РЕШЕНИЕ.ПРОБЛЕМЫ ЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ

Феноменология знака на линии, прочерченной Г. П. Ще- дровицким, позволяет по-новому видеть существо некоторых значительных проблем языковедения, и это следует принимать в соображение при оценке ее культурной значимости.

Термин «лингвистическая относительность» введен уже в XX в. Бенджамином Уорфом в американской этнолингвистике, но самым влиятельным мыслителем среди «релятивистов» поныне остается Вильгельм фон Гумбольдт. Он говорил, в частности, что «человек... живет с предметами так, как их ему преподносит язык» [1, 80]. Смысл этого утверждения понятен в контексте его лингвистической философии человека, которая есть одновременно его феноменология духа. «Дух творит, но в том же творящем акте противопоставляет сотворенное самому себе, позволяя ему воздействовать на себя уже в качестве объекта. Так, отразившись в человеке, мир становится языком, который, встав между обоими, связывает мир с человеком и позволяет человеку плодотворно воздействовать на мир» [1, 198]. Гумбольдт говорил о «мировидении», связанном с национальным языком, и о «промежуточном мире языка» между человеком и природой.

Лингвистика предлагает необозримое множество фактов, которые можно считать эмпирическими свидетельствами лингвистической относительности, а современная отечественная когнитивная лингвистика охотно рассуждает о «национальных языковых картинах мира», якобы такими фактами явленных.

Выражения обыденного языка (в «речи-мышлении» по Щедровицкому) принадлежат жизнедеятельности в качестве ее регулятива. Напомним, что до выхода в рефлексию по поводу языка выражения принадлежат жизненным актам, как имена принадлежат вещам, т. е. не в режиме семиотики, а в режиме поведения. Языковые выражения, составляющие язык, представляют опыт проживания мира, и языки могут быть как угодно различными в представлении тождественного мира. Верно ли, что немец свои деньги «заслуживает, а не зарабатывает (по его пониманию)», что венгр свои деньги «ищет, а не зарабатывает (по его пониманию)», и так далее? Заслуживать — русский глагол, а не немецкий, хотя verdienen — его словарное соответствие; искать — русский глагол, а не венгерский, хотя keres — его словарное соответствие; и хотя русскому деньги по словарям соответствуют немецкое Geld и венгерское рёпг. И любой переводчик скажет, что penzt keres надо перевести русским зарабатывать (а не искатьі) деньги. Почему когнитивный лингвист видит в этих фактах другую действительность, чем переводчик?

Гумбольдт смотрит глубже, чем его прямолинейные последователи.

«Можно сколь угодно дробить понятия, расчленять слова, но мы от этого еще ни на шаг не приблизимся к разгадке таинственного соединения МЫСЛИ СО СЛОВОМ»! 11 166].

Надо бы знать не только, что такое слово, но и что такое мысль. Во всяком случае слово — не знак, язык — не система знаков, мысль — не значение знака в виде слова, даже включенного в синтагматическую цепь. Гуманитарное мышление последних двух столетий живет с этой «тайной» слова и мысли (Гумбольдт) и с этой «мистикой» знака (Щедровицкий), и эту тайну вкупе с мистикой надо перевести в проблему, которую можно решать строго, а не перебором мнений. Методологическая культура мышления, и в данном случае — феноменологическая культура конструктивного анализа идеальных предметов, надо думать, подготовили условия требуемой демистификации.

Что может значить выражение «русская языковая картина мира»? Определение «языковая» указывает на точку зрения, с которой мы судим о «картине мира»; это точка зрения языковеда. Реалистически можно эту «ЯКМ» понять так: какой была бы картина мира, если бы русский язык был терминосистемой, построенной по самым взыскательным нормам терминообразования. Видит ли русский свою ногу иначе, чем англичанин, из-за того, что «ногой» он называет и leg, и foot? Это слишком неправдоподобно, если опыт собственной ноги у человека связан не только с языком. У венгра его две ноги называются существительным в единственном числе lab. Множественная форма labak — это ноги разных людей, а если «девочка прыгает на одной ноге», то это по-венгерски будет «на пол-ног», «на половине своей бегалки», fel-lab-on (A leanyka fellabon ugral). Венгр знает, что у него две ноги? Можно ли спрашивать по-русски о знании венгра?

Когда методологи начинают свое размышление о лингвистической относительности словами: «Относительность языкового расчленения и представления мира, на котором настаивает Уорф, является бесспорным фактом» [9, 93], что они могут иметь в виду? С точки зрения разработок Щедровицкого в лекциях 1970-х гг.

Методологически строгая феноменология знака требует различать топики и предполагает, что в разных топиках знак, значение, смысл, знание имеют разный статус. Можно ли спрашивать по-русски о знании венгра? Несомненно, можно. Можно ли спрашивать, знает ли венгр, что у него две ноги, не различая знание о мире (в том числе о собственном теле) и знания о языке и его значениях? Наш провокативный вопрос о «венгре» имеет смысл только в контексте проблемы лингвистической относительности как прием заострения проблемы на метауровне, где Щедровицкий различает «знание знака» и «знание знания».

Несомненно, устройство человеческого мира несет в себе разумность, и мы заметили, что разумность есть эффект парадигмы, место укоренения которой — другая топика. Несомненно, все моменты мироустройства закреплены за выражениями языка; жизненный мир выговорен. Несомненно, весь реальный и возможный опыт мира оформляется работой знаков, артикулирующих мир деятельности. На моделях коммуникации знаки оформляются между третьим и вторым уровнями МД и только потому, как мы знаем, они могут осуществить эффект разумности на нижнем уровне. И если бы эти отношения подчинялись принципу параллелизма форм и содержаний и были отношениями детерминизма, то картина мира должна была бы соответствовать картине, предусмотренной системой знаков. Но отношения между уровнями (которые, напомним, гетерогенны и гетерохронны) могут быть только отношениями интерпретации, и при очевидном отсутствии параллелизма движение мысли по содержанию может многократно менять и дробить картины мира при неизменной форме языка.

