Юристы тической жизни среднихъ вѣковъ.

Знакомство глоссаторовъ съ лонгобардскимъ правомъ не подлежитъ сомнѣнію. Оно отразилось и на ихъ работахъ, хотя въ довольно слабой мѣрѣ, притомъ помимо.ихъ воли и сознанія. Это упускаетъ изъ виду Штинцингъ, характери- зуя ихъ юридическій кругозоръ. „Глоссаторы, говоритъ онъ, признаютъ одну лишь почву права — текстъ большихъ пра­вовыхъ сборниковъ, въ особенности же императорскихъ за­коновъ, и одинъ путь къ познанію права

ознакомленіе съ

этимъ источникомъ. Экзегеза естественно составляетъ, по­этому, единственное основаніе ихъ ученія, а неутомимое чтеніе источниковъ даетъ имъ неизсякаемыя средства учености’).“ Если, къ этому, дѣйствительно, и стремились глоссаторы, то на практикѣ имъ далеко не всегда удавалось оставаться на почвѣ изученія чистыхъ источниковъ римскаго права. Не­замѣтно для самихъ себя, они вносили въ свои работы чуждые римскому праву элементы. Изслѣдователь даже въ наше время рискуетъ влить въ старые источники права современ­ныя ему правовыя представленія. Какъ было освободиться отъ этой невольной дани, которую дѣйствительность изымаетъ съ изслѣдователя старины, юристамъ среднихъ вѣковъ, не имѣвшимъ еще того научно-историческаго опыта, которымъ располагаетъ современный изслѣдователь ? Вѣрнѣе, поэтому, та характеристика, которую даетъ научной дѣятельности глоссаторовъ Гирке.

тый положительно-правовои матеріалъ германскаго происхо­жденія, довольно часто успѣвавшій проникать въ ихъ систему. Ио еще большее вліяніе оказала вся духовная атмосфера итальянскаго средневѣковья и фактическій укладъ окружав­шей ихъ государственной и правовой жизни, отразившись на формѣ мышленія, въ которую вливался матеріалъ римскаго

права

Соединенные такимъ образомъ антично-римскіе

и средневѣково-германскіе элементы лежатъ, однако, въ ихъ ученіи рядомъ, не слившись и н,е имѣя часто посредствую­щаго звена . . . Сами глоссаторы не вполнѣ сознавали про-

і) Stintzing, Gesch. d. populSren Literatur d. rdm.-kanon. Rechts in Deutschland (Leipzig, 1869), S. 91.

тивоположность міровоззрѣній, съ которыми имъ приходи­лось оперировать¹)."

Приведенныя слова Гирке дѣлаютъ понятнымъ, почему къ трудамъ глоссаторовъ, наряду съ романистомъ, прихо­дится обращаться и германисту, и стоящему съ нимъ на од­ной почвѣ изслѣдователю международнаго права. Если бы глоссаторы были исключительно лишь теоретиками римскаго права, и окружающій ихъ общественный строй не оставилъ бы своего отпечатка на ихъ толкованіяхъ, германистъ и международникъ прошли бы мимо, не останавливая на нихъ своего вниманія. Послѣднихъ интересуетъ не римское право, а отступленія отъ него, хотя бы невольныя, безсознательныя; они даютъ возможность слѣдить за развитіемъ правовой жизни того времени и уловить въ самомъ зародышѣ обра­зующіяся вновь правовыя представленія.

Ландсбергъ называетъ глоссаторовъ наиболѣе односто­ронними теоретиками, какіе когда либо существовали среди юристовъ. Онъ считаетъ ихъ таковыми не въ томъ смыслѣ, что на ихъ ученіяхъ не отразилось вліянія окружавшей ихъ правовой дѣйствительности, а потому лишь, что сами они не чувствовали и не сознавали того разлада, который существо­валъ между ихъ теоретическими представленіями и прак­тикою ’).

x)Otto Gierke, Das deutsche Genossenschaftsrecht, Bd. III. (Berlin, i88i), S. 191.

2) „Pflicht der Praxis war es nach Ansicht der Glossatoren, sich nach dem Rdmischen Recht zu fichten, nicht die Pflicht der Glossatoren das Rdmische Recht den Bediirfnissen der Praxis entsprechend zu ge- stalten. Insofern, als die Glossatoren den Zwiespalt zwischen ihrer Theo­rie und der Praxis nicht einmal empfinden, kann man sie sogar wol als die einseitigsten Theoretiker bezeichnen, welche es je in der Rechts­geschichte gegeben hat." (Landsberg, Die Glosse des Accursius etc. S. 44).

кровъ приходилъ въ ветхость, скрытая имъ фигура выдѣля­лась рѣзче. Одежда оказалась въ одномъ мѣстѣ мѣшковата, въ другомъ тѣсна; нѣкоторыя части тѣла остались непокры­тыми. Водей-неволей пришлось перекраивать и перешивать, мѣстами латать, вставляя новые куски. Въ результатѣ по­лучилась новая одежда, некрасивая, правда, но болѣе удобная и лучше отвѣчавшая своему назначенію.

