Задачи новой рациональной системы исправления

Разбирая критически опыты новейшей тюремной практики, мы видим, что пенитенциарная наука упускала один важный мотив, могущий служить твердой опорой для человеческой нравственности.

В нашей личной жизни без такого инстинктивного мотива немыслимо бы было быстрое управление нашими поступками, потому что иначе мы должны бы были по­стоянно прибегать к выкладкам и соображениям, насколь­ко наши выгоды не вредят другим и насколько согласны с ними; эта способность, как магнитная стрелка, указыва­ет то направление деятельности, к какому мы приходим только долгим размышлением.

Исходя из того правила, что «общие выгоды заключа­ют в себе всегда и наши личные выгоды», мы, очевидно, редко останемся в убытке, да и то вознаградим себя тем чувством высокого удовольствия, которое испытывает че­ловек при личных пожертвованиях. Положив за правило руководствоваться всем такими чувствами, мы естественно приходим к гармонии интересов личных и испытываем на себе благодеяния других; давая преобладание симпатиче­ским чувствам, мы в то же время как нельзя более гаранти­руем общество от вражды и преступлений.

«Преступление антисоциально, - говорит Спенсер, - побуждением к нему служат своекорыстные чувства; сдерживают же его чувства социальные. Единственным возбудителем к хорошему образу действий с другими и естественным противником дурного образа действий слу­жит сочувствие; из сочувствия развиваются как чувство благосклонности, так и чувство справедливости, удержи­вающее нас от оскорбления других. Сочувствие же это, делающее существование общества возможным, развива­ется общественными сношениями; привычка разделять удовольствия других усиливает эту способность, а все, что препятствует участию в удовольствиях ближнего, осла­бляет ее»[303]. Бентам симпатические мотивы по преимуще­ству называет мотивами доброй воли, как личные - при­знаками дурной; вместе с тем, чувства благосклонности, любви к репутации, желание блага он считает наиболее предохранительными мотивами от преступления[304]. Несмо- тря на всю важность таких чувств и необходимость разви­тия их в человеке, эти-то нравственные мотивы и упуска­ла до сего времени современная пенитенциарная система. Это было бы положительно необъяснимо, если бы мы не знали, что пенитенциарная практика ударилась в край­нюю реакцию, пораженная прежними недостатками об­щежительной тюремной жизни. Придя к необходимости уединения личности и к лишению ее общественных сно­шений, пенитенциарные системы, однако, упустили, что они могут убить этим самый важный нравственный мо­тив симпатии, а без него направление жизни могло прине­сти только вредные результаты для общества и индивиду­ума. «Действие системы разъединения на нравственную сторону человека, - говорит Спенсер, - совершенно про­тивоположно тому, какое требуется для исправления, Подвергая заключенных одиночеству, т. е. запрещая им всякий обмен чувств, мы неизбежно ослабляем существу­ющие в них сочувствия и, таким образом, скорее увели­чиваем, нежели уменьшаем, нравственные препятствия к совершению преступления, Априористическое убежде­ние, которого мы давно придерживаемся, - говорит этот философ, - подтверждается и фактами.

Возбуждение и создание новых чувств в человеке нелегко дается; поэтому и к нравственному чувству сра­зу нелегко подойти. Для этого не существовало никакой методы, никакого правила, так как все нравственное воз­действие на природу человека ограничивалось до сих пор только теоретическими нравственными внушениями и убеждениями; но известно, какое слабое влияние оказы­вали эти нравственные проповеди, назидания и чтения всякой морали. Если они часто ни к чему не ведут среди обыкновенных людей, то тем менее могли иметь успеха в среде людей раздраженных, озлобленных и упорных, каковы преступники; притом влияние этих нравоучений было слишком поверхностно, слишком мимолетно; при обыденной форме своей эти нравственные правила, ко­торые уже давно были всякому известны, но которыми испорченный практической жизнью человек привык пре­небрегать, могли не производить никакого впечатления.

