В. Л. Данилова Концепция знания в работах Г. П. Щедровицкого: на пути к новому синтезу

Для последней трети XX в. характерен стремительный рост интереса к устройству и функциям знания. Общим местом описания постиндустриального общества стало указание на повсеместное внедрение наукоемких («эпистемоемких») технологий, бурный рост «индустрии знания», в которую перемещается все больше и больше людей и ресурсов[193].

Проблемы принципиального устройства знания, условий его развития или стагнации, его зависимости от структуры деятельности и коммуникативных сетей обсуждались Г. П. Щедровицким начиная со второй половины 1950-х гг. Его идеи во многом опередили свое время: в то время, когда знание рассматривалось как отражение природного объекта, он обсуждал зависимость знания от порождающей его деятельности;

в то время, когда понятие знания относилось главным образом к научным теориям, он уделял особое внимание условиям практичности знания и начал анализировать знания разных типов (методические, инженерно-технические, проектные etc.). Еще в начале 1970-х гг. Г. П. Щедровицкий рассматривал знание в контексте рефлексивно организованных структур коммуникации, еще в 1980-е гг. начал создавать структуры рефлексивно- и мыслительно - организованной коммуникации (организационно- деятельностные игры), во многом предвосхитившие практику самообучающихся организаций (learning organizations)[194].

По-видимому, в силу такого опережения его идеи остались во многом непонятыми и невостребованными, и сейчас мы стоим перед необходимостью нового прочтения работ основателя ММК, посвященных этой теме. Наша статья представляет собой попытку описать эволюцию идеи знания у Г. П. Щедровиц- кого и восстановить те проблемы, которые возникали и разрешались на пути этой эволюции.

Знание — одна из сквозных тем творчества Г. П. Щедровиц- кого. С одной стороны, это упрощает задачу анализа его наследия в этой области, поскольку даже среди его опубликованных работ насчитываются сотни страниц, в которых так или иначе обсуждается устройство знания, процессы его возникновения, переработки и использования, с другой стороны — неимоверно усложняет ее, поскольку на протяжении 40 лет его творческой деятельности неоднократно менялись не только методы анализа знания (познания), но и онтологические основания такого анализа. '

Схема знания в контексте содержательно - генетической логики

Знание и мышление. Цикл жизни знания Впервые к обсуждению понятия «знание» и анализу его простейших форм Г. П. Щедровицкий обратился в середине 1950-х гг. в рамках программы создания новой логики, которая в работах тех лет именовалась содержательно-генетической.

Участники Московского логического кружка, одним из лидеров которого он был, стремились создать логику получения нового знания, подчеркивая, что именно такая логика нужна как для развития науки, так и для подготовки новых исследователей. В 1950-е годы такая постановка вопроса ставила их подход в жесткую оппозицию к господствующим неопозитивистским программам, считавшим предметом логико-методологического исследования обоснование знания, но отнюдь не его получение.

Процесс получения нового знания (развития знания) Г. П. Щедровицкий отождествлял в то время с процессом мышления[195], знание же при этом понималось двояко: как результат процесса мышления и как его структура. Вот как он определял отношение между знанием и мышлением в работе 1957 г.:

«Прежде всего мы должны обратить внимание на то, что исследуемый нами предмет — мышление — выступает в двух формах: 1) как образ определенных объектов, их изображение или отображение, т. е. как фиксированное знание, и 2) как процесс или деятельность, посредством которой этот образ получается, формируется; другими словами, мышление выступает, во-первых, как знание, во-вторых, как познание.

Исследование знания в свою очередь может начаться только с того, в чем оно проявляется на поверхности, — с непосредственно-созерцаемого. Таким материалом в данном случае является язык — непосредственная действительность мысли» [15. С. 455].

Итак, структуры знания и процессы мышления полагаются автором как две различные формы проявления единой сущности — познающего мышления. Из этого достаточно очевидного полагания вытекает в дальнейшем ряд нетривиальных следствий, в частности отказ от субстанциональной трактовки знания[196].

