю только тогда, когда оно является выморочным. Но даже и такое понимание этой статьи явно указывает на особое приниженное положение смерда и, конечно, смерда княжеского, частновладельческого". „Статья эта не может касаться всех смердов — крестьян. При слабости княжеской власти в то время, при громадном значении самоуправляющихся общин, никак нельзя допу­стить, чтобы выморочные имущества всех смердов сельчан-вервников поступали в обладание князя" (с. 225). И еще определеннее: „Древ­нейшая Русская Правда говорит, что после смерти господского смерда имущество его переходит к господину: «аже смерд умрет, то задница князю». Это правило мертвой руки, mainmorte"(Феод, в др. Руси, с. 59).

Изгоев считал ст. 90 „примененной исключительно к кресть­янам-смердам ... Вся суть статьи не в записывании обычаев смердьих, а в правиле, что выморочное имущество, несмотря на существование дочерей, достается князю. Записана же эта статья для укрепления не смердьего [см. Цитович], а княжеского права” (с. 1857).

Рязановский рассуждал: „Если под детьми в ст. 90 подразумевать, как сыновей, так и дочерей, то, очевидно, те и другие должны призы­ваться к наследованию в равных долях. В таком случае незачем было дальше специально оговаривать права незамужних дочерей; при братьях они получают равную с ними долю, без братьев все имущество. Между тем Русская Правда назначает дочерям без братьев не все имущество отца, а лишь известные «частиц. Значит, дочери не являлись такими же наследницами, как сыновья; слёдовательно, допущенное предположение о равенстве тех и других неверно... Кроме того, при противоположном толковании ст. 90 слишком резкой является разница в наследовании дочерей: в одном случае они наследуют наравне с братьями, в другом при братьях совершенно не наследуют. Разница эта представляется необъяснимой при слабой дифференциации общественных классов этой эпохи" (с. 4—5).

Пресняков, возражая Сергеевичу, останавливался на толковании терминов „безадщина"и „часть". „Толкование Сергеевича насилует текст. 93 статья ясно говорит о жене, что она не участница в наследстве мужа: «а задница ей мужня не надобе», но предоставляет ей иные права: «на ню часть дати, а что на ню мужь возложить тому же есть госпожа». Часть взятая у детей, и полученное от мужа — стоят отдельно от «задници мужней», не входя в ее состав. Тоже надо сказать и о дочер­ней части". Мнение это Пресняков подкреплял указанием на ст. 92, где слово „часть" употребляется в том же значении: „наследство идет «всем детям, а на самого часть дати по души». Часть не доля законных наследников, а выдел из имущества известных средств для специальной цели: наделения вдовы, дочери или вклада на помин души. Размер ее не определен в Русской Правде": «како си могуть» ст. 95 равносильно этому понятию «часть даяти на не» [ст. 90], «на ню часть дати» [ст. 93]“. „Часть" дочери или матери вдовы есть „доля движимого имущества, выделяемая им из общей массы наследства, переходящего либо к князю, как выморочное, либо к сыновьям наследникам". „Такое толкование делает неизбежным признание имущества смерда выморочным при отсутствии у него сына. Этому не противоречат даже те списки, кото­рые говорят: «аще смерд умретъ без дети», так как продолжают: «аще будут дщери»... «Без дети» явилось толкованием древнейшего устаре­лого чтения «безажю»" (Княжое право, с. 280—281).