Такой принцип вполне подтверждается историей все­го человеческого развития. «Только при дисциплине соци­альной жизни, - говорит замечательный ученый нашего века, - при сравнительной необходимости воздерживать­ся от враждебных действий и принимать на себя долю во взаимных услугах, какие вводятся разделением труда, раз­вивались те благосклонные душевные возбуждения, кото­рые у низших племен являются только в форме грубых за­чатков. Дикарь находит наслаждение скорее в том, чтобы причинять неприятность, нежели в том, чтобы доставлять удовольствие: симпатических чувств он почти лишен; между тем у нас филантропия организуется в закон. Из этого факта и других подобных фактов не вытекает ли тот неизбежный вывод, что новые душевные возбуждения развиваются из новых данных опыта, новых привычек жизни? Всем известна истина, что в индивидууме каждое чувство усиливается по мере выполнения действий, вну­шаемых им; сказать же, что чувство усиливается этими действиями, значит сказать, что оно отчасти создается ими. Не должны ли мы сказать поэтому, - продолжает философ, - что привычки не только видоизменяют душев­ные возбуждения в индивидууме, не только порождают наклонности к подобным же привычкам и сопровождаю­щим их душевным возбуждениям в потомках, но, при условиях, делающих эти привычки упорными, могут дове­сти прогрессивное видоизменение до таких размеров, что являются душевные возбуждения настолько отличные от прежних, что они могут показаться новыми»[306]. Подобный взгляд, определяемый совокупностью установившихся истин физиологии и психологии, вполне служит объясне­нием происхождения человеческой цивилизации и нрав­ственных чувств. Не следует ли из этого, что подобный же практический прием воспитания может быть приложен и к условиям данной среды или личности в будущем, ког­да мы хотим содействовать ее исправлению. Не ясно ли, что он должен состоять в применении такой общественной дисциплины и в установлении такого порядка жизни, ко­торые бы вполне вели к наиболее совершенной нравствен­ной выработке личности и образованию разумных соци­альных отношений?..

Рациональный метод исправления поэтому должен быть основан именно на примерах социальной жизни, да­ющих понятия о взаимной связи людей и законах, управ­ляющих человеческими сношениями. Пенитенциарное вос­питание должно начаться вследствие этого с наглядного убеждения в выгоде соединения человеческих сил и взаим­ных обязательств, какие установляются общественной жиз­нью и разделением труда: искусная группировка взаимных интересов в практической жизни первая наведет на мысль об общественной связи и обязанностях, и практические выгоды этой связи лягут прочно в сознание и убеждение человека. Постоянная привычка сообразоваться с чужими интересами ввиду собственных польз заставит человека воздерживаться от враждебных действий и принимать на себя известную долю услуг. Эти привычки будут основой к возбуждению симпатических чувств, которые сами собой воспитаются при этих привычках согласно психическому и физиологическому закону, указанному нами в истории возбуждения душевных ощущений. Таким образом, при первом шаге рационального воспитания необходимо пре­жде всего возбудить практически сознание выгод взаимной помощи и уступок для каждой личности; а убеждение уже явится само собой и положит основание нравственному чувству. Нам легче любить людей, когда мы видим выгоды от этой любви; нетрудно заметить, что историческому раз­витию благожелательных мотивов содействовало много то, что люди получали в большей части случаев удовольствия от общежития и выгоды от взаимной помощи. Тут ничего нет ненормального: напротив, было бы удивительно, если бы было иначе, если бы приходилось любить людей за одни страдания, которые они нам приносят[307].

Таким образом, возбуждение личных интересов и при­ведение их к солидарности с общественными должно поло­жить первый мост, приближающий нас к принципам чело­веческой нравственности; из мотивов корыстных последует уже развитие других нравственных мотивов, более чистых и бескорыстных. Для изображения всех выгод общежи­тия, основанного на разумных человеческих отношениях, мы должны воспользоваться всеми лучшими и наглядны­ми практическими способами, могущими подтвердить из­вестные истины. Так, чтобы доказать склонность людей к общежитию, дать почувствовать его значение и заставить им дорожить во все время жизни в обществе, нужно пока­зать разницу между уединением и общежительностью: в этом случае предварительное уединение имеет свою поль­зу. Далее значение общежития может быть показано только при разумной и осмысленной группировке людей[308], точно так же, как понятие о взаимной связи людей может быть внушено при помощи применения экономической коопе­рации человеческих сил и интересов, основанных на раз­делении труда[309]. Уже одно это при разумном применении и разъяснении может служить превосходным доказатель­ством для уразумения общих выгод взаимной помощи и общественной зависимости. Далее общественная связь и выгоды общественной солидарности могут быть подтверж­дены выгодой общего хозяйства с помощью практического применения принципа «потребительных обществ». Выгоды соединения капитала, его сбережения при посредстве об­щественных гарантий могут быть указаны при учреждении сберегательных ссудных общественных касс в тюрьмах, куда арестант будет вносить свой заработок. Точно так же наглядно может быть доказана выгода и всякой взаимной помощи и взаимных услуг, например, в деле обучения и об­разования, как интеллектуального, так и ремесленного. На­конец, понятие об общественных обязательствах и законах может быть установлено при доставлении известной доли самоуправления артели в ее собственном хозяйстве. Все это должно быть выяснено целым рядом примеров и педа­гогической экспериментации с дополнением практических лекций и объяснений при введении каждого учреждения. Такое воспитание, широко развернутое и разумно приме­ненное, вполне послужит подтверждением известных прак­тических, а затем и нравственных истин.