Дѣло перекройки совершили уже не глоссаторы, а ихъ преемники, такъ наз. постглоссаторы, или комментаторы. Они приладили римское право къ современной имъ жизни, хотя и сдѣлали это цѣною самого римскаго права. На такую жертву глоссаторы бы не отважились. Но путь указанъ былъ ими; процессъ усвоенія римскаго права шелъ непрерывно отъ Ирнерія до юристовъ XV—XVI вв. Римское право должно было стать дѣйствующимъ правомъ, а эта цѣль могла быть достигнута не иначе, какъ путемъ соотвѣтствующихъ обще­ственному строю среднихъ вѣковъ измѣненій въ самихъ нор­махъ римскаго права. Юристы имѣли въ своихъ рукахъ

весьма послушное орудіе

толкованіе правовыхъ нормъ;

глоссаторы пользовались имъ осторожно, прибѣгая къ нему нехотя; коммеитароры стали примѣнять его съ большою отва­гой, не боясь перетолковать истинную волю' римскаго законо­дателя. При разсмотрѣніи ученій той и другой школы мы будемъ имѣть случай убѣдиться, какъ долго и упорно про­

должаетъ держаться разладъ, существующій между нормами римскаго права и фактическимъ (обычно-правовымъ) складомъ общественныхъ отношеній. Антагонизмъ римскаго права и обычая представлялся глоссатору антогонизмомъ между правомъ и фактомъ, между разумомъ и силою. Мало по малу, сила беретъ свое, фактъ получаетъ правовое освященіе, и въ трудахъ комментаторовъ указанный антагонизмъ права и обычнаго права, а впослѣдствіи даже за-

права и факта, или римскаго уже значительно сглаживается бывается.

Глоссаторскій періодъ обнимаетъ время съ конца XI вѣка до половины XIII. Въ поколѣніи „четырехъ докторовъ права", ближайшемъ къ основателю болонской школы, И р н е р і ю, среди глоссаторовъ обнаруживается разногласіе, которое съ личной почвы переходитъ и на научную. Образуются какъ бы два направленія. Во главѣ ихъ стоятъ Булгаръ (Bulgarus, ум. хібб г.) и его современникъ, Мартинъ

Г о з і я (Martmus Gosia) ⁴). Къ послѣднему примыкаютъ изъ болѣе извѣстныхъ глоссаторовъ лишь Пдадентинъ

і) Отличительныя чертах гозіанъ (gosiani) и булгаристовъ (bul- garistae) опредѣлить трудно. Савиньи даже отрицаетъ существованіе подобнаго раздѣленія глоссаторовъ на два направленія (S а v i g п у, Gesch. des R. R. im M.-A Bd. V. § 86; cp. Bd. IV. .§ 42ч Булгаръ и Мартинъ расходились въ толкованіи многихъ мѣстъ, яо разногласіе существавало у нихъ и съ Іаковомъ. Пункты разногласія отмѣчены были уже Роджеромъ Беневентскимъ (Rogerius Beneventanus), млад­шимъ современникомъ „четырехъ докторовъ права", въ соч. „de dis­sensionibus dominorum" (изд. Ch. G- Haubold, Lipsiae, 1821; изд. Hae- пеГя, 1834 г. у меня въ рукахъ не было). Они не имѣютъ никакого отношенія къ вопросамъ международнаго права, которыхъ въ это время толкователи еще, можно сказать, не касались. Ходячій упрекъ по адресу Гозіанъ состоялъ въ томъ, что они отступаютъ отъ текста римскаго права, ссылаясь на справедливость (aequitas), но не объек­тивную, а собственнаго измышленія („de sua ficta aequitate et bursali" — Odofredus in Dig. vetus, 1. 4. § 5. de his qui not. Ill, 2). Понятіе справедливости выставлено было гозіанами, какъ коррективъ строгаго примѣненія къ современной имъ жизни нормъ римскаго права. Такой коррективъ былъ необходимъ. Булгаръ и его послѣдователи нашли его въ обычаѣ. За обычаемъ, несмотря на протесты гозіанъ, будга- ристы [признаютъ способность отмѣнять законъ. Гозіане, въ свою очередь, приписываютъ такую же силу справедливости. Дебатируемый въ современной юриспруденціи вопросъ о правѣ судьи руководиться

