Очерки европейских пенитенциарных систем

По мере исчезновения варварских и жестоких нака­заний, с постепенным развитием цивилизации, наказание лишением свободы приобретает все более места в истории европейских наказаний.

В древности и в средние века тюрьма носила исклю­чительно карательный и уголовный характер, стремясь причинить преступнику возможно более пыток и стра­даний, заживо уничтожить его и погребсти его в землю. Таковы были древние подземелья и темницы, казематы Сервия Туллия, венецианские свинцовые тюрьмы, инк­визиционные Vade in pace. Средневековые тюрьмы так­же служили только клоаками, где люди сваливались для гниения заживо без всяких забот о них. Вплоть до конца XVIII столетия европейские тюрьмы представляли имен­но подобное зрелище. В тесных и смрадных помещениях сваливались самые разнообразные преступники: убийцы, грабители и несостоятельные должники, женщины, дети, часто сумасшедшие - все жило в одной куче.

Улучшение тюремного быта и изыскание средств ис­правления, между прочим, составляло уже довольно давно предмет забот различных правительств.

Реформа тюрем и попытки создать исправительное на­казание начинаются в Европе и Америке почти за полтораста лет до нашего времени, а 80 лет тому назад исправительное заключение получает в Европе практическое осуществле­ние. Таким образом, по тюремному вопросу Европа далеко опередила нас, как и во всем остальном; поэтому восьмиде­сятилетний ее опыт, как и история пенитенциарных систем, ввиду только начинающейся у нас тюремной реформы мо­гут быть для нас очень поучительны.

К сожалению, насчет существования и развития пе­нитенциарной системы у нас в России существуют крайне смутные понятия. Когда поднят был вопрос о преобра­зовании тюрем, то при суждении о применимости у нас исправительного наказания явилось два различных воз­зрения: одни, предпочитая западно-европейские опыты, склонились к рабскому подражанию какой-нибудь одной системе, другие отнеслись вполне отрицательно к пени­тенциарной практике и увидели в европейских системах одно утонченное варварство, одно страшное истязание духа, несоответственное гуманности и человеколюбию, свойственным нашему веку. Поэтому в то время, когда одни без разбора желали осуществления прежних амери­канских пенитенциариев, о которых только что они прочи­тали в старых и отживших европейских книгах (например, у Бомана и Токвиля или у Деметца и Блюэ), другие, имея столько же понятия о пенитенциарных системах, т.

Уже с первого взгляда мы видим, что пенитенциар­ная система имела самые благородные цели: она вносила стремление исправить преступника, перевоспитать его, воспользоваться его внутренними мотивами, чувствами, чтобы возбудить в нем раскаяние о дурных его поступ­ках и направить его к лучшей деятельности. Кроме того, система эта положила начало гуманному воззрению на преступника и христианскому, человеколюбивому обра­щению с ним.

Оставляя в стороне исключительные недостатки прежних пенитенциарных систем, мы обратимся к тем их достоинствам, которые дали им преимущество перед прежними наказаниями, т. е. к тем лучшим и верным исправительным средствам, которые восприняты в по­следнее время европейской исправительной практикой. Первое, чем ознаменовалось преобразование тюрем, - это устройство лучших помещений для преступников: но­вые пенитенциарии уже не походили на старые, гнилые, грязные и тесные остроги; чистота, опрятность и гигие­нический способ содержания отличали их с первого раза; в последнее время Европа достигла в устройстве своих тюрем даже замечательной роскоши; различные госу­дарства Европы как будто даже силились перещеголять друг друга в постройке таких зданий, как Пентонвиль, Мильбанк, Мазас, Моабит, которые могли бы быть при­няты за дворцы, построенные для народа, если бы не тяжкие нравственные мучения, которые там подчас ис­пытываются, В отношении к гигиене здесь сделано все, чего можно только желать от европейской цивилизации; Мазас, например, стоивший Франции 5 000 000 франков, по словам Пьетра-Санта, построен по хорошо обдуман­ному плану: система вентиляции и снабжения воздухом заслужили полное одобрение двух комиссий, составлен­ных из знаменитых ученых, как Араго, Гей-Люссак, Ру- лье, Буассиньоль и другие[288]. Приноровленное к гигиениче­ским требованиям устройство тюрем имело последствием уменьшение болезней в пенитенциариях; так, например, в Мазасе, несмотря на уединение, физическими недуга­ми арестанты страдали гораздо менее, чем при общем за­ключении в Vielle Force, и сама смертность значительно уменьшилась: в прежних помещениях во Франции смерт­ность равнялась 67%, в пенитенциарии только 22%[289]. Пе­нитенциарные тюрьмы снабжены и другими удобствами: обширные залы, стеклянные галереи и богатое хозяйство (как, например, в Моабите, где при кухне существуют па­ровые машины), водопроводы и всевозможные удобства обогащают эти новые тюрьмы.