Подобная система может быть осуществлена, как мы полагаем, даже при настоящих условиях тюрьмы. Артель­ная работа с разделением труда и ныне производится в общих тюрьмах, только ей придан более промышленный и карательный характер, но ею нужно пользоваться для целей педагогических и нравственных. Выгоды «потре­бительных обществ» сознавались всегда арестантами и в прежних тюрьмах: они сами нередко создавали свою тор­говлю на майданах; арестантские лавочки вводятся при всех исправительных тюрьмах; недостает только, чтобы арестанты приняли участие в заготовке жизненных при­пасов при помощи своих сбережений из рабочей платы. Далее сохранные кассы также ныне учреждаются при ис­правительных заведениях, как, например, в Метрэ. Заме­чательны в этом отношении также опыты «ссудной и сбе­регательной арестантской кассы», устроенной Органом в Смитфильде для отпущенных преступников, - кассы, где все ручаются друг за друга (114). Это утверждение ясно проводит тот принцип, на который мы указывали: надоб­но только, чтобы арестанты сами добровольно сознали всю выгоду этих учреждений и приняли непосредственное уча­стие в них. Мы не думаем, чтобы в этом отношении мог­ли возникнуть какие-либо затруднения: общинный труд, взаимная помощь, взаимное обучение быстро усваиваются арестантами во всех тюрьмах. И это весьма естественно: ведь это такое же человеческое общество; здесь мы видим развитие тех же человеческих интересов, как и проявле­ние тех же интересов общественных. Наблюдения пока­зывают, что всякое общество преступников, хотя бы это были самые отверженные люди, хотя бы это были шайки мазуриков, воров, разбойников, создает свою корпорацию, свои законы, свой суд, свои обязательства, свою нрав­ственность. Это вполне подтверждается наблюдениями из жизни преступных классов; жизнь острогов подтверждает то же самое. В наших этнографических очерках мы доста­точно указали на жизнь и развитие тюремных бродяжеских и ссыльных общин в России: все они создают свои обще­ственные интересы, законы и нравственные обязатель­ства, и в этих обязательствах преобладают далеко не одни преступные цели; мы видим, что в старой русской тюрем­ной общине корпорация арестантов работала не над одной борьбой и самозащитой: она многое создавала для улуч­шения своей жизни; в этой среде существовали крепкие взаимные обязательства, благородные порывы на помощь друг другу, много великодушия, много самопожертвова­ния. И такое возникновение общественных связей, созна­ние необходимости взаимной помощи и уступок, создание известных законов, обязательств и условий нравственно­сти является везде и повсюду в каждой группе людей, где бы они ни существовали. Мы находим это во всех арте­лях, во всех корпорациях; достаточно припомнить нравы школ и закрытых учебных заведений, достаточно вспом­нить наше детство, и мы увидим, какими узами дружбы, какими обязательствами и законами общественной жизни мы связывались. Это были также особые законы и нрав­ственность, часто также враждебные нашим учителям и опекунам, которые нам не нравились, но имевшие обяза­тельную силу и поддержку в среде нашей. Эти законы и обязательства вырастали естественно, независимо от нас; таково свойство человеческой природы; таков закон исто­рии; что же в том удивительного, что острожная община, что мир преступников управляется теми же человечески­ми законами. Пора понять, что только предрассудки созда­ли понятие о личности преступника как об ужасном вме­стилище одних подлых инстинктов, что только незнание дела не давало видеть как в личной, так и в общественной его жизни ничего человеческого; разумные доводы зрелой науки, опыты жизни и истории, как мы видим, совершенно устраняют эти заблуждения. Мы уже пережили те преду­бежденные взгляды, которых в прежнее время держалось общество на природу преступника как на источник одно­го зла; поэтому мы по необходимости иначе относимся к тюремной общине, чем европейские теоретики конца про­шлого и начала нынешнего столетия: наш взгляд на жизнь преступников полнее и беспристрастнее, потому что мы пользуемся позднейшими взглядами европейской науки на природу человека; у нас налицо позднейшие опыты и на­блюдения, произведенные не одним лицом, в разное время, в разных местах; в этом наше великое преимущество, хотя тут нет никакой заслуги с нашей стороны. Мы не можем не видеть существенно важных сторон в условиях тюрем­ной общины, которые не были замечены прежде; зато мы обязаны воспользоваться теми ее выгодными сторонами, которые могут служить всего лучше для нравственного развития личности преступников, и приспособить эту об­щину к разумным целям пенитенциарной системы.