при постановленіи своихъ рѣшеній соображеніями справедливости, былъ ясно поставленъ уже въ XII вѣкѣ. Гозіанийъ Плацентинъ высказы­вается очень опредѣленно: „Placuit autem aequitatis rationem sic esse praecipuam ut a iudicibns omnibus, non solum ab ipsis prin- cipibus oportet et licet inspicere, inspectam eruere" (Summula Pla­cuit, изд. Pescatore, Beitrage zur mittelalterlichen Rechtsgeschiehte, Heft II, n°2; см. T о u r t о u 1 о n, Placentin, p. 162). То же самое вы­сказываютъ и противники формалистическаго Правосудія. Санкцію „Глоссы", благодаря Аккурсію, получили, разумѣется, взгляды булга­ристовъ. Афоризмъ „Глоссы": „aequitas scripta rigori scripto praefer­tur" означалъ ограниченіе справедливости; она сохраняла вліяніе лишь при выборѣ между двумя несогласными законами, изъ которыхъ болѣе справедливому давалось предпочтеніе. Положеніе, занятое гозіанами по отношенію къ римскому праву, сближало ихъ, повидимому, съ пред­ставителями Церковнаго права, которые сами весьма охотно выводили своп правовыя нормы изъ справедливости и связаннаго съ нею есте­ственнаго права. Этимъ обстоятельствомъ возможно, пожалуй, объ­яснить отношеніе къ Мартину Гозіп и Іоанну Бассіаі-іу извѣстнаго канониста Генриха Остійскаго (Нostiensis, Commentar, in Decre­tales, C. 9. X, de arbitris, I, 43): „Martmus enim spiritualis homo fuit, et secundum tempus quod tunc currebat semper divinae legi adhaerebat contra rigorem iuris civilis; Johannes vero non sapiebat quae sunt spi-

(Placentinus, ум. 1192 г.) и Пи л лій (Pillius, Pyleus, ум. около 1207 г.). Главное теченіе глоссаторской школы по­шло по руслу, проложенному Булгаромъ. Здѣсь мы нахо­димъ соперника Плацентина, Іоанна Бассіана (Ioan- nes Bassianus), и не менѣе извѣстнаго ученика послѣдняго, Ацо (Azo, ум. около 1230 г.). Къ тому же направленію должно причислить Аккурсія (Accursius, ум. около 1260 г.), ученика Ацо, объединившаго результаты полувѣковой дѣя­тельности глоссаторовъ. Онъ составилъ изъ работъ своихъ предшественниковъ и современниковъ одну общую глоссу ко всѣмъ Юстиніановымъ сборникамъ права. Это — такъ наз. glossa ordinaria, или glossa magistralis¹). Появленіе ея отразилось на дальнѣйшемъ развитіи правовѣдѣнія. Сводная глосса избавляла отъ необходимости обращаться къ работамъ отдѣльныхъ глоссаторовъ и сосредоточила на себѣ все вни­маніе какъ практическихъ юристовъ, такъ и самой науки права. „Великая Глосса, говоритъ Tourtoulon, представляетъ торжество практики надъ теоріей; она ограничила дѣятель­ность юриста объясненіемъ текста и его непосредственнымъ примѣненіемъ. Она разбила синтезъ, изувѣчила право и ^{[21] [22]}

убила юридическое развитіе"¹). ОдобренньтяАккурсіемъ глоссы получили въ судебной практикѣ авторитетъ, равный самому тексту^{[23] [24]), вслѣдствіе чего и въ правовѣдѣніи всѣ научныя изысканія и самое преподаваніе группируются -вокругъ „Глоссы". Мало по малу центръ тяжести съ текста законовъ переносится на самыя глоссы, которыя преимущественно передъ текстомъ привлекаютъ къ себѣ вниманіе теоретиче­скихъ и практическихъ юристовъ. Благодаря этому новому направленію научнаго интереса вт£ правовыхъ изысканіяхъ, совершенно измѣнился характеръ правовѣдѣнія. Современ­ный Глоссѣ и непосредственно слѣдовавшій за ея составленіемъ періодъ былъ временемъ упадка, когда среди глоссаторовъ самостоятельное юридическое мышленіе совершенно прекра­тилось. Но въ то же самое время, рядомъ съ эпигонами глоссаторской школы, выступаютъ на поприще научной дѣя­тельности новыя лица съ новыми стремленіями. Они кладутъ основаніе новой юридической школѣ комментаторовъ, смѣ­няющей глоссаторскую школу и снова поднимающей право­вѣдѣніе на значительную высоту въ XIV вѣкѣ.}

Прежде чѣмъ перейти къ изложенію тѣхъ немногихъ данныхъ о международно-правовыхъ отношеніяхъ, которыя можно извлечь изъ Аккурсіевой Глоссы и которыхъ нельзя обойти въ литературной исторіи международнаго права, счи­таю нужнымъ отмѣтить важнѣйшія причины, приведшія рим­ское право въ соприкосновеніе съ междугосударственными отношеніями и установившія между ними тѣсную связь на

многіе вѣка. Такихъ причинъ можно указать двѣ. Одна заключается въ отсутствіи въ современномъ глоссаторамъ и комментаторамъ феодальномъ строѣ строгаго разграниченія частныхъ и государственныхъ отношеніи; другая — въ томъ вліяніи, которое пріобрѣли на ходъ государственныхъ дѣлъ, а съ тѣмъ ’вмѣстѣ и въ дипломатическихъ переговорахъ, юристы, почерпавшіе всѣ свои правовыя представленія изъ римскаго права.