Переходя далее к тем способам и исправительным при­емам, которые выработаны пенитенциарной практикой и оправданы опытом европейских и американских тюрем, мы должны сказать, что новая рациональная система тюремно­го исправления основана прежде всего на труде, обучении и гуманном обращении с преступником. Эти средства дали положительно благоприятные данные в деле исправления и послужили к обеспечению порядка, дисциплины и доброй нравственности в тюрьме.

Не имея в виду подробно указывать применение этих средств в Европе, мы напомним, что труд является ныне необходимой принадлежностью европейской тюрьмы и введен не только при общем, но и при одиночном заклю­чении, чего в первое время одиночная система избегала. Современные защитники одиночного заключения, как Миттермайер, Деметц и Беранже, положительно призна­ют его плодотворным в исправлении, а Росси доказывает даже пользу принудительного труда (Traite de droit Penal, t. 2, p. 307 и 308). Соответствуя естественной и органи­ческой потребности человека, как упражнение мускулов и нервов, работа в тюрьме имеет, кроме того, громадное воспитательное значение: приготовляя впоследствии к прочному обеспечению в жизни, она спасает преступни­ка от тех деморализующих влияний, которым он был бы подвержен при ее недостатке; большинство пороков и пре­ступлений в прежних тюрьмах развивалось именно вслед­ствие отсутствия занятий. Европейская тюрьма, занимая работой преступника, предоставляет для этого всевоз­можное разнообразие занятий: их насчитывают в некото­рых тюрьмах от 40 до 90. Обучение ремеслам составляет главную цель труда и придает ему исправительное зна­чение. Человек, постоянно занятый трудом, незаметно приобретает привычку к нему; работа делается его орга­нической потребностью; а это и составляет могуществен­ное средство к предотвращению нового падения; в то же время исправляемый приходит к прочному сознанию, что без труда ничего не дается, что труд есть источник жизни и непременная принадлежность человеческого существо­вания. На этом морализующем начале основал всю систе­му труда Макончи на о-ве Норфолк; постепенное увели­чение платы за труд как награда за хорошее поведение с большим умением применена в ирландских тюрьмах; на­конец, труд как развитие умственных, художественных и артистических способностей блистательно и с особенным успехом применен в прусском Маобите. Нечего говорить, что в приучении к труду необходимо пользоваться наклон­ностями каждого отдельного арестанта, не делать труд его исключительно механическим, чрезмерным и не эксплуа­тировать его в пользу промышленных целей, как это де­лается во французских тюрьмах: настоящая пенитенциар­ная практика употребляет труд не как спекуляцию, а как разумное педагогическое средство.

Такие же превосходные результаты в деле исправле­ния дало обучение и образование арестантов при тюрь­мах. Поэтому школа является постоянной принадлежно­стью европейской тюрьмы и местом ежедневных занятий для арестанта. Необходимость этого осознана тем более, что занятый часто механическим трудом арестант требует точно так же и упражнения умственных способностей. Ев­ропейская тюремная практика столь ревностно относится к этой принадлежности исправления, что в ирландских тюрьмах, как мы уже приводили, обучение не опускает­ся даже после тяжкого дневного труда. Обучение в новых тюрьмах является обязательным, как и труд; там, где на­селение всего более страдает невежеством, где оно более всего безграмотно, там всего более забот об обучении аре­станта, как, например, в Ирландии, где из поступающих в мотитджойскую тюрьму было 96% таких арестантов, которые не имели положительно никаких элементарных познаний. О том, какие важные результаты получаются от обучения арестанта, от его умственного и нравственного развития, мы уже говорили; теперь нам остается только заявить, что, помимо всех других средств, на одном обу­чении уже может держаться вся исправительная система и что им одним может быть поднято исправление преступ­ника до высшей степени, какая только доступна человеку для совершенствования.