Опыт тюремной жизни в нашем же отечестве пока­зывает нам, как превосходно тюремная община может быть употреблена для дисциплинирования личности с помощью ее же собственных сил и их взаимодействия. Если мы всмотримся, что сдерживает людей в свободном обществе, то легко увидим, что они сдерживаются не од­ним внешним законом, не одной угрозой наказания, но еще какими-то внутренними мотивами, заставляющими каждого сообразоваться с общим поведением, - мотива­ми, возникающими из сознания, что личное поведение от­ражается на всех вообще, что всякое противодействие об­ществу ведет к подавлению личных сил силой общества. Наша связь с обществом так ощутительна и так сильно дает себя знать, что в какой бы среде мы ни являлись, мы обязаны подчиняться его мнению. Преступник, являясь в тюрьму, старается приноровиться к товарищам; иначе ему жизнь будет невыносима. Когда в старой тюрьме суще­ствовал положительный разлад с начальством, то отно­ситься к нему враждебно и принимать участие в борьбе с ним обязывалась и каждая личность общественным мне­нием; но то, что порождало зло при прежних порядках, при иных условиях может быть применено и в обратную сторону; общественным влиянием на каждую отдельную личность можно воспользоваться и совершенно обратно; для этого нужно только крепко и искусно связать поведе­ние отдельной личности с выгодами самой общины, кото - рая и будет ее обуздывать. Некоторые невыгоды, которые понесет вся община при нарушении порядка каким-либо из членов ее, отнюдь даже не противоречат абсолютной справедливости; ведь и в обыкновенной жизни точно так же дурное поведение одной личности естественно от­ражается на всех, вследствие чего и развивается сдержи­вающее личный произвол общественное мнение. Таким образом, при дозволении каждой льготы необходимо вво­дить и общую поруку.

Выгоды этой общественной поруки превосходно ис­пытаны везде, где только она ни применялась. Мы пока­зали, что такой прием очень плодотворно действовал в старой русской тюрьме и в каторге между самыми смелы­ми и дерзкими преступниками; так действовал он даже тогда, когда ярый антагонизм и борьба существовали в этих общинах с тюремным начальством; чего же нельзя достигнуть теми же приемами при лучших условиях обра­щения с арестантом в новой тюрьме! Лучшие европейские тюрьмы точно так же не раз удачно применяли этот способ дисциплины, оказывая доверие арестантам и предостав­ляя им некоторые льготы под условием взаимного руча­тельства; такое доверие везде помогало устройству дис­циплины в тюрьме. Такими именно приемами достиг того превосходного порядка, на который мы указывали, Обер- майер в мюнхенской тюрьме: по словам Балльи Кокрена, арестанты здесь сдерживали поведение своих сочленов, в случае нарушения постановлений, постоянно напоминая им, что «это воспрещено». Такими же льготами и предо­ставлением самим арестантам забот о порядке достиг зна­чительных успехов начальник тюрьмы в Валенсии, по от­зывам Гопкинса. Наконец, мы укажем на пример в Меце во Франции, где смотритель тамошних военных тюрем, по свидетельству Видаля, мягким обращением и доверием к арестантам довел их до того, что в 1857 г. отпускал до 300 человек купаться в реке без всякого надзора, и ни один из арестантов не только не бежал, но и не покушался на бегство. Недавно подобный практический прием, случай­но примененный, показал всю свою выгоду и в петербург­ской тюрьме, как свидетельствует г-н Никитин; надзира­тели, не могшие постоянно держать арестантов взаперти, дозволили им иногда ходить по коридорам, и за помяну­тую льготу, за доверие, которым арестанты очень дорожат, они сами внимательно следят друг за другом и не допуска­ют серьезных казусов «в своих владениях»[310]. Все это ося­зательно доказывает, что подобные способы общественно­го контроля могут быть с несомненной пользой введены в исправительных тюрьмах. Подобный прием мало того что послужит к лучшей дисциплине, но и научит человека всегда сообразоваться с здравым общественным мнением, внушивши ему понятие о высоком значении общественной санкции. Общественное мнение в среде преступников, без сомнения, может быть обращено в самую лучшую сторо­ну: содействие его образованию должно непременно вой­ти в планы новой системы. Приучить человека дорожить своей репутацией необходимо и полезно для обществен­ной жизни; стыдясь осуждения и дорожа мнением в среде своей артели, человек научится дорожить этим мнением и во всех других сферах жизни.