Въ эпоху расцвѣта глоссаторской школы, въ XII вѣкѣ, римскаго государства уже не существовало. Призракъ ста­раго государства сохранился въ возстановленной въ началѣ IX и вновь во второй половинѣ X в. Римской Имперіи. Эта возстановленная „ священная" Римская Имперія своимъ строемъ мало походила на древнюю. Государственная власть существовала лишь по имени; въ дѣйствительности ея не было; фактически она ни въ чемъ не проявлялась. Съ дру-

гои стороны, новые государственные организмы, въ предѣ­лахъ самой Римской Имперіи, не успѣли еще образоваться; отдѣльные элементы новаго государства въ это время только складываются еще и намѣчаются. Всѣ представленія о госу­дарствѣ и о публичномъ правѣ сливаются съ представленіемъ о Римской Имперіи. Внутри ея, между отдѣльными ея частями, могли и должны были существовать лишь отношенія частно­правовая характера. Въ дѣйствительности, однако, благо­даря безсилію имперской государственной власти, функціи ея узурпируются, и всѣ отношенія въ предѣлахъ Имперіи представляютъ йестрое публичнаго права, извѣстное подъ именемъ феодализма.

сочетаніе элементовъ частнаго и

Феодальный строй не зналъ и не понималъ дѣленія пра­

вовыхъ отношеній на частныя и публичныя. Источникомъ всѣхъ правомочій было владѣніе землей. Изъ него вытекали какъ частныя, такъ и публичныя права владѣльцевъ, пере­плетавшіяся до того, что разграниченіе ихѣ было рѣшительно невозможно. Всѣ землевладѣльцы были собственниками и повелителями въ одно и то же время. Собственность (do­minium) было основаніемъ ихъ власти (imperium). Собствен­ность и власть, два юридическихъ понятія, въ настоящее время легко различаемыя и строго отдѣляемыя, сливались въ феодальной Европѣ въ одномъ представленіи господства надъ землею (территоріею) и всѣмъ, чтб находится въ ея предѣ­лахъ. Отсюда невозможность разграниченія отношеній част- 3

наго и публичнаго права. Каждое правоотношеніе заклю­чало въ себѣ элементы того и другого. Землевладѣльцы феодальнаго міра отличались между собою не качествомъ, а лишь количествомъ своихъ полномочій, въ зависимости отъ пространства своихъ земельныхъ владѣній. Король, его не­посредственные вассалы, - вассалы послѣднихъ и т. д. были качественно равны между собою; ихъ правомочія были одно­родны. Императоръ тоже вступилъ въ эту категорію земле­владѣльцевъ, занявъ въ ней высшее мѣсто, какъ наиболѣе крупный помѣщикъ, владѣнія котораго разданы въ „держаніе" королямъ, его непосредственнымъ вассаламъ. Взаимныя от­ношенія между верховнымъ землевладѣльцемъ и его „держа­телями", ихъ права и обязанности, опредѣлялись договоромъ, при отсутствіи котораго всякое лицо, пребывавшее на чужой землѣ, было совершенно безправно и находилось въ полномъ распоряженіи ея владѣльца *).

Чѣмъ выше кто стоялъ на іерархической лѣстницѣ фео­дальныхъ отношеній, тѣмъ болѣе обособлялись его публично­правовыя функціи. Въ особѣ императора послѣднія высту­паютъ весьма выпукло. Между нимъ и непосредственными держателями земли стоитъ цѣлый рядъ посредствующихъ лицъ. Самъ онъ не приходитъ въ прямое соприкосновеніе съ землею и его непосредственными держателями, а тамъ именно частно - правовыя отношенія могутъ проявиться съ наиболь­шею силой. Императоръ представляется, поэтому, власти­телемъ, государемъ по преимуществу. Къ нему ближе всего подходитъ, по своему положенію въ феодальномъ строѣ, ко­роль. Государственно-правовое отношеніе короля сознано сравнительно рано; онъ выдѣляется изъ ряда прочихъ фео­дальныхъ владѣльцевъ, какъ государя, которому принадле­жатъ тѣ же функціи, чтд и императору, только на болѣе ограниченномъ пространствѣ. Въ ХПІ вѣкѣ уже дѣлаются попытки разграничить дѣятельность его, какъ государя, отъ дѣятельности его, какъ частнаго лица. Первые слѣды такого разграниченія по отношенію, напр., къ англійскому королю

i) Этимъ объясняется значеніе, которое пріобрѣли договоры въ правовой исторіи среднихъ вѣковѣ. Въ это именно время создается договорная теорія происхожденія права и государства, которая впо­слѣдствіи получила пріютъ во всѣхъ системахъ естественнаго права.