Столь же полезным и вполне оправданным на опы­те средством к исправлению оказалось изменение самого обращения с преступником в новой европейской тюрьме. Одним из главных источников развращения арестанта, как сознается европейская практика, в старой тюрьме служи­ло дурное и грубое обращение надсмотрщиков. «Подчи­ненные мелкому деспотизму низших надзирателей, - го­ворит Бентам, - испорченных зрелищем преступления и обычаем тирании, эти несчастные (т. е. преступники) мо­гут быть отданы на жертву тысяче безвестных страданий, которые ожесточают их против общества и делают нечув­ствительными к наказаниям. В нравственном отношении поэтому тюрьма была школой злодеяния»[290]. Изменение обращения с человеком должно было подействовать само собой морализующим образом. Как ни лицемерным ка­залось обращение американских квакеров с уединенным узником ввиду его тяжких душевных мук, как ни про­тивна была эта сладкоречивая беседа ввиду причиняемых страданий, но мы все-таки должны признать в этом нача­ло христианского и человеколюбивого обращения с лич­ностью: оно было все-таки лучше пинков и ругательств. С того времени в самых строгих пенитенциариях введено было терпеливое, скромное и попечительное отношение к преступнику; и чем правила тюрьмы были строже, чем неукоснительнее требовалось их исполнение, тем с боль­шей вежливостью обращались к преступнику в сноше­ниях с ним, хотя наказания, употреблявшиеся в случае вины, согласно уставам тюрьмы, были и тяжки. Могут заметить, что эта вежливость была слишком тягостной и составляла одну формальность; но зато формальная сто­рона дела выражала уже то, что должно было составить скоро и внутреннее содержание пенитенциарной систе­мы. Надо заметить, что европейская тюрьма относится к личности с величайшей заботливостью, с величайшей щекотливостью и, принимая человека в свои недра, почти забывает о его преступлении и ничем не напоминает о его преступности в обхождении с ним: она смотрит на него как на больного, требующего величайших забот, величай­шего терпения и хладнокровия. Служитель исправитель­ной тюрьмы - медик, священник, - должен быть всегда спокоен; исполненный своих высоких обязанностей, он не должен поддаваться ни на минуту личному чувству и быть на все готовым, даже на самопожертвование, - такой взгляд на отношение к преступнику устанавливает пени­тенциарная наука.

Исправительная тюрьма пришла, таким образом, к заключению, что дисциплина тюрьмы гораздо лучше поддерживается силой добрых отношений, чем постоян­ным страхом, угрозой и грубым приказанием.

Что касается внешней дисциплины и порядка разъ­единения арестантов, которому в прежнее время при­давалось столь важное значение, то строгость прежнего уединения преступников и удаления их от сношений как с посторонними людьми, так и между собой, потерпела значительные изменения. В этом случае ни система стро­го келейного заключения, все еще поддерживаемая теоре­тиками, ни система молчания не могут считать свое дело удовлетворительно выполненным. Если мы рассмотрим 80-летнюю историю пенитенциарных тюрем, то мы уви­дим, что одиночное заключение пережило множество фа­зисов и в настоящее время значительно изменило свой вид и характер. Филадельфийская система, имея в виду уеди­нением возбудить раскаяние, скоро убедилась, что уеди­нение без занятий приносит слишком дурные результаты; поэтому при одиночном заключении был допущен труд, затем понемногу введено обучение в школе и, наконец, учащены сношения уединенного узника с учителями, свя­щенниками и надзирателями. Перенесенная на европей­скую почву, келейная система совершенно изменила свой принцип абсолютного изолирования преступника, но по­ставила правилом «запрещать только сношения вредные, дозволяя все сообщения здоровые», как формулировал эти основания Pantignac de Villars. В то же время сами за­щитники одиночного заключения пришли к выводу, что уединение, чтобы быть исправительным, требует общих мер, т. е. труда и обучения[291].

Таким образом, уединение значительно утратило свой опасный характер в тех пенитенциариях, где сноше­ния с преступником были более часты и где ему давалось возможно более упражнять свои способности. Моабит, в котором поддерживаются постоянные сношения с келей­но заключенным и где ему предоставляется разнообра­зие занятий, случаи самоубийств и сумасшествий начали уменьшаться с 1857 г. Точно так же временное уединение в ирландских тюрьмах, перемежающееся сношениями в школе и сообществом в церкви, не показывало никаких вредных результатов на умственные способности заклю­ченных. Зато строгое и долгосрочное уединение везде оказывало сами страшные последствия. Случаями сумас­шествий, галлюцинаций, самоубийств изобиловали все строгие европейские пенитенциарии, начиная с Пентон- вилля, Мильбанка и кончая Мазасом и Моабитом. Как мы говорили, самоубийств в Мазасе было в 12 раз больше, чем при общем заключении; поэтому келейная систе­ма окончательно потеряла кредит в Европе, а Франция с 1853 г. совершенно отказалась от нее, ввиду фатальных ее последствий[292]. Эта система на практике обнаружила мно­жество недостатков, в числе которых должны считаться: 1) вред для здоровья, 2) убийство энергии, 3) отупение и умственный застой, 4) убийство социальных наклонно­стей и способности к общежитию, 5) раздражение и озло­бление преступника, развитие в нем скрытности и порча его характера, 6) невозможность определить степень ис­правления преступника, 7) невозможность действовать на чувство чести в преступнике и возбуждать в нем со­перничество, 8) отсутствие выгод общественного труда и невозможность взаимного обучения, 9) громадные и невознаградимые издержки для государства, дороговиз­на помещений, множество надзирателей, устроенный и учетверенный комплект учителей и т. д. Таковы невыгоды этой системы, которую осуществить вполне и применить во всех тюрьмах не могло и не имело средств ни одно го­сударство, так что сами келейные тюрьмы остаются толь­ко редким исключением в Европе.