Для того чтобы рассмотреть этот ход более подробно, необходимо обратиться к тем схемам (моделям), в которых изображал знание Г. П. Щедровицкий и его товарищи по Московскому логическому (впоследствии — методологическому) кружку. Построение и разворачивание (в ходе эмпирического исследования) модели знания выступало для них необходимым аспектом изучения «языкового мышления» и должно было лечь в основание новой логики научного познания[197].

В первых работах, посвященных этой теме, знание изображается как связь между объективным содержанием и знаковой формой (Рис. 1).

объективное содержание_______________________ знаковая форма

связь значения

Рис.

Объективное содержание мысли (знания) противопоставляется при этом субъективному чувственному содержанию. Основанием противопоставления было указание на особую деятельность мышления, отличную от деятельности чувственного отражения[198]. Соответственно и знаковая формы мысли / знания — это отнюдь не любая группа знаков. Отмечая это, Г. П. Щедровицкий ставит задачу логического анализа знаковой формы мышления, что требует, на его взгляд, разработки новых логических понятий, поскольку современные ему системы формальной логики анализируют форму мысли фактически в тех же единицах (слово — понятие, простое предложение — высказывание, сложное предложение — умозаключение), в которых грамматика анализирует и организует знаковую форму речи[199].

Специфика мышления / знания проявляется также в особенностях связи между объективным содержанием и знаковой формой, хотя в 1957 г. указание на мыслительный характер этой связи выступает в первую очередь как проблема, требующая дальнейших логических исследований.

Суть отличия мышления и порождаемого им знания от всевозможных не-мыслительных (вне-мыслительных) высказываний заключается в том, что в ядре мышления лежит специфическая деятельность, связанная в своих истоках с процессами труда’. Предельно отчетливо Г. П. Щедровицкий выразил эту мысль и вытекающие из нее следствия в работе 1958 г. «Специфический характер всех трех составных частей взаимосвязи мысленного знания — объективного содержания, формы и значения — определяется особенностями той мыслительной деятельности, посредством которой это знание сначала вырабатывается, а затем используется. Поэтому исследование деятельности мышления составляет основную и определяющую часть всего исследования мышления, в том числе и исследования мышления в аспекте знания.

Мышление как особая познавательная деятельность возникает внутри процессов труда: первоначально оно является стороной суммарной трудовой деятельности, затем постепенно переходит в ее составляющую часть и в конце концов превращается в особый специализированный вид трудовой деятельности — в умственный труд, относительно обособленный и независимый от других видов труда.

Эти характеристики типов объективного содержания мысленного знания, определяемые относительно мыслительной деятельности, мы называем категориальными характеристиками знания, или категориями.

Характеристики типов знаковой формы, определяемые относительно мыслительной деятельности, мы называем логической характеристикой формы, или логической формой. Вместе эти две группы характеристик будут составлять логическую характеристику знания.

В логическую характеристику мысленного знания входит его строение. Чтобы определить строение какого-либо знания, мы должны указать число входящих в его форму знаков и характер связи их с объективным содержанием и между собой. Первая и последняя характеристики, т. е. число знаков в форме и их связи между собой, определяют строение самой формы.

Строение знания, т. е. строение его формы и характер связей между ней и объективным содержанием меняется, во-первых, в зависимости от категориальной характеристики содержания, выделяемого в исследуемом объекте; во-вторых, в зависимости от числа выделенных сторон одной и той же категориальной характеристики, т. е. если можно так сказать, от “экстенсивности” знания» [16. С. 591 ].

В этом рассуждении автор ссылается на программную статью, опубликованную в 1957 г. в соавторстве с Н. Г. Алексеевым, указывая, что «мыслительная деятельность как основание анализа типов знания должна быть задана алфавитом операций и правилами их соединения в сложные процессы» [1]. При этом утверждается, что действия (операции), приводящие к созданию знаковых замещений, доступны объективному логическому анализу. Построение алфавита этих операций было выдвинуто в качестве центральной задачи содержательно-генетической логики’.