можно констатировать во времена Эдуарда I^[25]). Что касается остальныхъ вассаловъ, расположенныхъ на нижнихъ. ступе­няхъ феодальной іерархіи, то разграниченіе ихъ частныхъ и публичныхъ функцій было еще труднѣе и шло еще медлен­нѣе.. Особенное положеніе въ этомъ строѣ занимали корпо­раціи, и между ними — городскія общины.

Какъ отнеслись къ средневѣковому политическому строю юристы, воспитавшіеся на римскомъ правѣ, мы увидимъ ниже, при изложеніи ученіи глоссаторской и комментаторской школъ. Въ настоящее время замѣтимъ только, что имъ пришлось отступить отъ римскаго права съ его строгимъ .раз­граниченіемъ частныхъ правоотношеній отъ публичныхъ. Римскіе юристы, какъ извѣстно, считали частно-правовыми нормами' тѣ, которыя имѣютъ въ виду пользу отдѣльныхъ

лицъ, публичными скаго государства^[26]).

нормы, регулирующія положеніе рим-

Первые глоссаторы повторяютъ это неподходящее къ политическому строю среднихъ вѣковъ раз­

дѣленіе'). Но уже Ацо дѣлаетъ попытку примирить римскія воззрѣнія съ феодальными, признавъ невозможнымъ провести строгую грань между нормами частнаго и публичнаго права. Правовая дѣйствительность убѣдила его въ томъ, что между обѣими областями права нѣтъ коренного различія: какъ частное право, такъ и публичное, имѣютъ въ виду пользу и отдѣльныхъ членовъ, и всего государства; все дѣло въ томъ, на что при разсмотрѣніи правоотношеній переносится центръ тяжести^{[27] [28]).}

При такомъ положеніи вещей, когда даже въ теоріи романисты сочли себя вынужденными отступить отъ строгаго разграниченія частныхъ и публичныхъ правоотношеній, на практикѣ между тѣми и другими не дѣлалось почти никакого различія. Отношенія частнаго и публичнаго порядка регу­лировались однѣми и тѣми же нормами, а именно нормами частнаго права. „Если бы", замѣчаютъ Поллокъ и Мэтлендъ, говоря объ англійскомъ правѣ, „все право было изложено на письмѣ, насъ не отослали бы къ особой большой главѣ, гдѣ мы могли бы узнать о правахъ, связанныхъ съ королев­скимъ саномъ; вѣроятнѣе всего, мы нашли бы въ концѣ каждаго положенія частнаго или процессуальнаго права какое нибудь примѣчаніе съ цѣлью отмѣтить, что данное положеніе должно, въ примѣненіи къ дѣлу короля, потерпѣть нѣкоторое

измѣненіе ')". Пока государь качественно не былъ отличенъ отъ своихъ вассаловъ, и „государево дѣло" не получило спе­ціальнаго значенія, выдѣлившись изъ общихъ дѣлъ феодаль­ныхъ владѣтелей, однѣ и тѣ же нормы общаго права должны были, естественно, находить примѣненіе къ частнымъ и „го­сударевымъ" дѣламъ. Всѣ нормы права вещнаго, обязатель­ственнаго, семейнаго и наслѣдственнаго примѣнялись, по­этому; и къ тѣмъ отношеніямъ, на которыя впослѣдствіи стали смотрѣть какъ на своеобразныя, подлежащія выдѣленію въ особую область отношеній государственнаго права. Долго­временное, вѣками продолжавшееся вліяніе частно-правовыхъ нормъ на отношенія, признанныя впослѣдствіи государствен­ными, публичными, не могло не отложить своего отпечатка на характеръ всего публичнаго права. Послѣднее было какъ бы слѣпкомъ съ частнаго, моделировано по его образу.

Излишне говорить, что и отношенія, которыя пока еще нельзя обозначить именемъ междугосударственныхъ, такъ какъ самихъ государствъ еще нѣтъ налицо, но аналогичныя имъ, отношенія, которыя впослѣдствіи превращаются въ междугосударственныя, управляются въ это время, подобно внутренне - государственнымъ, тѣми же

нормами частнаго права. Таковы отношенія, въ которыхъ субъектами высту­паютъ феодальные владѣтели и городскія общины. Будущіе споры о территоріи и ея границахъ представляются теперь въ видѣ споровъ о помѣстьяхъ и рѣшаются на основаніи вещнаго права. Къ договорамъ междугосударственнаго ха­рактера примѣняются нормы обязательственнаго права. Даже семейное и наслѣдственное право находило множество слу­чаевъ для своего примѣненія въ спорахъ между политиче­скими силами феодальнаго міра. Примѣненіе, въ виду суще­ствовавшей связи частныхъ и публичныхъ правоотношеній, совершалось естественнымъ путемъ, совершенно незамѣтно. Изъ заимствованныхъ такимъ образомъ частно-правовыхъ нормъ постепенно выстраивалось зданіе публичнаго права.