Вслед за системой абсолютного уединения преступ­ников должна была отступить от своей первоначальной программы и ее соперница, система аубурнская, старав­шаяся, при соединении преступников во время работ, при­вести их к условиям абсолютного молчания (silent system). Система эта уже с первого раза не могла быть осущест­влена практически ни в Аубурне, ни в Син-Санге и послу­жила поводом к постоянным нарушениям молчания, так как искушение в соседстве людей было слишком велико; поэтому с первого же раза она ввела и тяжкие телесные на­казания, чтобы понудить к повиновению. Но несмотря на телесное наказание и на постоянное его применение, сно­шения между арестантами продолжались: они разговари­вали знаками, записками и т. д[293]. Таким образом, скоро эта система показала свою несостоятельность, и арестантам начали постепенно дозволять говорить шепотом или раз­говаривать во время отдыха. К тем же последствиям при­шла эта система и в Англии. Вот что сообщают о судьбе ее здесь Деметц и Блуэ в своих пенитенциарных отчетах. В Кольбатфиельде эта система привела к страшным телес­ным наказаниям, а между тем нарушения дисциплины были так часты, что число наказаний в 1836 г. возросло до 5138; в 1838 г. телесные наказания поднялись до 9750 на население в 13 812 человек преступников. В исправитель­ном доме в Виекфильде, основанном на правилах молча­ния, число наказаний возвышалось до 12 445 на население в 3438 человек. Наконец, во всех других островах Англии, принявших систему молчания, насчитывали 54 825 теле­сных наказаний на 104 495 арестантов, содержавшихся в тюрьмах[294]. Потому-то замечательные знатоки тюремно­го дела в Англии Крауфорд и Россель высказались про­тив этой системы, признавая ее неосуществимой и вред- ной[295]. Точно так же не могла привиться система молчания и в Швейцарии в лозаннской тюрьме, где делались очень долгие попытки к ее применению. Преступники здесь со­общались непременно тем или другим способом, и чем больше их преследовали, тем утонченнее они придумыва­ли хитрости, ускользавшие от бдительности начальства[296]. Наконец, система молчания совершенно пала во Франции, которая хотела применить ее в своих тюрьмах после оди­ночного заключения, и ныне, как говорит г-н Галкин в своем отчете о французских тюрьмах, она решительно не прилагается здесь во всей строгости (Материалы к изуче­нию тюремного вопроса. С. 70-84). Начальство лозанн­ской тюрьмы пришло также к заключению, что устранить сношение решительно невозможно, точно так же, как и из­гнать разговор; поэтому правило это служит здесь только удерживающим средством (Галкин. С. 126, 125). Наконец, молчание во время работ введено было в одном из пере­ходных классов ирландской системы, но, по словам Голь- цендорфа, оно и здесь не применяется строго[297].

Все это показывает, что системы уединения и мол­чания в строгом и абсолютном значении не могли нигде быть осуществлены в европейских тюрьмах и ныне при­меняются только в весьма ограниченном размере и на са­мое короткое время как мера предварительного дисци- плинирования преступника в тюрьме. Такое значение оно имеет, например, в ирландской системе. Точно так же опыт доказал, что нет ничего вреднее, как прибегать к суровым наказаниям для удержания от разговоров: это ведет совершенно к обратным результатам, потому что раздраженный и поставленный в неприятные отношения к начальству арестант начинает только больше нарушать запрещение. В заключение всего признано, что долгое одиночество и молчание, где они выполнялись, не только не действовали исправляющим и развивающим образом, но давали совершенно противоположные результаты. В этом отношении в высшей степени справедливы замеча­ния, сделанные Спенсером насчет келейного заключения и системы молчания. Они, пишет он, отучают от общитель­ности и развивают антисоциальные инстинкты и убивают энергию. «Известно, что в этом случае продолжительное лишение всякого общения с людьми, - говорит Спен­сер, - нередко ведет заключенных к болезням или потере рассудка, а в тех, которые остаются здоровыми, тяжелое влияние этого лишения неизбежно производит серьезное общее ослабление как тела, так и ума, По нашему мне­нию, большую долю кажущегося успеха надо приписать этому общему ослаблению, которое хотя и делает чело­века неспособным к преступлению, но вместе с тем де­лает его неспособным и к работе, т. е. убивает энергию и всякую активность. Таким образом, - заключает этот мыслитель, - есть совершенно достаточные, т. е. вполне фактические основания предполагать, что постоянное безмолвие и уединение, подавляя ум и подрывая энергию, не могут вести к исправлению человека» (113).

Из этого видно, что европейская пенитенциарная теория и практика приходят постепенно к противополож­ным выводам и освобождаются от своих первоначальных недостатков; поэтому разъединение преступников не только не составляет главного условия исправительного наказания, но и признается, после долгого применения его, положительно вредным.