ственное объективное содержание), а связь значения легко могла быть понята как отражение реальности или выражение мысли в слове[202].

Возможно, именно в поисках более адекватной формы для выражения сложившихся в МЛ К интуиций Г. П. Щедровиц- кий предложил в 1960 г. другую схему, выражающую структуру мышления / знания (Рис. 2).

В рамках этой схемы мышление рассматривалось как замещение объектов практической деятельности X определенной знаковой формой (А)[203] и отнесение (А) к исходному объекту. При этом схема указывала на деятельностный характер замещения: оно рассматривалось как результат определенных действий, обозначаемых буквой «дельта».

Рис. 2

Идея того, что мышление с необходимостью предполагает замещение реальности знаковыми конструкциями (и оперирование с этими знаками) не была новой. Нетривиальным являлся акцент на том, что знаковое замещение является результатом определенных действий с реальными объектами, и именно характер этих действий определяет особенности замещающей знаковой конструкции. Тем самым эта простая схема ставилась в оппозицию господствующему в те годы в советской философии вульгарно-материалистическому представлению о мышлении как отражении реальности.

Эта же схема рассматривалась как простейшая модель знания. При этом (А) интерпретировалось как знаковая форма знания, а «Х-дельта» как его содержание. Необходимо отметить, что таким образом в содержание знания был включен как объект, к которому может быть отнесена знаковая форма, так и действия, направленные на познание этого объекта. Рассмотрение зависимости знания от операциональ- ного состава и форм организации познавательной деятельности стало одной из принципиальных характеристик эпистемологии Г. П. Щедровицкого, хотя он всегда возражал против сведения содержания знания к операциям и процедурам мышления.

Необходимо отметить, что при переходе от первой схемы мышления / знания (Рис. 1) ко второй изменилась понятийная характеристика типа связи между объективным содержанием и знаковой формой. Если в горизонтальной схеме знаковая форма выражает содержание или отражает его, то в вертикальной схеме знаковая форма замещает X (стрелка от X к (А) и отнесена к X (стрелка от (А) к X). Причем в наиболее простом случае отношения замещения и отнесения симметричны — в первых схемах этого цикла работ они трактовались как два аспекта одного отношения и изображались полустрелками.

Различные варианты этой схемы — от наиболее простой до достаточно развернутой — представлены, в частности, в заметках Щедровицкого о соотношении понятий «объект» и «предмет», написанных в конце 1960-х — начале 1970-х гг. (Рис. 3) [21 ]. При анализе более сложных структур знания оказалось, что эти два отношения могут существовать достаточно самостоятельно, связывая, в частности, (А) с различными объектами отнесения. Графика схемы была приведена в большее соответствие с ее пониманием — замещение и отнесение стали обозначаться различными стрелочками.

Рис. З

Как видно уже из приведенных выше схем, достаточно формальное изменение схемы — переход от «горизонтальной» схемы к «вертикальной» (поворот схемы) — имело серьезные последствия для дальнейшего развития этих представлений. Этот шаг открыл возможность формального разворачивания схемы[204] — как по горизонтали, увеличивая количество объектов оперирования и познавательных операций, так и по вертикали, обнаруживая в структуре знания различные «слои замещения», т. е. тот неоднократно описанный в истории науки факт, что к развитию знания приводят не только новые эмпирические исследования, но и оперирование (например математическое) с уже полученным знанием.

При использовании этой схемы для анализа развития математики, с одной стороны, и обучения математике — с другой, были получены более сложные модели мышления / знания [7, 8, 9, 17]. В частности, в схему были введены операции со знаковой формой, а структура знаковых замещений стала многоплоскостной (Рис. 4) [18]. Если эта схема рассматривалась как модель процесса мышления, а не структуры знания, то разворачивание схемы слева направо соответствовало осуществлению процесса мышления во времени.