Максимейко держался чтения списков Синодально-Троицкой группы, основываясь прежде всего на большей древности Синодального и Троиц­кого списков; „если помрет смерд (во всех случаях, если и дети будут), имущество его идет князю; а у бояр и дружинников (если последние бѵдут сами иметь соответствующее соглашение, то в случае их смерти), имущество князю не идет, а переходит сыновьям, если же их не будет, то дочерям". Максимейко находил, что добавление слова „без детей" чрезвычайно затрудняет истолкование текста. „В самом деле, если у смердов «задница? переходит князю, только когда не будет детей, а в противном случае наследство получают дети, то в чем состоит отмена такого порядка в наследовании у бояр, где дети считаются за ближайших наследников. Чтобы выйти из этого сложного положения, нынешние комментаторы предполагают, что выражение «без детей? следует понимать равносильно «без сыновей?... Максимейко, принимая чтение Синод, сп., готов признать, „что согласно Р. Пр. дети умершего смерда на­следства после него не получали, а имущество его переходило князю", поскольку „аналогичные явления обнаруживаются и в позднейшее время в истории права, как московского, так западно-русского и украинского". „Но переписывавшие Р. Пр., особенно в позднейшее время... неосведо­мленные о своеобразных особенностях древности ... представляли себе дело по тем явлениям, которые господствовали и окружали их в обществе. Исходя из этих явлений, они и представляли, что наследование детей — исконное право, свойственное всем людям". И вот „некоторые из пере­писывавших совсем выкинули рассматриваемую статью, а некоторые внесли в текст Р. Пр. вышеуказанную вставку «без детей? (списки Карамзинского типа)". По мнению Максимейко, в Пушк. сп. текст утрачивает свое внутреннее единство и цельность: „в начале гово­рится, что имущество смердов за отсутствием наследников переходит князю, потом устанавливается обязанность выдавать незамужней дочери часть из отцовского имущества: это правило не увязано с предыдущими полоаіениями, потому что выморочное имущество (безадщина) списка Пушкинского, подразумевает положение, когда нет никого из возможных наследников, в том числе и дочерей...". „Ясно, в Пр. Р. речь идет о смердах, что заняли земли князя: наследства же частновладельческих смердов она не касается. Но можно допустить, что в отношении осталь­ных землевладелец играл такую же роль, как в отношении первых князь. По крайней мере, что касается церковных людей, среди которых находятся, среди других, изгои, прощеники, «задушные? люди и др., то нам известно, что «безатщина? их шла епископу" (Про смердів, с. 10—14).

Юшков считает совершенно необоснованным предпочтение, отда­ваемое Пушк. списку, вариант которого „безажю" не воспроизводится больше ни в каком другом. И „даже, показав, что чтение «безажю?

отражает первоначальный текст, нельзя утверждать, как это делает Сергеевич, что первая половина ст. 90 есть особая статья и что нет ни малейшего повода сливать ее со второй половиной статьи: напротив, повод дается, как уже отмеченным параллелизмом статей [90 и 91], так в особенности словами «у него?, т. е. у смерда, о котором говорится в первой половине статьи". Против этого решительно говорит и полу­чающееся при понимании Сергеевича противоречие норм двух почти рядом стоящих статей: „по одной статье (90) дочери получают часть в наследстве, по другой — нет (ст. 95)“. „Трудно допустить, чтобы даже в частном сборнике рядом помещались статьи, содержащие нормы, взаимно исключающие друг друга" (Очерки, с. 111—112).

Греков также видит в ст. 90 специальную норму смердьего права и на вопрос: „О каком смерде здесь говорится? Если это смерд независимый непосредственно от феодала, свободный член сельской общины, тогда непонятно, как князь может осуществить свое право наследования. Если же это смерд княжеский, крепостной, тогда статья делается понятной, но является вопрос, можно ли это правило распро­странить и на не-княжеских смердов, зависимых от других феодалов?" — отвечает указанием на Устав кн. Ярослава Владимировича о церковных судах, „где говорится обо всех «домовых» людях, и церковных и мона­стырских, куда совершенно естественно включить и смердов. «Безатщина» этих людей, т. е. их имущество, при отсутствии прямых, надо думать, мужских наследников «епископу идет». Для лучшего решения вопроса Греков считает необходимым привлечь материал аналогичных законо­дательных норм Польской Правды и Вислицкого статута. В Польской Правде, записанной в XIII в., Греков указывает на ст. XXII, которая по его мнению, „совершенно определенно говорит о том, что князь как князь, тут [в ст. 90] совершенно не при чем, что это правило касается всякой феодальной вотчины этого периода". Там мы читаем: «Если умрет крестьянин (конечно, креюстной. — Б. Г.), не имея сына, гос­подин берет его имущество, но должен дать жене ее подушки... покрывала и из имущества мужа корову... или что-либо из другого скота, чем бы она себя могла сод 'ржать". В Вислицком статуте, в редакции специально Для галицко-русского населения приспособленной, „мы имеем как раз и статью, соответствующую статье Правды Русской о смердьей заднице. Она в... [этой] приспособленной редакции озаглавлена так: «О пустовщине сельской, алюбо местьской» и имеет следующее содержание: «Коли ж кото­рый люд, а любо кметь (смерд) умрет без детей, тогды пан его увязуется в пустовщину. Про то мы ныне укладаем тот обычай: с того имения, будет ли, абы келих учинен был за полторы гривны к церкви, где при­бегал (имеется в виду «приход», приходская церковь, — Б. Г.); остаток, и то ближними приятелем штобы дано»". „Вислицкий статут был, повиди-