Идея о необходимости абсолютного разъединения преступников и их изолирования, как известно, возник­ла в то время, когда европейская тюрьма при общем за­ключении представляла ужасные беспорядки, где, как мы говорили, голод, праздность, дурное обхождение усиливали деморализацию. Из этих последствий дурно­го применения общего заключения реформаторы заклю­чили, что единственная причина всех зол есть соедине­ние преступников. Такое предположение совершенно соответствовало тогдашнему взгляду на преступника, на которого смотрели как на человека, обладающего одной злой волей, злыми наклонностями и не имеющими ничего человеческого; по этому взгляду, из соединения злодеев должно было выйти злодейство, возвышенное в ту сте­пень, какой равнялась сумма сосредоточенного в тюрьме преступления. Подобные воззрения на тюремную общи­ну как на источник заразы, высказывались постоянно как западными криминалистами, так и другими писателями. Эжен-Сю в своих Mysteres de Paris, между прочим, яр­кими красками обрисовывает недостатки общего заклю­чения, видя главную вину в соединении преступников. «Заразительное и гнусное влияние общих тюрем прино­сит свои плоды, - говорит он, - и если бы преступники были в келейном заключении, эти несчастные избавились бы от заразы и находились бы лицом к лицу с мыслями

0 своих преступлениях». Сам Бентам, объясняющий пор­чу тюрем скукой, мщением и нуждой, говорит, что со­ревнование только усиливает здесь преступления, что все поднимаются до уровня того, кто всех испорченнее, и т. д[298]. Вследствие таких-то соображений европейские теоретики сосредоточили внимание на одну причину зла, тогда как в старой системе было их множество. При­знавая главным недостатком соединение преступников, они предположили, что разъединение должно повести к противоположным результатам, и поэтому для исправ­ления преступников признали необходимым самое стро­гое изолирование их. Здесь человеческий ум действовал по тому же диалектическому закону, по которому мысль переходит от одного положения к противоположению, как, например, в историческом переходе от эпикуреизма к аскетизму, от полового разврата к скопчеству и т. д. Скоро европейская практика убедилась, что противоположный принцип, поставленный ею, так же вреден и несостояте­лен; поэтому она начала искать лекарства в других испра­вительных средствах; наконец, опыт ей доказал, что при рациональной педагогической системе, при применении лучших исправительных средств общее заключение и об­щие работы преступников не представляют такой опас­ности, какую воображали. Лучшая из систем, ирландская, после предварительного дисциплинирования, не задумы­вается соединять преступников и не находит в этом ни малейшего неудобства. Совместная жизнь преступников, устроенная на рациональных началах, при удовлетворе­нии естественных и нравственных потребностей челове­ка, при занятии их трудом и проч., не представляет, как доказал опыт, ничего опасного. Вот что пишет, например, знаменитый управитель смитфильдской тюрьмы в Ирлан­дии, Орган: «Большинство людей ошибается, - говорит он, - полагая, что большая часть преступников не имеет ничего общего с другими человеческими существами. В течение двенадцати лет до назначения меня преподавате­лем в смитфильдское заведение, я был постоянно учите­лем взрослых и, по собственному опыту в Смитфильде, никак не мог убедиться в существовании какого-либо раз­личия в отношении души, страстей и ощущений между обыкновенным классом арестантов, с которыми хорошо обращаются, и средним классом общества, находящимся на свободе и ведущим тот же образ жизни»[299].