Рис. 4

Важно, что отношение замещения в этих схемах всегда опосредовано процедурами познавательной деятельности («дельта»), тогда как отнесение не предполагает каких-либо специальных процедур. В развернутой модели знания как многослойного замещения стрелки отнесения пронизывают всю систему. В 1980-м гг. Г. П. Щедровицкий выразил это в простой формуле: знание интенционально.

Еще один важный шаг усложнения этой схемы заключался в том, что участники МЛК / ММК начали рассматривать различные типы использования знания. В частности, было различено использование знания в качестве описания уже существующего объекта (например рис. 36) и в качестве проекта или предписания, по которому объект должен быть создан (или преобразован). На схеме последнему случаю соответствовало введение значков, которые обозначали действия, направленные на реализацию знаковых конструкций в практической деятельности, и результат этих действий. Один из вариантов получившейся при этом схемы приведен в статье 1964 г. (Рис. 5) [19].

Рис. 5

Здесь заслуживает особого внимания правая часть схемы: стрелка, направленная сверху вниз, значок «набла» и завершающая схему буква Z — именно так обозначалась на этих схемах реализация знаковой конструкции в практической деятельности.

Существенное отличие этой схемы от предыдущей (Рис. 3) в том, что здесь впервые приобретает графическую (схематическую) форму идея цикла жизни знания. Фактически в этих схемах зафиксировано, что минимальная единица анализа знания включает в себя, во-первых, получение знания (замещение объекта знаковой формой), во-вторых, его разнообразные формальные преобразования (средняя часть схемы) и, наконец, использование знания в практической деятельности (правая часть схемы). И хотя в ходе исторической дифференциации деятельности (и усложняющейся системы разделения труда) отдельные части полного цикла жизни знания могут приобрести квазиавтономное существование, эта автономность иллюзорна — понимание механизмов развития знания требует рассмотрения полного цикла его жизни. Возможно, именно такое устройство модели знания предопределило (наряду с ответственным отношением к окружающему) интерес Г. П. Щедровицкого к проблеме практичности знания — одной из сквозных проблем его творчества.

Знание без сознания. Борьба с психологизмом

Продолжая во многом традиции немецкой классической философии[205], Г. П. Щедровицкий стремился создать такую идеализацию мышления /знания, которая не требовала бы обращения к субъективному опыту человека и представлениям, существующим в индивидуальном сознании. Знание / мышление должно было быть противопоставлено «отдельной человеческой голове» как то, что существует объективно и допускает объективное научное исследование.

Описанная выше модель знания давала такую возможность (при условии деиндивидуализированной интерпретации как познавательных операций, так и отношений замещения — отнесения). Огромную роль в противопоставлении мышления / знания индивидуальному сознанию сыграло представление о связи между операциями мышления и общественноисторической трудовой деятельностью (для последователей К. Маркса объективность труда и складывающихся по его поводу отношений была очевидна). Вот как объясняет Г. П. Щед- ровицкий в статье 1962 г. отношение между объективно существующим знанием и представлениями, возникающими в индивидуальном сознании.

«В предшествующих теориях мышления были намечены два основных типа схем связи знаковой формы мышления с его содержанием: “линейная” и “треугольная”.

