Специфичность предмета познания при доказывании субъективной стороны преступления

Возможность и пути изучения фактов сознания с помощью явлений объективной реальности определяются тремя обстоятельствами.

* Разумеется, действительность отношений в ряде случаев далеко не так очевидна, как действительность вещей, и нередко ее приходится научно и логически обосновывать, как это делает, например, экспертиза при установлении причинных связей между объектами.

2 Цит. по книге П. А. Рудик «Психология» (изд. 2-е, М 1964), стр. 47.

227

Во-первых, тем, что по своему содержанию сознание целиком есть отражение объективной реальности. «Наши ощущения, наше сознание есть лишь образ внешнего мира...»'.

Все содержание человеческого сознания в конечном счете обусловлено постоянно изменяющимся внешним миром, и поэтому изучение изменяющихся внешних условий, влияющих на формирование психических процессов, есть один из путей объективного установления содержания этих процессов.

Во-вторых, важным условием, определяющим 'возможность объективного изучения психических процессов и состояний, является то, что психика представляет собой продукт материального ее носителя — мозга, функционирующего по объективным законам высшей нервной деятельности. Правда, эта сторона объективности психического имеет весьма ограниченное значение для правосудия, так как в ней раскрывается не содержание, а форма протекания психических процессов. Кроме того, надо учитывать, что право вообще не пользуется непосредственно специальными выводами и аппаратом точных и естественных наук. Причина этого кроется не в научной неразработанности права (как иногда думают), а в его специфике. Выполняя функцию регулятора общественных отношений, предполагающую общедоступность нормативного материала, право вообще не может при формулировании норм создавать или заимствовать какой-либо язык, отличный от обыденного живого языка, служащего средством общения для всех членов общества2.

Тем не менее общее представление о внутренней закономерности психических процессов, о развитии психических состояний, о психических свойствах человека необходимо праву (закону, судебной и следственной практике) как основа понимания объективной взаимосвязи и взаимо< обусловленности психических явлений, нужного для их правильного установления и юридической оценки.

' В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 18, стр. 63. 2 В этом—главная причина безуспешности неоднократно предпринимавшихся попыток «математизировать» хотя бы часть нормативного материала (санкции) или придать правовым нормам и институтам абсолютную логическую однозначность и точность по образцу аппарата точных наук.

228

Так, знание того факта, что состояние сильного душевного волнения снижает способность правильно оценивать свои действия, руководить ими и может обусловить весьма неадекватное проявление свойств личности в поступке, нашло прямое отражение в нормах Общей и Особенной частей уголовного законодательства при установлении обстоятельств, смягчающих ответственность (п. 5 ст. 38, ст.ст. 104, 110 УК РСФСР).

Наконец, в-третьих, объективное установление психических процессов (прежде всего со стороны их содержания) становится доступным потому, что эти процессы находят адекватное выражение в явлениях объективной действительности: в различных формах деятельности людей и человеческой речи.

Этот путь исследования и установления содержания психических процессов имеет решающее значение для уголовного права и процесса, которые по сути своей ретроспективны: они всегда реагируют на уже состоявшийся акт человеческого поведения и интересуются его субъективной стороной лишь тогда, когда сознание и воля человека объективизировались в определенном поступке.

Таким образом, закон требует от следственной и судебной практики установления свойств, состояний и процессов человеческой психики, т. е. «обстоятельств дела», которые ни при каких условиях не даны восприятию непосредственно, так сказать, «в чистом виде», и могут быть познаны только с помощью изучения причин их возникновения и результатов их проявления вовне.

Этот вывод сформулирован в широко известном положении В. И. Ленина, писавшего: <Чем определяются эти «помыслы и чувства»? Можно ли серьезно защищать то мнение, что они появляются случайно а не вытекают необходимо из данной общественной среды, которая служит материалом, объектом духовной жизни личности и которая отражается в ее «помыслах и чувствах» с положительной или отрицательной стороны, в представительстве интересов того или другого общественного класса? И далее: по каким признакам судить нам о реальных «помыслах и чувствах» реальных личностей? Понятно, что такой признак может быть лишь один: действия этих личностей...»1.

* В. ИЛ е и и н, Полн. собр. соч., т. I, стр. 423—424

229

Хотя это бесспорное положение диалектического материализма приводится в литературе очень часто, интерпретация его оказывается, по нашему мнению, далеко не псегда правильной и достаточно глубокой.

Обычно используется лишь вторая часть ленинского высказывания. Первая опускается, а она представляет для рассматриваемой проблемы существенный интерес. В этой части своего высказывания В. И. Ленин формулирует материалистический принцип детерминизма, оп-ределяемости человеческого сознания и поведения внешним миром. Однако, как мы видим, В. И. Ленин связывает возможность объективного суждения о «помыслах и чувствах» людей непосредственно не с детерминантами этих помыслов и чувств, а с поступками, в которых они объективируются. Это объясняется тем, что марксизму чужды вульгарно-механистические представления об однозначной определяемости человеческого сознания и повеления внешним миром. Относительная самостоятельность сознания находит выражение, в частности, в том, что одни и те же внешние воздействия могут порождать у различных людей различные чувства и стремления, действовать на сознание неоднозначно и приводить к разным поступкам.

«Сознание человека, наука... отражает сущность, субстанцию природы, но в то же время это сознание есть ннешнее по отношению к природе (не сразу, не просто совпадающее с ней)»1.

Вместе с тем знание обстоятельств, которые могли так или иначе отразиться в сознании человека и повлиять :»а его представления, эмоции и намерения, несомненно имеет важное значение как одно из косвенных подтверждений правильности выводов следствия и суда о форме и содержании субъективной стороны преступления.

Единственным надежным путем установления помыслов и чувств остаются человеческие поступки. Но одно-

' В. И. Ленин, Поли. собр. соч., т. 29, стр. 170. 230

значна ли связь между содержанием сознания человека и его поступком? Очевидно, нет. Закон очень хорошо знает, что одни и те же (с точки зрения их объективной стороны) действия могут быть результатом различного психического отношения субъекта к содеянному, порождаться разными мотивами и совершаться в неодинаковых целях. Это достаточно убедительно обнаруживается, например, при сопоставлении диспозиций ст. 103 и ст. 102 УК РСФСР, предусматривающей в качестве отягчающих убийство обстоятельств различные мотивы и цели совершения этого преступления.

Поэтому нельзя понимать приведенное выше высказывание В. И. Ленина как утверждение о возможности установить «помыслы и чувства» человека по его единственному действию. Вероятность ошибки при таком подходе будет, видимо, недопустимо велика.

И тут едва ли поможет остроумная, но практически невыполнимая рекомендация, даваемая в работе Р. С. Белкина, «отобрать» лишь действия, «выражающие'-» интересующие нас психические процессы.«... Только те действия, которые несомненно выражают именно данные «помыслы и чувства»,—пишет Р. С. Белкин,—могут служигь доказательствами последних, но никак не те, причина которых для следователя неизвестна или лишь вероятна»'. Порочный круг в этом рассуждении очевиден: чтобы доказать помыслы и чувства, надо достоверно знать, в каких действиях эти помыслы и чувства объективизировались, но для этого, очевидно, нужно знать уже все и о самих подлежащих установлению помыслах и чувствах. Откуда? Из действий, в которых... и т. д.

Впрочем то, что «чисто теоретически» представляет порой непреодолимую трудность, все же находит удовлетворительное (хотя и достаточно сложное) решение в практике, так как «практика выше (теоретического) познания, ибо она имеет не только достоинство всеобщности, но и непосредственной действительности»2.