мому, одновременно приспособлен и для русского населения Галицкой земли, вошедшей в состав Польши, и в этой приспособленной редакции, он, конечно, ценен для историка Киевского государства". В этом смысле Греков отмечает, что „целый ряд терминов" Вислицкого статута и Польской Правды „буквально соответствует" Правде Русской: «свада», «копа», «уражен», «раны кровавая и синьевая» и много других: среди них, что для нас в данном случае особенно ценно, имеется и термин «смерд», тождественный термину «кмет» других вариантов того же статута". При­веденную выше статью Греков поясняет так: „Господа лишаются права наследовать после зависимых от них людей, умерших без мужского потомства. Отменяется старый обычай, признанный сейчас противореча­щим справедливости и нелепым. Очевидно, произошло нечто такое, что заставило считать нелепостью этот старый обычай, известный одинаково и русской, и польской Правдам". Итак, „едва ли есть основания сомне­ваться в том, что в XI—XII вв. и каждый русский феодал-землевладелец, не только князь, наследовал имущество своего крестьянина, не имею­щего сыновей. Едва ли также и судьба русского крестьянина чем-либо существенным отличалась от судьбы украинского или белорусского в период господства феодальных отношений в России, Польше и Литве. Не случайно Вислицкий статут одновременно для Польши и Украины (Галицкая земля) делает основную ставку на оброчную деревню, отменяя в то же время закон о мертвой руке как польской, так и русской Правд" (Киевск. Русь, с. 135—136).

„Задница", „остаток"

Болтин: „остаток — имение, пожитки".

Раковецкий: „слово «статок», польск. statek, означает всякое имущество, каким кто-либо может владеть, откуда dostatek, nedostatek; слово «задница» означает наследство, имущество, оставшееся после умершего" (II, с. 146, прим. 77).

Дубенский переводил: „задница" — наследство, имение после умершего (с. 120).

Рейц: „Выражения «задница» и «остаток» оба означают все то, что остается из движимого имения, ибо двор упоминается особо". „Земля, как общее достояние рода, не подлежала еще праву наследственному...“ (с. 215—217).

Турчинович напоминал: „В белорусских губерниях и до настоящего времени [40—50-ые гг. XIX в.] еще употребляются народом товар и ста­ток, преимущественно последнее, и означают большее или меньшее стадо домашнего рогатого скота" (с. 26—27).