I) Г г. Pollock and F r. W. Maitland, The History of English Law (Cambridge, 1895), v. I. p. 497. Въ англійскомъ публичномъ правѣ временъ Брэттона съ трудомъ отыщется нѣсколько идей, принадле­жащихъ ему исключительно, отличныхъ отъ частнаго права: „even in Bracton’s day the number of legal ideas is very small and public law has hardly an idea of its own" (ibid, p. 511).

Когда впослѣдствіи явилось сознаніе необходимости выдѣлить публичныя и междугосударственныя отношенія въ особую область, частное право, преимущественно римское, уже сдѣ­лало свое дѣло. Изъ его нормъ было почерпнуто все, что могло найти какое нибудь примѣненіе къ этой обособляю­щейся области отношеній.. Литература публичнаго и между­государственнаго права получила богатое правовое наслѣд­ство. Она обязана имъ римскому праву и его средневѣковымъ толкователямъ.

Обращаюсь теперь къ другому обстоятельству, способ­ствовавшему распространенію римскаго права на нѣсколько чуждую ему область междугосударственныхъ отношеній. Указанныя выше общественно - правовыя условія даютъ воз­можность понять, почему римское право, даже своими частно­правовыми институтами, могло оказать извѣстное вліяніе на развитіе международнаго права. Для того, чтобы понять, почему оно дѣйствительно оказало это вліяніе, необходимо принять во вниманіе ту роль, которую пріобрѣли въ госу­дарственныхъ дѣлахъ Европы гористы, воспитавшіеся на рим­скомъ правѣ.

Вокругъ толкователей права уже во второй половинѣ XI вѣка толпою собираются слушатели¹). Въ XII вѣкѣ увлеченіе правовѣдѣніемъ усиливается^{[29] [30]). Выдержки изъ пра­вовыхъ сборниковъ — Институцій и Дигестъ — входятъ въ литературный оборотъ[31]). Къ авторитету священнаго Писа-}

нія и Аристотеля присоединяется новый — авторитетъ Юсти­ніана и его правовыхъ сборниковъ. Интересъ къ богословію и филологіи падаетъ и сосредоточивается на правовѣдѣніи. Это всеобщее распространеніе юридическаго образованія и интереса къ нему совершается подъ вліяніемъ болон­ской школы права. Въ Болонью стекаются слушатели со всѣхъ концовъ Европы — отъ Португаліи до Польши, отъ Англіи и Фландріи до Сициліи. Кромѣ итальянцевъ, і8 „націй", расположенныхъ по сю сторону Альпъ („ultra- montani"), имѣютъ тамъ своихъ представителей, объединен­ныхъ въ - землячества ’). Возвращаясь на родину, болонскіе студенты распространяютъ юридическія знанія между своими соотечественниками ²). Расцвѣтъ болонской школы относится

къ XII вѣку; въ XIII наступаетъ уже упадокъ ея. Но этотъ именно вѣкъ является наиболѣе плодотворнымъ вѣкомъ практическаго правовѣдѣнія, какъ въ Италіи, такъ и за ея предѣлами. Въ это время въ городскихъ общинахъ Италіи происходитъ кипучая творческая дѣятельность въ области статутнаго законодательства. Эта дѣятельность, помимо со­зданія статутовъ для отдѣльныхъ городскихъ республикъ, отражается также и въ составленіи кодекса для неаполитан­скаго королевства, а вслѣдъ затѣмъ для Кастиліи- Она нашла отзвукъ и въ англійской юриспруденціи, въ работахъ Брай­тона ’). Знакомство съ римскимъ правомъ даетъ толчекъ къ разработкѣ и кодификаціи обычнаго права, сперва въ Англіи и Франціи, потомъ въ Германіи. Чрезвычайный успѣхъ, съ которымъ римское право распространяется на первыхъ по­рахъ, не преминулъ создать ему враговъ. Противъ него одновременно выступили двѣ силы: церковь и феодальная аристократія. Церковь, прикрываясь соображеніями благо­честія, боролась противъ римскаго права, но въ то же время развивала свое церковное (каноническое) право, въ цѣляхъ лучшей защиты своихъ свѣтскихъ интересовъ²). Феодалы, которымъ усвоеніе римскаго права грозило потерею ихъ при­вилегированнаго положенія, отстаивали выгодное для нихъ туземное право, играя на послушныхъ струнахъ національнаго чувства, какъ радѣтели независимости своего народа отъ чужеземной римской власти. Въ развивающемся церковномъ и національномъ правѣ римское встрѣтило непреодолимыя преграды для своего дальнѣйшаго распространенія. Оно удержалось, однако, и не было подавлено даже и тамъ, гдѣ обѣ силы дѣйствовали совмѣстно, какъ напр. въ Англіи.