Отличительной особенностью схем первого типа, при всем их разнообразии, является то, что связь знаковой формы с объективным содержанием устанавливается через посредство особых психических образований — чувственных образов или особых мыслительных образов (концептов, понятий и т. п.), которые, собственно, и выступают, по теории, как первые непосредственные значения-знаков. Наглядно-символически эти схемы выглядят так:

объективное содержание---------- значение---------- знаковая форма

Отличительной особенностью схем второго типа является то, что там связи знаковой формы с объективным содержанием и со специфически психическими образованиями — значением — как бы существуют рядом (“треугольник Огдена” [Ogden, Richards 1953]). Наглядно-символически это выглядит так:

В противоположность всем этим теориям мы принимаем для изображения мышления схему “квадрата”:

Но при этом рассматриваем различные ее элементы (стороны) не как равноценные. Горизонтальные связи в этой схеме изображают связи, устанавливаемые по законам обычного чувственного отражения; это связи, во-первых, между объектами и их чувственными образами, во-вторых, между знаковыми формами (которые тоже суть объекты) и их чувственными образами. Правая вертикальная связь — между чувственными образами знаковой формы и объектов — носит вторичный, зависимый характер: это отражение в голове[206] связей, установленных вне головы (в левой части схемы). Таким образом, главной и определяющей связью в этой структуре оказывается левая вертикальная связь. Это связь замещения между объективным содержанием (не объектами!) и знаковой формой. Она устанавливается в ходе трудовой деятельности и первоначально является ее побочным продуктом, но затем установление подобной связи замещения становится специальной целью, а деятельность, решающая эту задачу, обособляется и становится специализированным видом трудовой деятельности — познанием. Именно эта связь замещения составляет суть и сердцевину всего процесса, изображаемого “квадратом”, именно она несет в себе все специфические признаки мышления» [20. С. 40-41].

Если предположить, что отношение между объектом и знаковой формой (в правой части схемы) имеет более сложное строение (например, оно опосредовано несколькими плоскостями замещения и рядом преобразований знаковой формы), то легко представить, насколько упрощенным и, по сути, иллюзорным может оказаться отражение в сознании содержания знаковой формы[207].

Таким образом, «схема квадрата» позволила противопоставить «подлинное существование» знаний, той превращенной форме, которую результаты познавательной деятельности приобретают в индивидуальном сознании, но в то же время многоплоскостная схема знания не позволяла окончательно освободиться от идеи сознания. В той мере, в какой исследователи признавали значение интенциональных отношений для существования знания, они были вынуждены признавать значение сознания. Ситуация только усложнялась тем, что то сознание, которое удерживало структуру многоплоскостного знания, оказалось противопоставленным индивидуальным сознаниям, в которых отражались и связывались за счет механизма образования ассоциаций частные и достаточно случайные «осколки» системы знания.

Итак, предложенный в работах этого периода ответ на вопрос о роли сознания в мышлении / знании соответствовал интенции Г. П. Щедровицкого на объективное научное исследование знания и продолжал близкую ему традицию борьбы с психологизмом. Такой ответ соответствовал и возможностям схем (моделей) знания, разработанных в это время. Но он был не свободен от внутренних противоречий. Вот как оценил эти идей в 1972 г. сам Г. П. Щедровицкий. «...Сейчас мы могли бы даже сказать, что без сознания и его механизмов знание как таковое вообще не существует. Но тогда мы не могли понять этого в полной мере, поскольку никак не могли учесть этого в наших конструктивных схемах. Но само это возражение и замечание оставалось и всплывало все вновь и вновь. А поскольку мы постоянно вели эмпирические исследования и, пытаясь объяснить факты научно-исследовательского решения задач и развития мышления, постоянно сталкивались с затруднениями и контрпримерами, постольку это указание на существование и роль механизмов сознания и производимых ими смыслов было для нас некоторым источником, резервуаром, или, может быть, некоторыми направляющими, рельсами в развертывании уже имеющихся у нас схем и в поисках новых схем. Коротко я мог бы сказать, что именно это возражение (при наличии контрпримеров в процедурах эмпирической интерпретации) было основной движущей силой, или движущим противоречием, в развитии наших представлений, именно оно играло важнейшую роль в трансформации идей содержательно-генетической логики в идеи теории деятельности»[208].

