«Истина факта»

Однако прежде чем перейти к доказыванию умысла в судебной практике, необходимо остановиться еще на

'Р. С. Белкин, Собирание, исследование и оценка доказательств. Сущность и методы, М., 1966, стр.

2 В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 29, стр. 195.

231

одном широко распространенном в юридической литературе заблуждении относительно сравнительной трудности познания объективных закономерностей и так называемых «истин факта».

Почему-то принято считать, что судебному познанию, имеющему дело с отдельным, ограниченным во времени и пространстве событием, приходится решать гносеологически значительно более легкую задачу, чем научному исследованию, ставящему целью открытие объективного закона'.

По этой концепции получается, что, например, сложнее познать закон падения тела, чем установить, как именно падал данный камень в определенной конкретной ситуации; труднее раскрыть закономерность отражения объективной реальности в сознании, чем узнать, что именно сознавал и чего желал определенный человек в известных нам условиях, и т. д. Обычно соответствующие соображения излагаются в связи с обоснованием тезиса о доступности абсолютной истины при расследовании и разрешении уголовного дела.

Надо признать, что такого рода аргументация неубедительна.

Познание закона лишь кажется сложнее познания факта2, в действительности же дело обстоит как раз наоборот. Это объясняется, во-первых, тем, что закон по содержанию всегда беднее явления. Выражая необходимое, существенное, прочное, идентичное, остающееся в явлениях3, закон никогда не охватывает всего богатства действительности, в которой случайность выступает как всеобщая форма проявления и неизбежное дополнение необходимости.

Во-вторых, для открытия закона человечество располагает практически неограниченным временем, тогда как суд должен познать явление преступления в весьма

' М.

2 Хотя адекватное выражение закона в том или ином случае действительно, как правило, значительно труднее и сложнее, чем описание отдельного явления.

3 См. В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 29, стр. 136—137.

232

сжатый срок, что, разумеется, никак не может облегчить выполнение задачи. ,

Это же следует сказать и о субъекте познания. Если субъектом научного познания выступает в конечном счете все человечество, человеческое мышление, существующее, по словам Ф. Энгельса, как «индивидуальное мышление многих миллиардов прошедших, настоящих и будущих людей»', то субъектом судебного познания является весьма малочисленный коллектив людей, небольшая сумма «индивидуальных мышлений».

Таким образом, в процессе познания фактов, отдельных явлений, имевших место в прошлом, всегда есть возможность для обнаружения несуверенности, ограниченности мышления отдельных людей. Иначе говоря, если нет никаких оснований опасаться, что в своем практически бесконечном поступательном развитии человеческое познание (взятое как исторически развивающееся познание окружающей действительности миллиардами представителей тысяч поколений) встретит какие-либо неодолимые трудности, то применительно к познанию конкретного явления ограниченным кругом людей дело обстоит несколько иначе. Здесь не исключена ситуация, при которой правильное познание, адекватное отражение факта всезнании данных людей может оказаться практически невозможным.

Судебная практика достаточно хорошо знакома с подобными ситуациями. Например, при расследования и рассмотрении уголовного дела по обвинению Караулова и Ширшова2 в неосторожном убийстве не только следствие и суд, но, по-видимому, и сами привлеченные к ответственности лица не смогли ответить на вопрос: кто причинил смерть потерпевшему? Караулов и Ширшов одновременно стреляли из одинаковых гладкоствольных ружей, заряженных пулями одной партии, по невидимой цели, полагая, что охотятся на медведя.

* К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 20, стр. 87.

3 «Бюллетень Верховного Суда СССР» 1966 г. № 5, стр. 24 и ел.

233

как в прошлом веке не могла ответить на вопрос: кому принадлежит обнаруженная кровь.

Узнать, о чем думал, что знал и к чему стремился совершивший расследуемые действия человек, в боль1 шинстве случаев не легче, а еще труднее, чем установить, чьим именно выстрелом причинена смерть. Причины этого изложены выше.

Поучительно в этом отношении дело Т., привлеченного к уголовной ответственности за убийство своей жены. Преступление было совершено без свидетелей, ночью, в доме, где кроме Т. и его жены никого не было. Убив жену топором, Т. отрубил ей голову, обжег ее на костре, вставил в глазницу фотографию убитой и подбросил сверток с головой жертвы на платформу железнодорожного состава. Труп он выбросил в яму с водой и сделал заявление в милицию об исчезновении жены. Т. вменяем, однако является психопатической личностью (он перенес три черепных травмы). Он признал себя виновным в умышленном убийстве жены, но отказался объяснить мотивы убийства, сославшись на то, что ничего не помнит. Никаких доказательств определенного мотива или неприязненных отношений между супругами добыть не удалось. При этих условиях единственным источником первоначальных4 сведений о мотиве остаются показания самого Т. — настолько путаные и разноречивые, что сделать на их основании сколько-нибудь достоверные

выводы невозможно.

Приведенный пример иллюстрирует не только возможность возникновения серьезных трудностей на пути установления элементов субъективной стороны конкретного преступления, но и существенное различие между юридическим и гносеологическим аспектами преодоления трудностей в доказывании умысла.

Гносеологические препятствия на пути познания отдельных элементов субъективной стороны конкретного преступного деяния могут оказаться и неодолимыми — ввиду отсутствия, разрушения или «нечитаемости» с помощью современных научных методов объективных

' Мы говорим «первоначальных» потому, что эти данные помогли бы «собрать» и интерпретировать иные, объективные доказательства мотива, которые, почти наверное, существуют, но при сложившейся ситуации еще не обнаружены.

234

проявлений этих элементов. Мы сталкиваемся здесь со случаем, когда, как говорит современная логика, объект в силу незнания его элементов и структуры не может быть смоделирован. Причем это только одна (случайная) сторона гносеологической трудности при установлении элементов субъективной стороны преступления. Эта сторона при достаточности доказательств может отсутствовать. Значительно сложнее с точки зрения ее преодоления, другая (удостоверительная) сторона этого затруднения. Она не имеет столь случайного характера. Дело в том, что единственный критерий истинности наших знаний—практика обладает различной степенью надежности в различных условиях протекания процесса познания. Он оказывается тем более надежным, чем большее число однородных явлений охватывается познанием и чем шире возможность искусственного воспроизведения изучаемых явлений или, по крайней мере, их повторного наблюдения. Применительно же к изучению единичного события (явления) прошлого, да к тому же еще не данного восприятию непосредственно (а именно таковы, как мы видели, психические процессы и состояния, образующие элементы субъективной стороны преступления), критерий практики выступает лишь в опосредствованном виде, как прошлый опыт людей, и соответственно возрастает возможность ошибки.

«...Не надо забывать,—писал В. И. Ленин,—что критерий практики никогда не может по самой сути дела подтвердить или опровергнуть полностью какого бы то ни было человеческого представления. Этот критерий тоже настолько «неопределенен», чтобы не позволять знаниям человека превратиться в «абсолют», и в то же время настолько определенен, чтобы вести беспощадную борьбу со всеми разновидностями идеализма и агностицизма»'.