Устраненное отъ регулированія нѣкоторыхъ правовыхъ от­ношеній, оно, тѣмъ не менѣе, сохранилось въ цѣломъ рядѣ другихъ, не затрогивавшихъ замѣтно ни интересовъ духо­венства, ни интересовъ феодальнаго дворянства, а потому предоставленныхъ усмотрѣнію центральной власти (отноше­нія, возникавшія на морѣ, на чужбинѣ, а также съ иностран­ными государствами и ихъ подданными).

По мѣрѣ того, какъ изученіе римскаго права, пріобрѣтая популярность, отвлекаетъ научныя силы отъ богословія, а само римское право распространяется по всѣмъ странамъ Европы, юристы становятся соперниками богослововъ, вы­тѣсняя ихъ изъ привилегированнаго положенія, которое тѣ успѣли занять въ качествѣ совѣтниковъ и руководителей во всѣхъ вопросахъ общественной жизни. Юристы очень рано су­мѣли войти въ довѣріе государей и пріобрѣсти извѣстное влі­яніе на направленіе государственной политики. Находясь въ борьбѣ съ феодальнымъ строемъ или съ римской церковью, государи должны были искать себѣ сотрудниковъ среди лицъ, стоявшихъ внѣ сословныхъ интересовъ, какъ дворян­ства, такъ и подчиненнаго папѣ духовенства. Они, по­этому, охотно окружали себя юристами, у которыхъ всегда находилось достаточно правовыхъ доводовъ въ защиту само­державныхъ стремленій своихъ покровителей. Юристы оправ­дывали эти стремленія не изъ однихъ только соображеній личной выгоды. Они дѣйствовали въ такомъ духѣ, слѣдуя своимъ правовымъ убѣжденіямъ и политическимъ симпатіямъ. Уваженіе, которое они питали къ Юстиніанову праву, скло­няло ихъ въ пользу разрушеннаго феодализмомъ самодержав­наго строя Римской Имперіи. Феодальный порядокъ пред­вызванной безсиліемъ

ставлялся имъ временной узурпаціей,

должна быть

возстановлена въ

законной власти, которая своей прежней силѣ. Государи хорошо понимали, какую сильную нравственную поддержку могли оказать ихъ стрем­леніямъ юристы, прикрывая новизну водворяемаго строя ав­торитетомъ римскаго права. Эта поддержка со стороны юристовъ была особенно цѣнна въ данное время, когда пра­вовыя идеи получили всеобщее распространеніе, и авторитетъ права въ вопросахъ общественной жизни сталъ выше авто­ритета философіи и богословія.

Фридрихъ I Барбаросса обращается для рѣшенія вопро­совъ государственнаго права къ „четыремъ докторамъ права"

и получаетъ отъ нихъ отвѣтъ въ желательномъ для себя смыслѣ. Фридрихъ II, создавая на югѣ Италіи первый обра­зецъ ново-европейскаго государства съ самодержавною вла­стью, находитъ среди юристовъ вдохновителя и защитника своихъ преобразованій; это —гизвѣстный Петръ Винеа (Petrus de Vinea, Pierre de la Vigne*). Примѣру императоровъ слѣ­дуютъ и короли. Во Франціи, въ Англіи, въ 'Испаніи они окружаютъ себя толпою юристовъ, въ руки которыхъ пере­ходитъ все государственное управленіе *)• Особенно выдаю­щееся значеніе пріобрѣли юристы (романисты) въ политиче­ской жизни двухъ первыхъ странъ: французскіе „легисты* и англійскіе „цивилисты* въ общественномъ мнѣніи современ­никовъ являются главными пособниками государей при устано­вленіи послѣдними своей неограниченной власти^[32]). При этихъ

условіяхъ насъ не должно удивлять, если Матвѣй Парижскій (ум, 1259 г.), упоминая въ хроникѣ своей подъ 1239 г. объ отправкѣ англійскимъ королемъ одного изъ юристовъ по­сломъ къ папѣ, не можетъ удержаться, чтобы не замѣтить, что король „содержитъ цѣлую сворю ихъ, точно охотникъ охотничьихъ собакъ" *). Нѣсколько позднѣе, во второй по­ловинѣ ХШ вѣка (ок. 1271 г.), извѣстный Роджеръ Бэконъ жа­луется уже на юристовъ, что они „обманомъ и хитростью до того овладѣли прелатами и государями, что почти всѣ долж­ности и бенефиціи получаются ими; тѣмъ же, кто занимается богословіемъ и философіей, не на что жить и не на что пріо- брѣсть книгъ." „Лучшіе и наиболѣе способные къ бого­словію и философіи, говоритъ онъ, перебѣгаютъ на граждан­ское (римское) право, такъ какъ видятъ, что юристы обо­гащаются и осыпаются почестями со стороны прелатовъ и госу­дарей"; „лишь немногіе, сравнительно съ тѣмъ количествомъ,