Если подобная система исправления будет примене­на с умением и толком, то она принесет громадные плоды и не только послужит к лучшему достижению дисципли­нарных и утилитарных целей тюрьмы, но будет иметь и важное нравственное значение. Вместе с воспитанием че­ловека на принципах взаимной экономической помощи, на выгодах ассоциации, взаимного обучения и взаимно­го ручательства за порядок, человек усвоит все понятия о долге и обязательствах, налагаемых общественной жиз­нью и человеческими законами; под руководством умно­го и благородного наставника, объясняющего смысл этой системы и содействующего равно умственному и нрав­ственному пониманию, она будет иметь громадное мора­лизующее влияние; правильные привычки жизни положат начало нравственному чувству, а вслед за обязательными уступками обществу явится добровольный мотив любви и желания добра людям. Возбуждение этого нравственного чувства явится естественно из постоянного и непрерывно­го действия в одном и том же направлении на нравствен­ную сторону человека; деликатное, бережное обхожде­ние с преступником и его умственное развитие довершат остальное. Таким образом, пробуждение чувства призна­тельности, благожелательности и любви к ближнему бу­дет венцом этой системы.

Мы даже не можем исчислить тех благодеяний, ко­торые получатся от такой системы воспитания. Уроки правильного общежития и привычка сообразоваться с об­щими пользами воспитают не один холодный эгоизм, но выпустят человека вполне развитого и готового к жизни, исполненного веры в людей и в человеческие благодея­ния; преступник поймет при помощи такого воспитания, что он обязан всем обществу, начиная с матери, носившей его на руках, от колыбели, сделанной чужими руками, до могильщика, который положит его труп в землю вместо того, чтобы бросить на растерзание собакам. Он поймет, что сама тюрьма дала ему воспитание, спасла и оградила его от дальнейшего падения, что он обязан ей лучшими чувствами, пробуждением прекраснейших мотивов люб­ви, прощения и самопожертвования, которые одни могут доставить наслаждение в минуты величайшего горя. Та­кие чувства и убеждения, быв вынесены личностью из тюрьмы, будут благодетельны для общества: преступник воротится в общество не только безвредным, но переро­дившимся, с здравыми человеческими понятиями, окон­чательно измененным, и по своему нравственному закалу способным служить примером для других людей. Если ныне в исправительных тюрьмах стараются применить обучение ремеслам и разным полезным занятиям с целью распространения промышленных сведений в народе[311], то нет основания предполагать, будто этот принцип не мо­жет быть применен и по отношению к распространению нравственных правил, вынесенных из уроков правильно­го воспитания.

Таковы могут быть новые задачи образования и пере­воспитания падших личностей. Применяемая правильно, эта система должна соединить все лучшие исправительные способы, выработанные европейской практикой, принять к сведению все данные педагогической науки.

Соответственно педагогическим и пенитенциарным целям новая система исправления может быть расположена в следующем порядке и последовательности:

1) предварительное дисциплинирование личности, приучение ее к подчинению и повиновению путем нынеш­него и механического ограничения ее воли (обыкновенная внешняя дисциплина тюрьмы);

2) развитие самодеятельности, самовоздержания, само­воспитания и самопомощи при известной доле свободы, - воспитание, соответствующее развитию индивидуальных способностей и сил личности (ирландская система переход­ных заведений, Обермайера и Макончи);

3) воспитание социальных и симпатических инстинк­тов, основанное на рациональном применении общежития, с условиями взаимных обязательств и взаимных услуг (применение общественного самоуправления и самопомо­щи, основанное на различных общинных учреждениях).