Примеры и опыты других европейских практиков до - казывают то же самое; общая жизнь преступников при су­ществовании всех необходимых исправительных средств, при гуманном отношении к преступнику и при изгнании прежнего варварского обращения дала самые благоприят­ные результаты и лучшие гарантии порядка, спокойствия и дисциплины тюрьмы. Вот один из множества фактов, под­тверждающих это. В мюнхенской государственной тюрь­ме Обермайер нашел от 600 до 700 заключенных, дошед­ших до крайней степени неповиновения. Производимые ими беспорядки заставили прибегнуть к самым суровым и строгим мерам; все заключенные были скованы, и к каж­дой цепи была прикреплена железная гиря, которую даже самые сильные из заключенных с трудом могли волочить за собой. Стража состояла почти из 100 человек солдат, сто­явших не только у ворот и вокруг стен, но и в коридорах, рабочих камерах и спальнях; самой странной из всех мер против возможности возмущения и буйств было то, что на ночь спускалось на дворах и в коридорах от двадцати до тридцати огромных и злых собак, которые должны были охранять двор и коридоры. Судя по рассказам, это был на­стоящий Пандемониум, заключавший на пространстве не­скольких акров самые дурные страсти, самые рабские по­роки, самую бездушную тиранию. Обермайер постепенно смягчил эту суровую систему; он значительно облегчил вес цепей и даже совсем уничтожил бы их, если б это было дозволено; собаки и большая часть стражи были удалены; с заключенными стали обходиться так, чтобы приобрести их доверие. М-р Байлльи Кокрен, посетивший эту тюрьму в 1852 г., говорит, тюремные ворота были широко отворены, без всяких часовых у дверей; стража состояла только из двадцати человек, праздно проводивших время в караульне, находившейся довольно далеко от входа; ни у одной двери не было ни запоров, ни засовов; единственной мерой предосторожности служил обыкновенный замок, и так как в большей части комнат он не запирался почти никогда на ключ, то заключенные свободно могли выхо­дить в коридор. В каждой рабочей комнате назначался старшина из числа заключенных, отличавшихся лучшим поведением, и г-н Обермайер уверял меня, что если какой- нибудь заключенный нарушал какое-либо постановление, все его товарищи говорили ему «это запрещено», и редко случалось, чтобы он не послушал их. В стенах тюрьмы производятся всевозможные работы, которые приносят им большие выгоды. Результат всего этого тот, что каждый заключенный содержит себя собственным трудом; изли­шек же его заработков отдается ему при освобождении и дает возможность избегнуть лишений в первое время по­сле освобождения. Кроме того, заключенные «в свободное время собираются без всякого вмешательства в их сноше­ния, но в то же время под бдительным надзором и контро­лем»; г-н Обермайер многолетним опытом убедился, по- видимому, что вследствие такого порядка нравственность улучшилась. В действительности успехов Обермайера мы имеем свидетельство не одного только Байлльи Кокре- на, но и Таунзенда, Джоржда Комба, Матью Гилля и сэра Джона Мильбанка.

Подобный же пример представляет колония Метрэ во Франции, где при рациональном педагогическом воспита - нии и надзоре малолетние преступники живут в «Colonie Agricole», не имея ни стен, ни оград для тюремных целей, и помещаются целыми семействами в домах. Но еще уди­вительнее представляет пример общественной жизни и общественных работ с их воспитательным и разумно при­мененным способом система капитана Макончи на о-ве Норфолк. Преступники здесь содержатся собственным трудом, но живут общественной жизнью, конечно, под надзором. Вся педагогическая система тюрьмы основыва­лась на применении основ рационального труда и строго­го распределения заработка, которым преступник должен был сам удовлетворять свои потребности. Эта разумно примененная система дала самые благоприятные резуль­таты в деле исправления, несмотря на совместную жизнь. Капитан Макончи притом имел дело с самыми деморали­зованными преступниками. В четыре года он отпустил в Сидней из числа находившихся под его руководством лиц до 920 человек, во второй раз из них только 20 человек, или 2%, были осуждены до января 1845 г., между тем как в Вандименовой земле, где с преступниками обращаются иначе, пропорция вновь осужденных была 9%.

Подобное же влияние исправительных средств, по­стоянных работ и обучения ремеслам, несмотря на обще­ственную жизнь, представляют и другие тюрьмы, как, на­пример, тюрьма в Валенсии, описанная в книге Гопкинса «Spain as it is». В этой тюрьме, по его словам, содержится до тысячи заключенных; они живут совершенно мирно, занятые работами, которых разнообразие замечательное; притом здесь каждый занимается сообразно своему при­званию. В целом заведении нет более 3 или 4 сторожей; тюрьму караулит дюжина старых солдат, и вовсе нет ни­каких запоров и замков, которые бы трудно было сломать. По-видимому, здесь нет никаких предосторожностей, кроме тех, какие предпринимаются в частных домах, и при всем том порядок не нарушается. Все это делается при помощи постепенных облегчений арестанту и разумного обхождения с ним; арестант первоначально является в тюрьму закованным, но по мере хорошего поведения по­лучает льготы. Такое превращение могло считаться «ис­тинным чудом», говорит Гопкинс. Какие результаты до­стигнуты были при таком управлении, свидетельствует то, что против прежних лет число вторично совершивших преступление уменьшилось с 30% и 35% до 1%. В послед­ние три года с 1835 г. в этой тюрьме не было даже ни одно - го подвергнувшегося вторичному заключению[300].