Объект знания: преодоление натурализма

Как неоднократно отмечал Г. П. Щедровицкий, говоря об истории своих идей, в 1950-е — 1960-е гг. он был сциентистом. За его ранними представлениями о знании и его «устройстве» еще отчетливо просвечивает опыт физика, для которого понятие знания тесно связано с идеей объекта, противостоящего познающей способности (или познавательной деятельности) человека[209]. Еще в конце 1950-х гг. представления Г. П. Щедровицкого об отношении знания к объекту познания были достаточно традиционны[210] ^[211]. Именно они были выражены и в наиболее простой схеме замещения (Рис. 2), где предполагалось существование природного объекта X, а знание выступало как результат определенной познавательной деятельности, направленной на этот объект, которая привела к выделению одной из его (также объективно существующих) характеристик и позволила выразить ее в знаковой форме.

Выделенная таким образом «сторона» объекта понималась как «предмет изучения» . Таким образом, «предмет» представлял собою как бы результат «захвата» природного объекта трудовой и познавательной деятельностью. Принципиальное значение противопоставления «предмета» и «объекта» познания в эти годы заключалось в том, что в понятии предмета «схватывался» и оформлялся деятельностный подход к знанию — в отличие от природного (противопоставленного деятельности) объекта предмет с самого начала полагался как результат и момент деятельности[212] [213].

Однако последовательное разворачивание многоплоскостной модели знания заставило усомниться в этих привычных и достаточно очевидных для того времени представлениях об объекте знания. Уже самая простая схема замещения задавала (сначала неявно) два различных, противоречащих друг другу понимания «объекта познания / изучения»: с одной стороны, «объект» был включен в схему в качестве одного из элементов «знания» (и тем самым был одновременно объектом оперирования, объектом замещения и объектом отнесения), с другой стороны — он описывался как природный объект, противостоящий познавательной деятельности человека и знанию как результату этой деятельности. Дальнейшее разворачивание схемы (Рис. 36, рис. 5) сделало представление об объекте познания еще более парадоксальным — оказалось, что функцию объекта оперирования / замещения и функцию объекта отнесения могут выполнять различные «реальные объекты» (X и Y на схеме), при этом, строго говоря, ни один из них нельзя было рассматривать в качестве объекта изучения.

Дальнейшее усложнение схем и развитие связанных с ними представлений привело участников ММК к пониманию «объекта изучения» как идеального объекта (ср. понятие идеального газа в химии или материальной точки в механике), т. е. особого рода знаковой конструкции, создаваемой и функционирующей в системе познавательной деятельности[214].

Таким образом, статус объекта изучения существенно изменился. Он начал рассматриваться как одно из функциональных мест в структуре многоплоскостного знания — наряду с объектами оперирования (как природными, так и знаковыми), объектами замещения и отнесения. В наиболее резкой, нарочито парадоксальной форме эта мысль была выражена Щедровиц- ким в тезисе, что наука, в принципе, не изучает и не описывает реальный мир, а ее объекты не имеют никакого отношения к объектам практики. Такое понимания объекта знания было достаточно хорошо обосновано — оно соответствовало как имеющимся моделям знания (и возможностям их разворачивания) так и исследованиям, проведенным Г. П. Щедровицким и другими участниками программы содержательно-генетической логики.

Такое изменение понимания объекта знания неминуемо влекло за собой и изменение в трактовке его предмета: в 1960-е гг. предмет — это уже не сторона объекта, выделенная за счет знакового замещения, но сама структура знаковых замещений, в которой есть функциональное место как для знаковой конструкции «объекта знания», так и для знаковой конструкции «утверждений об объекте»[215]. Такое понимание последовательно продолжает деятельностную трактовку предмета и предметности, характерную для немецкой классической философии, и порождает ряд проблем.