Неволин не согласился с мнением, что в понятии „задница", „остаток" подразумевалось только движимое имущество и совершенно исключалась земля. „Между предметами наследства поименованы дом, двор, товар [движимое имущество вообще], челядь, скот, но не поименованы земли. Из этого поименования предметов наследства и по соображениям с Судебниками Иванов Ш и IV, в которых для означения недвижимого имущества к слову «статок» присоединяется еще земля, выводим, что в Русской Правде названия, означающие наследство вообще, относятся только к имуществам движимым, не касаясь земель. Отсюда выводили далее, что Р. Пр. постановляет только законы о наследстве в движимых имущества!, не касаясь земель. Это объясняли себе тем, что земли находились тогда еще в общем владении родов и по смерти одного лица не переходили к другим лицам по правилам о наследстве. Но если не именно слово «остаток», то по крайней мере совершенно равно­значительное с ним и составляющее только другую форму его слово «станки», в Актах юридических относится не только к дворам, но также к варницам и землям деревенским. Само название дома, употребленное в Р. Пр. для означения предметов наследства, сообразно употреблению этого слова в славянском языке, может означать вообще наследство. Таким образом нет причины полагать, что постановления Р. Пр. относятся только к наследству в вещах движимых" (V, с. 337—338).

Мацейовский: „Существовавшее со времен норманского господства на Руси правило, что князь является владельцем всей земли, породило другое, что он—наследник того имения, владелец которого, «отодвигая свое право на зад», или назад [польское ,,w tyl“], не сумел доказать, что князь еще при предках его отказался от своего права на вымороч­ное имение, и позволил его отцу взять наследство после своего отца и деда. Отсюда возникла эта, известная исключительно только Русской Правде задница". Ссылаясь на Гримма, Мацейовский выводил „задницу" от старослав. „зад, задний" (III, § 269, стр. 315, прим. 2). В толко­вании Мацейовского „наследство обнимало [только] движимость и дом, что касается земли, то она как у всех славян в начале... составляла общую собственность и давалась только в пользование, после смерти пользователя, становясь пустой и возвращаясь к тому, кто ее дал, будь то князь или община" (I, § 270, с. 277).

Ланге возражал Рейцу: „довольно указать на то, что Правда говорит о переходе по наследству двора, т. е. избы с дворною землею, чтобы обнаружить всю неосновательность этого мнения". „Если понимать слово «задница» в смысле вообще наследства, то этот последний закон [ст. 99] при предыдущем [1-я половина ст. 90] представляется вовсе ненужным, потому что выражение «кто ближний будет» обнимает собою и отчима, и всякого другого родственника, следовательно не было надобности

составлять особое постановление о принятии задницы отчимом. Русская Правда вообще не терпит пустоты, и если находится в ней закон об отдаче отчиму «задницы» вслед за постановлением о передаче отчиму или другому какому-либо родственнику «дома», то это потому, что слова «задница» и «дом» заключали в себе разные понятия". „Итак... слово «задница» не должно понимать в смысле вообще наследства. Это слово употреблялось только для определения всякого рода недвижимого иму­щества". „Если же двор (т. е. изба с дворною землею), принадлежавшая умершему владельцу, составлял только часть его задницы, потому что отдавался постоянно только меньшему сыну [ст. 100], то очевидно, что другая ее часть могла заключаться ни в чем другом, как только в земле ролейной или в бортном ухожьи. Таким образом, под задницею, по нашему мнению, разумели: 1) избу с дворною землею, т. е. двор; 2) ролейную землю; 3) бортные ухожья. Для обозначения движимой собственности Правда употребляет общее выражение «дом», в смысле всей домашней движимости" (с. 271—274).

По мнению Никольского, имущества, „которые и были предметом частной собственности в это время... преимущественно состояли из движимости, статка, остатка, задницы. Впрочем, появились уже некоторые недвижимости, а именно постройки: дом, двор, хоромы, которые переходят по наследству от отца к сыновьям. Земля, как видно, еще не входила в состав частных имуществ, ибо даже позднейшая Русская Правда не содержит в себе никаких постановлений о приобре­тении или отчуждении земли. Она различает только земли по способу обладания ими на занятые и пустопорожние". Взгляд этот связан с общими воззрениями Никольского на развитие социального строя в древней Руси: „Когда патриархальная община, в период времени от призвания князей до Русской Правды, обратилась наконец в гражданскую общину, а родовое начало сменилось в домашней жизни семейным, то и земля, которую некогда запахал первобытный род, — «живяху... на своих местех» — превратилась в общинную землю, на которой жил и славянский народ времен Правды" (с. 331).