Такая программа воспитания, основанная на опытах и приемах пенитенциарной практики и на началах педаго­гической науки, послужит не только к всестороннему раз­витию человеческих способностей, научит управлению волей, но и приспособит личность к тем условиям жизни, какие встретят ее на свободе. Таким образом, новая испра­вительная тюрьма в своем конечном развитии отразит как все отправления индивидуальной человеческой жизни, так и все функции жизни общественной, с той разницей, что им будет дано более рациональное и правильное на­правление; другими словами, она представит микрокосм обыкновенной человеческой жизни, возможно лучше и совершеннее построенной. И этому нечего удивляться: таким микрокосмом обыкновенной жизни были тюрьмы и в прежнее время, несмотря на все ограничения. Челове­ческие страсти и интересы всегда бушевали в ней, всегда искали выхода при помощи разных фикций, но, не находя разумного и правильного применения, развивались урод­ливым и патологическим образом; живые естественные страсти и инстинкты жизни, живое стремление к ассоци­ации, к общежитию никогда не могут быть потушены в человеческой природе, и поэтому остается только дать им правильный выход и разумное применение.

Такие уроки и выводы дает нам как иностранная, так и русская тюремная практика; к этому и приходит, наконец, европейская наука.

В этом мировом опыте, как мы видим, играет свою роль и русская жизнь. Она несет также свой вклад для того фундамента, на котором должна построиться общая всем народам мировая наука. Опыт и жизнь русской тюремной общины, как мы видим, в этом отношении были чрезвы­чайно поучительны. Эта община вносит новые уроки, ко­торые были не замечены или упущены европейской тю­ремной практикой; она доказывает полную возможность воспитания и исправления преступника на началах со­циальной жизни, всего более способствующих возбужде­нию таких симпатических и благородных мотивов, кото­рые составляют лучшие стороны человеческой природы и характера. К этим же выводам естественно идет новейшая европейская пенитенциарная теория и философия наказа­ния; указания на это мы находим у самого положитель­ного философа нашего века, имя которого стоит наряду с Контом, - у Герберта Спенсера. Европейская теория, таким образом, ясно указывает новые начала перевоспи­тания; но на что не успела еще натолкнуться европейская пенитенциарная практика, на то указывает и наталкивает нас наш опыт. Мы питаем робкую надежду в этом случае, что, может быть, в силу нашего национального чутья и особого народного расположения к общинным учрежде­ниям, мы угадали ту тайну, которая должна довершить систему европейского исправления преступников и тем послужить к окончательному разрешению фатально уго­ловного вопроса.

Если каждый народ вносит свой исторической вклад, продукт собственной исторической жизни, то опыты рус­ской тюремной общины должны войти в общую сокровищ­ницу мировой науки со своим самобытным принципом, со своим национальным значением. В этом отношении мы полагаем, что не всегда же мы будем руководствоваться одним заимствованием и рабским подражанием иностран­ным образцам, не всегда будем жить за счет ума других наций, но приложим же когда-нибудь и самостоятельную критику, примем участие в общей разработке научных вопросов и внесем известную долю своего труда в область человеческого знания.

На такие мысли наводит нас исторический опыт рус­ской тюремной общины, показавшей даже в тюрьме всю ту живительную силу, какую проявляла общественная и кооперативная тенденция во все времена, у всех народов и которую она еще более проявит с успехами цивилизации. Наш опыт служит только доказательством той истины, что естественное влечение людей друг к другу, взаимная по­мощь и поддержка не пропадают ни в какой группе людей, как бы она ни была несовершенна, как бы низко не было ее падение. Это сознание взаимной связи, это взаимное вле­чение составляют такое свойство человеческой природы, такой глубокий закон человеческой жизни, который про­никает всю историю, всю цивилизацию народов. Он может сравняться по силе только разве с одним «дарвиновским законом», с той лишь разницей, что составляет противовес ему и служит могущественным залогом взаимного челове­ческого сохранения и взаимного усовершенствования.