Во-первых, знание и предмет знания начинают выражаться в одной и той же схеме (модели), хотя по-прежнему обсуждаются в разных контекстах и с различной интенцией: в «предмете» подчеркивается в первую очередь его устойчивость (сохранение во времени), понимание предмета сохраняет некоторый изначально присущий ему оттенок «вещности»; в «знании» же наибольший интерес представляет его развитие — выход познания за рамки сложившихся структур замещения-отнесения. Эта двусмысленность была преодолена за счет различения и противопоставления опредмеченного и распредмеченного познания (соответственно — предметизованного и непредметизованного знания). В такой форме продолжается и разворачивается оппозиция функционирования и развития мышления / знания, введенная Г. П. Щедровицким еще в 1957 г. [ 1 ].

Но здесь возникает и второй вопрос — вопрос об условиях и механизмах, обеспечивающих существование в процессах деятельности устойчивых «вещей деятельности» (впоследствии эта линия размышлений получила развитие и содержательную интерпретацию в идее организованностей деятельности). В частности, это — вопрос о том, как существуют предметы познания.

Таким образом, обсуждение предмета (предметности) знания выводила Г. П. Щедровицкого и его единомышленников к более глубокому анализу деятельности и разработке средств такого анализа. «Поэтому следующий этап в развитии отношения “предмет—объект” был связан с обсуждением проблемы существования предмета. Эта проблема была одной из тех, которые привели к идее деятельности и воспроизводства. Здесь идея предмета теснейшим образом переплетается с идеей нормативности[216].

Таким образом, в конце концов было получено представление, что всякий “предмет” представляет собой определенную организованность деятельности, что как организованность он, с одной стороны, существует только в деятельности и благодаря ее процессам, а с другой — как самостоятельное и автономное целое, фиксируемое в своих элементах и связях в культуре и в социетальных реализациях. Таким образом, вся проблема предмета и предметов была переведена в новое русло — изучение состава, структуры и форм организации различных предметов в зависимости от строения соответствующих им первичных, т. е. порождающих их, и вторичных, т. е. связанных с их использованием и употреблением, деятельностей (и таким образом круг замкнулся, вернув нас к исходным принципам деятельностного анализа [Щедровщкий, Алексеев, 1957]). И дальше речь шла уже либо о новых понятийных и категориальных оппозициях, которые развертывались вокруг понятия “предмета”, например, об оппозициях “предмет—знание”, “предмет—понятие”, “предмет — способ деятельности”, “предметная организация и логическая нормировка мышления” и т. д., и т. п., либо уже о конкретном теоретическом описании различных “предметов” — практических, методических, инженерно-конструктивных, научных, проектных, управленческих и т. п.» [21. С. 615— 616].

Идея объекта знания также получила в работах Г. П. Ще- дровицкого свое дальнейшее развитие. Несмотря на разворачивающуюся в его рассуждениях критику вульгарно-материалистической трактовки объекта исследования, исходная интуиция знания (Рис. 1, рис. 2) сохраняла для него свое значение. В конце концов за ней стояла многовековая традиция описания и организации человеческого познания, берущая свое начало еще в предложенном Платоном различении «знания» и «мнения». Так в разворачивании представлений о знании возникло не только место для объекта, но и проблема объекта, отчетливо выраженная Г. П. Щедровицким в его заметках. «Мы поняли, что “объект” — во всяком случае, для подавляющего большинства наших употреблений этого термина — является такой же деятельностной конструкцией, как и все остальное в предмете, что он создается деятельностью, но создается именно как “объект”, т. е. наделяется не только строением и конструкцией, но также и естественными законами жизни, независимыми от человеческой деятельности. Но как бы мы ни брали “объект” и как бы мы ни понимали его происхождение и природу — в натуралистической ли идеологии, как нечто изначально данное и противостоящее исследователю, или в противонатуралистической, деятельностной идеологии, согласно которой всякая данность объекта изучения есть результат деятельности человека, в первую очередь его мыслительной деятельности, а затем инженерно- конструктивной и практической — во всех случаях мы можем в контексте рефлексивного методологического исследования рассматривать противопоставленность знаний и их объекта как нечто реально существующее и весьма существенное для многих процедур и приемов современного научного и философского мышления» [21 ].