туземнаго права. Въ главѣ XXIII его сочиненія „De laudibus legum Angliae" государь, съ которымъ авторъ ведетъ діалогъ, задаетъ вопросъ, почему нѣкоторымъ королямъ Англіи не нравилось соб­ственное право (non delectati sunt in legibus suis), и въ слѣдующей, ХХІѴ-й, получаетъ отвѣтъ, что туземное право, по ихъ мнѣнію, не давало имъ того полновластія, которое предоставляетъ государю римское право: „inter leges Civiles, говоритъ Фортескью, praecipua sententia est, maxima, sive regula, illa quae sic canit «Quod Principi placuit, legis habet vigorem», qualiter non sancciunt leges Angliae . . . quod reges Angliae egre ferentes, putantes proinde se non li­bere dominari in subditos, ut faciunt reges regaliter tantum principan- tes, qui lege Civili, et potissime praedicta legis illius maxima regulant plebem suam . , . non attendentes . . . quod non iugum sed libertas est, politice regere populum, securitas quoque maxima nedum plebi, sed et ipsi regi, allevatio etiam non minima solicitudinis sue" (The works of Sir John Fortescue, ed. Lord Clermont, vol. I, p. 363, London, 1869).

1) „Miserat enim ad curiam Romanam unum legistarum suorum, quo­rum magnam catervam retinuit quasi venator canes venaticos, super elec­tores prelatorum discopulandos" (Matthaei Parisiensis, Chronica Majora, ed. Henry Richard Luard, vol. Ill, London, 1876, p. 531; въ со­браніи средневѣковыхъ хроникъ: „Rerum Britannicarum medii aevi scriptores or Chronicles and Memorials of Great Britain and Ireland du­ring the Middle Ages). Тамъ-же, подъ 1226 г.; „Ricardus de Marisco Dunelmensis episcopus pro turpissima causa, quam agebat contra mo­nachos suos utpote monachorum et religiosorum persecutor ab antiquo .. . cum tumultu valido reboantium legistarum properans" (ibid,, p. ni). Ср. въ той же хроникѣ подъ 1244 г. (ѵ. IV, London, 1877, Р 35²“353) ⁰ Генрихѣ Остійскомъ,

44:

Которое было бы необходимо, остаются для занятій филосо­фіей и богословіемъ, такъ какъ выгодная профессія юристовъ- цивилистовъ притягиваетъ къ себѣ толпу духовныхъ лицъ"¹).

Но юристы оказывались полезными государямъ не только при устроеніи внутреннихъ дѣлъ государства. Они прини­мали участіе и во внѣшней политикѣ, въ качествѣ-ли совѣт­никовъ государей, или въ роли дипломатическихъ агентовъ. Никто лучше ихъ не былъ подготовленъ для дипломатической службы, приходилось-ли лично защищать интересы государя, или редактировать дипломатическій документъ; здѣсь и тамъ нужны были правовые доводы для подкрѣпленія притязаній государя, а юристы всегда находили ихъ въ Юстиніановыхъ сборникахъ права. Безъ участія юристовъ не велось пер'е- ^[33]

говоровъ съ иностранными государствами; безъ ихъ одобре­нія не заключалось договоровъ съ ними.

Теперь, въ концѣ ХШ вѣка, къ юристамъ уже вполнѣ примѣнимы слова, обращенныя къ нимъ Ацо и приведенныя мною въ началѣ этой главы. Когда впослѣдствіи, національ­ное право въ нѣкоторыхъ странахъ одержало верхъ надъ римскимъ, побѣда эта ограничилась отношеніями внутренне­государственными и не коснулась отношеній внѣшнихъ, между­народныхъ. Вмѣстѣ съ римскимъ правомъ изъ области вну­треннихъ, гражданскихъ отношеній устранены и романисты: но ихъ авторитетъ сохранился въ прежней своей силѣ, какъ сохранился и авторитетъ римскаго права, въ области юриди­ческихъ отношеній, выходившихъ за предѣлы государства. Такая судьба постигла римское право и романистовъ въ Англіи. Римское (цивильное) право (Civil Law) уступило свое мѣсто въ сношеніяхъ между англичанами на англійской территоріи обычному (общему) праву Англіи (Common Lay), общаго сношеніяхъ съ иностранцами „цивильное право" удержалось; создававшіяся на этой почвѣ юридическія отношенія входили по прежнему въ компетенцію „цивилистовъ". „Цивильное право" изъ права обгценароднаго, превратилось въ между­народное, и цивилисты стали первыми теоретиками между­народнаго права.

романисты („цивилисты", „Civilians") права (Common Lawyers).

— юристамъ Но за предѣлами Англіи и въ