Ключевым для обсуждения проблемы является понятие знака. Знак обретает свое реальное бытие в пространстве вторичного смыслообразования, где создаются конструкции значений, позволяющие структурировать смысл, и именно здесь создается возможность лингвистической работы по поводу «естественного языка».

Слово (выражение) на уровне его логического осмысления гетерогенно по отношению к тому же по материатуре слову естественного языка, где оно живет в эмерджентном режиме. Здесь действуют гибкие стандарты употребления, безразличные к семиотическим определениям (например, ножка стола, а не *нога стола). Но языковед по сути своего профессионализма располагается на рефлексивном уровне, где слова удобно обсуждать как знаки, и лексикограф всегда описывает их как знаки, ведь минимальная научная онтология языка — связь выражения и содержания (пара [тпД] в абстрактной записи минималистской программы Хомского). Иначе говоря, лингвистическая интенциональность, «бесспорный факт» устройства лингвистического мышления, имплицирует знаковую праформу для послезнаковых фактов естественного языка. Проблема лингвистической относительности возникает там, где содержание лингвистической интенциональности приписывается самому естественному языку.

Этим отнюдь не подразумевается, что лингвистика «лжет». Слово может употребляться как знак, и это — его естественное свойство. Поэтому лингвист Соссюр может определять язьж как «систему знаков», психолог Бюлер говорить, что все языковые феномены «насквозь знаковы», а методолог Щедровицкий уточнять, что «язык есть система знания знаков», — поскольку знак, в отличие от слова, актуален, но знание знака — инактуальная парадигма знакообразования (в частности, в слове).

Кроме того, слово по своему происхождению и есть знак, — правда, другой знак, чем тот, в качестве которого его показывает словарь. Но знак не живет в истории, а слово и язык историчны. Видимо, можно спрашивать, как возникло в истории немецкого народа сочетание слов Geld verdienen, полагая, что знаковым началом его было значение «заслуживать». Если деньги в Германии первоначально появились при княжеских дворах и обращались только среди рыцарского дворянства, тогда их, естественно, не зарабатывали, а заслуживали. Но для живущего исторически слова естественного языка существенно, что оно забывает о своем знаковом генезисе.

Представим себе лингвиста-семасиолога (исследователя значений слов), который принципиально не хочет зависеть от лексикографа, у какового все слова — вроде бы знаки, и не берет данные словаря, а фиксирует интересующие его слова и сочетания слов на материале записанной речи. Изолировав таким образом слово, он делает его автономно выделенным: поскольку оно само должно говорить о себе, то при любых возможных методах морфемики дистрибуции и компонентного анализа, он работает со словом как знаком, метаформой, а не формой для значения, а для значения он все равно ищет денотат. Обратим внимание, что, когда говорящие люди, неспециалисты языковедения, говорят по поводу языка, уточняя свои выражения и смыслы, они оказываются в той же позиции, и тогда устройство слова начинает иметь то знаковое значение («Он же эти деньги зарабатывал, а не искалі»), которое ему приписывается аналитиком языковых картин мира.

Лингвист мог бы понимать свой предмет тоньше, если бы не рассматривал сам себя как субъекта познания, а язык — как свой объект. Методологический самоконтроль подсказал бы ему, что его семантические определения имеют знаковый характер, потому что он — «слепое пятно познания» (Н. Луман),

сам занимает позицию метаязыковую, где знаки конституируются на связке с уровнем языковым. Лингвист не может видеть эту позицию третьего уровня в принципе, потому что сам ее занимает, а следовательно, она для него — не «в объекте».

Выше мы говорили о позиции субъекта в S/0-методологии как «безответственной». Проблема лингвистической относительности — не единственная проблема, не разрешимая без критического преодоления гносеологизма. Не единственная, но в высшей степени характерная.

Литература

1.Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию. М.: Прогресс, 1984.

2. Соссюр Ф. де. Труды по лингвистике. М.: Прогресс, 1977.

3.Щедровицкий Г. П. Смысл и значение // Проблемы семантики. М.: Наука, 1974. С. 76—111.

4.Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М.: Школа культурной политики, 1995.

5.Щедровицкий Г. П. Организация. Руководство. Управление (1): Оргуправленческое мышление: идеология, методология, технология. Курс лекций. М.: Путь, 2000.

6.Щедровицкий Г. П. Организационно-деятельностная игра. Сборник текстов (1), (2). М.: Наследие ММК, 2004, 2005.

7.Щедровицкий Г. П. Мышление. Понимание. Рефлексия. М.: Наследие ММК, 2005.

8.Щедровицкий Г. П. Знак и деятельность. Кн. 1. М.: Изд. фирма «Восточная литература» РАН, 2005; Кн. 2. М.: Изд. фирма «Восточная литература» РАН, 2006; Кн. 3. М.: Некоммерческий фонд «Институт развития им. Г. П. Щедровицкого», 2007.

9.Щедровицкий Г. П., Розин В. М. Концепция лингвистической относительности Б. Л. Уорфа и проблемы исследования языкового мышления // Семиотика и восточные языки. М.: Наука, 1967. С. 93-106.

10.Habermas J. Theorie des kommunikativen Handelns. Bd. 1, 2. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1981.

11. Heidegger M. Sein und Zeit. 17. Aufl. Tubingen: Max Niemeyer, 1993.

12. Skinner B. F. Verbal Behavio. NY: Appleton Century Crofts, 1957.