Все эти опыты, одновременно совершаемые в различ­ных государствах: в Ирландии, во Франции, в Испании, Германии и даже на далеких островах Австралии - дали положительно новое направление европейской пенитенци­арной науке. Они заставили взглянуть на дело наказания совсем не так, как смотрели до этого времени. Прежняя система думала действовать на преступника одним меха­ническим принуждением, одним страхом тяжких наказа­ний; но долгим опытом дознано, что такое отношение к преступнику только озлобляло его и вынуждало к сопро­тивлению; новая пенитенциарная педагогическая систе­ма старается возбудить совершенно иные мотивы в душе человека, чем ужас и страх телесного наказания, и вос­пользоваться его личным интересом, стараясь привлечь этим к доброму поведению. Ирландская система, как из­вестно, состоит из целого ряда постепенных облегчений, постепенных переходов из класса в класс, обусловлен­ных различными смягчениями; при этих переходах сама дисциплина значительно смягчается; преступникам при успехах в труде и поведении, сверх того, даются наружные отличия - «регистратурные» и «контрольные» марки; им возвышается и плата за труд, имеющая вид награждения (gratuities). Исправление по системе Макончи также осно­вано на денежном интересе и на увеличении заработка, из которого делаются вычеты в случае проступков и небреж­ности арестанта. «Эта система, - говорит сам Макончи, - дала мне средства для расплаты за труд, а затем и средства наказания. Одно давало мне готовых и постоянно улуч­шавшихся рабочих, другое спасло меня от необходимости прибегать к жестоким и деморализующим наказаниям». В то же время и в Англии, и в Ирландии для поощрения преступника к хорошему поведению введены сокращения сроков наказания, «условные отпуски», и «условное» и «безусловное прощение», которые послужили самым мо­гучим средством к утверждению нравственности в тюрь­ме и способствовали нравственному совершенствованию преступника. В этом случае лично заинтересованный и желающий получить скорее облегчение арестант есте­ственно стремился к тому, чтобы более всего сообразо­ваться с правилами тюрьмы и точнее выполнять их; воля его была направлена не столько к доставлению себе при­ятного развлечения в сообществе, сколько к тому, чтобы независимо от других скорее окончить срок своего наказа­ния, сосредоточивая все внимание на свои поступки.

Таковы начала, к которым приходит европейская тюремно-исправительная система для поддержания дис­циплины. Но, кроме того, постепенное расширение свобо­ды преступника важно и в другом отношении: постепенное предоставление ему самому управлять своим поведением служит превосходным средством для выработки характе­ра, содействует нравственному закалу человека и науча­ет владеть собой. Это также составило одно из важных педагогических начал, послуживших для исправления в усовершенствованных ирландских тюрьмах. Выработ­ка характера составляет главную цель в так называемых переходных заведениях (intermediate prisons): поведение арестанта здесь ничем не стеснено; ему предоставлено расходовать свои деньги как угодно и направ­лять свою деятельность без всяких указаний. Он здесь бывает окружен даже значительными искушениями при даруемой свободе; арестанты переходных заведений по­сылаются, например, часто в город на свободные работы, без надзора, с единственным обязательством воротиться в известное время в тюрьму. Исправляемый проходит го­род со своим заработком, где кипит жизнь и представля­ются всевозможные соблазны; ничто не стесняет его; он волен заходить и в кабаки, и куда ему угодно; поведение его при этом лежит только на его совести. При всей этой свободе он подлежит постоянному контролю и, в случае распущенного поведения, возвращается в прежние тю­ремные условия. Такое положение, где человек научается управлять собой, отнюдь не легко, и тюремная свобода до­стается не даром. Многие преступники, не имеющие сил совладеть с собой, просят возвратить их даже в прежнее положение; зато других такая жизнь вполне закаляет. На­рушения обязательств весьма редки, как свидетельствует опыт, и преступники самым бережным образом распоря­жаются выгодами своего положения[301]. На тех же началах воспитания характера основана и система Макончи. Она делает жизнь заключенных насколько возможно близкой к порядку обыкновенной жизни, предоставляя им самим испытывать всю ту долю добра или зла, какая естественно вытекала из их собственного поведения; принцип, кото­рый Макончи считает единственно верным принципом. Как ирландская система предоставляет различные облег­чения и награды, смотря по тому, как преступник пользу­ется своей свободой и располагает своими льготами, так «марочная система» Макончи, основанная на денежном интересе и на количестве заработка преступника, предо­ставляет ему возможность пользоваться известными мате­риальными выгодами, смотря по поведению.