Так же почти и Н. Дювернуа: „Отчего у смерда его земля,хотя бы он, и его отец, и его дед сидели на этой земле, не будет его отчиной? Оттого, что между его землевладением и его рождением от отца нет связи* нет отношения причинности. Он владеет как член общины, а не как член семьи". „Как выражает древний язык понятие наследства? — Это по Рус­ской Правде и по летописи [Ипат., под 1146 г.) — статок, задница, Hinterlas- senschaft". Справившись с чешско-немецким словарем, мы находим, что слово статок значит Gut, имение, а не Vermogen, имущество. Vermogen— имущество — составляет понятие отвлеченное. В имуществе мы разумеем не одни вещи, а совокупность всех прав лица, которые ставят его в прямое

отношение к внешним благам, — все равно, что бы это ни было, долги, требования: они также составляют актив, или пассив моего имущества. Вовсе не то означает задница, статок, Gut". „Она [Р. Пр.] просто на­зывает наследство статком и ничем ближе не определяет этого понятия. Все ее положения направлены только к тому, чтоб оставшиеся вещи были разделены, как следует, между женой и детьми, т. е. в кругу оставшихся после умершего лиц. В ней мы не найдем ни слова о долгах и требованиях наследодателя, о различии движимых и недвижимых вещей в наследстве". Дювернуа цитировал смоленские договоры с Ригою (1229 г.): „аже латинин [немец] даст княжю холопу в заем, или иному добру чело­веку, а умрет не заплатив, а кто емлет его остаток, тому платити нем- чину. Такова правда взяти русину в Ризе и на Гочком березе", и (1230 г.): „или немечьскый гость дасть холопу княжю или боярскому, а кто его задницу возмет, то у того немчичю товар взяти", и заключал „что в понятии «статка» или «задницы! сами собой вовсе не заключаются долги и требования наследодателя, что статок именно означает вещи, имение, которое осталось после умершего — ничего более" (с. 134, 141-145).

Цитович сопоставлял „задницу", „статок", как равнозначные наследству, с терминами „дом" и „двор", привлекая ст. 95, 92 и 108. „Дом и задница одно и то же, т. е. наследство. И, во-первых, в той же самой 92 ст. слово «дом» через несколько слов заменяется словом «все» , т. е. все, какое только останется имущество, все наследство — положим, что оно в ту пору могло состоять только из наличности. Оба слова «дом» и «задница» выражают только различные стороны одного и того же понятия — имущества умершего, имущества, как целого, как universitas Это имущество, эта целость, со стороны своей принадлежности покой­ному при его жизни, называется «домом»; оно называется, напр., так, когда говорится о разделе, который предпринимается, или, по крайней мере, регулируется наследодателем при своей жизни. Но то же самое имущество, со стороны своей судьбы во время перехода от одного лица к другому или к другим, со стороны возможности достаться другим через посред­ство наследования, представляется как нечто оставленное, покинутое позади себя умершим, я потому называется задницей, остатком, стат­ком (Hinterlassenschaft). Вот почему терминология изменяется, вместо дома говорится о заднице, как только речь заходит о разделе того же самого имущества, которое перед этим названо домом" (ст. 95 и 99) (с. 56—57).

Пресняков заметил: „В старших текстах статок — имущество движимое: «и двор зажгоша, и статок его весь поимаша» (читаем в Ипат. лет. под 1190 г.). Еще в судебнике 1497 г. полное наследство описы­вается, как «статок весь и земли»" (Лекции, I, с. 188).

„Часть"

Болтин: „не предписано коликую часть на дочерей давать, а потому думать надобно, что была в сем особая статья, или в Яросла­вовых или во Владимировых законах, но утрачена".

Неволин считал, что „часть" эта необходима для того, чтобы дочери умершего смерда могли выйти замуж (Ш, с. ПО).

Владимирский-Буданов: „дочери же получают только прида­ное" (Хр., I, прим. 134).

Пресняков — см. выше, с. 618.