В первом случае пенитенциарная педагогика побуж­дает человека к хорошему поведению через улучшение его положения и награды, во втором - исключительно силой материальных выгод и возбуждением корыстных моти­вов. Это, без сомнения, имеет уже то хорошее значение, что испытуемый преступник научается понимать связь хорошего и дурного поведения с материальными его по­следствиями и этим подготовляется к практической жиз­ни вне тюрьмы. Кроме того, по системе Макончи, человек, поставленный в полную зависимость от своего личного заработка, т. е. от тех стараний и усилий, к которым он прибегает в это время, научается ценить все выгоды и всю пользу труда. Этот морализующий принцип до того осяза­тельно проведен в систему Макончи и так строго приме­нен, что преступник здесь исключительно живет на свой счет: он оплачивает даже обучение в школе; ему вменено в обязанность копить деньги на похороны. Нет сомнения, что такой порядок превосходно вырабатывает способность «самопомощи» и возбуждает в преступнике привычки са­мому заботиться о поддержании своего материального существования. Все эти результаты достигаются только при предоставлении известной доли свободы преступни­ку, возлагаемой на его нравственную ответственность. Таким образом, лучшие опыты пенитенциарной системы сводятся к тому, чтобы ограничить свободу преступника лишь настолько, насколько это необходимо для безопас­ности общества, и чтобы установить в тюрьме лишь такие запрещения, которые могут служить к предупреждению поступков, считающихся порочными и в обыкновенной жизни; но в то же время тюрьма обязана удовлетворять всем законным и естественным потребностям жизни по отношению к пище, одежде, пользованию воздухом, моци­оном, трудом и, наконец, здоровыми междучеловеческими сношениями, составляющими такую потребность для че­ловека, что с лишением их причиняется вред его здоро­вью и умственным способностям. Полнота жизни во всех ее органических отправлениях должна быть доступна и преступнику; это столько же требование справедливости, как и утилитарных целей исправления. Само исправление имеет своей конечной задачей свободное и разнообразное развитие всех нормальных человеческих способностей, всех сил человека; оно стремится поднять его нравствен­но, благоприятствуя возбуждению благородных мотивов человеческой природы, развитию нравственных начал, которые должны крепко срастись с человеческими убеж­дениями и поступками и добровольно управлять его дей­ствиями. Вот конечная цель исправления и тот идеал, к которому стремится пенитенциарная наука.

Задача эта, без сомнения, нелегкая и недостижимая в настоящее время: сделать из преступника полного чело­века, человека высоконравственного и добродетельного. кто возьмется за это?..

Отдавая полную справедливость многим полезным способам исправления, которых достигла пенитенциарная практика, мы не можем не заметить, что окончательного развития она еще не достигла; самые опытные пенитен- циаристы, мы уверены, согласятся с тем, что задачи их не кончены, а круг исправительной и воспитательной систе­мы далеко еще не завершен.

Внимательно рассматривая тот путь, который прошла до сего времени система исправления преступников, и тот предел, перед которым она остановилась, мы можем заме­тить, что вся трудность для нее заключается в нравствен­ном перевоспитании преступника.

Вопрос о нравственности, как известно, составляет позднейшую ступень развития в истории цивилизации и на мировую сцену выступает только в последнее время; поэтому немудрено, что пенитенциарная наука, стоящая в зависимости от общего человеческого знания, должна была терпеть некоторые затруднения в проведении прин­ципа нравственного воспитания павших людей. Нетрудно заметить, что побуждения к исправлению и до сего вре­мени все еще основаны на чисто механических способах и внешних принуждениях; дисциплина в тюрьмах все еще держится большей частью на угрозах наказания, на не­терпящих прекословия приказаниях, и только в лучших тюрьмах стараются завлечь и приучить преступника к по - виновению разными облегчениями, наградами, возбужде­нием корыстных чувств и предоставлением перспективы свободы, которая, под условием нравственного поведения в тюрьме, будет скорее достигнута. Всякий признает, что эти побуждения - весьма искусственны и что они еще да­леко не дают прочной опоры для нравственного развития. Правда, при помощи их поддерживается в тюрьме порядок и повиновение, при посредстве их постепенно могут с те­чением времени развиваться и укрепляться хорошие при­вычки, но все-таки они оказываются непригодными для того, чтобы служить постоянным руководством в жизни, и неспособны глубоко возбуждать нравственные мотивы; под влиянием таких побуждений к хорошему поведению человек может жить и действовать только в тюрьме, но не в жизни, которая не всегда обещает награды и корысть. Кроме того, находящийся в тюрьме человек, из-за полу­чения облегчения, наград, свободы, может вполне согла­соваться с правилами, но на свободе показать совершенно иную нравственность. Так и было замечено в английских тюрьмах, где, по введении условных отпусков и помило­ваний, преступники, подчиняясь всем правилам пени­тенциарной дисциплины, как нельзя лучше вели себя до выпуска, но затем, по выходе из тюрьмы, выказывалось все лицемерие тюремного их поведения: выпущенные оставались столь же испорченными и на свободе совер­шали новые преступления. Таким образом, вопрос о нрав­ственном перевоспитании преступников остается далеко не разрешенным; даже ирландская система, ограничива­ясь теоретической проповедью, далеко не исчерпывает его; все существующие исправительные системы дале­ко не могли затронуть тех мотивов, которые находятся в прямой и непосредственной связи с человеческой нрав­ственностью; между тем изыскание таких мотивов, мо­гущих служить меркой поведения человека и руководить им во всякое время, во всяком положении, и составляет собственно задачу пенитенциарной науки, - ее искомое.

Посмотрим же, есть ли такие мотивы в душе человека, и если есть, то в чем состоят они.

III.