Эта линия размышления продолжалась в дальнейшем, с одной стороны, в работах, связанных с понятиями «онтологии» и «онтологических картин», в обсуждении методов и процедур онтологического конструирования и объективации, с другой — в понятии «объекта практики» и проблемы отнесения к нему научных знаний.

Знание в деятельности

От мира мышления/знания к миру деятельности

Реализация программы содержательно-генетической логики закончилась примерно к середине 1960-х гг.; закончилась не потому, что была завершена (многие перспективные направления исследования, в том числе возможности дальнейшего разворачивания концепции знания, были только намечены)[217], а скорее потому, что во многом потеряла для Г. П. Щедровицкого и его товарищей свою привлекательность. Модели содержательногенетической логики начали выступать как слишком абстрактная и частная проекция процессов воспроизводства и развития деятельности.

Задача восстановления истории и логики перехода от содержательно-генетической логики к теории деятельности и системодеятельностной методологии еще далеко не решена и выходит за рамки нашей статьи. Более глубоко с программой содержательно-генетической логики можно познакомиться как в работах самого Г. П. Щедровицкого[218], так и в аналитических статьях, которые начали появляться в последние годы [3, 14, 34].

Остановимся подробнее на том, чем закончился этап содержательно-генетической логики ддя концепции знания.

Итак, в этих исследованиях была получена модель развивающегося знания (или познающего мышления), которая оказалась эффективной как в исследовании истории науки, так и в разработке нового содержания образования. Достоинством этих представлений было то, что они включали знание (в том числе теоретическое) в контекст, с одной стороны, деятельности по его получению, с другой — по использованию. В целом они позволяли рассматривать мышление и знание в контексте практической деятельности, в частности давали возможность обсуждать практические функции знания и условия его практичности. Полученная модель (схема) знания тем самым давала основания ддя выхода за рамки традиционной эпистемологии, ограничивающейся процессом получения знания. Во многом это предвосхитило те новые направления в понимании (исследовании) знания, которые характерны для конца прошлого — начала нынешнего века, где не только обсуждается «временной цикл исследовательской работы (от появления идеи до ее промышленного использования)» [35], но и подчеркивается ведущая роль заключительных этапов этого цикла[219].

Предложенная модель преодолевала вульгарно-материалистическое понимание знания как отражения неких природных объектов. Объекты познания / знания начали рассматриваться как моменты (организованности) практической деятельности человечества. С одной стороны, такой подход требовал усложнения представлений о практической деятельности (в частности, введения в ее структуру различных типов познавательной деятельности), с другой — ставил проблему объектов и объектное™, в поисках решения которой развивались в дальнейшем представления о действительности деятельности (в оппозиции к реальности), об онтологиях (онтологических картинах) и об объектах изучения.

Переход к деятельностной трактовке знания и задание оппозиции предмет-объект позволило противопоставить процессы существования знания индивидуальному сознанию и индивидуальной деятельности, продолжив критику логического и гносеологического психологизма, начатую работами Гуссерля и неокантианцев.

Придание противоречиям в знании (антиномиям, парадоксам и пр.) онтологического статуса было важным шагом в понимании механизмов развития знания и разработки методологических технологий мышления (технологии проблематизации)[220]. Полагание противоречия как нормального состояния развивающегося знания, а не его «болезни» (отсутствие противоречий — это болезнь) — перекликается с идеями К. Поппера, поскольку фальсификацию можно рассматривать как частный случай создания противоречий (например, противоречий между вытекающими из теории и реальными результатами эксперимента).

Внимание к парадоксам и противоречиям, использование их для развития собственных представлений стало в то же время принципом работы как самого Г. П. Щедровицкого, так и Московского методологического кружка. С точки зрения этого принципа важнейшим достижением работ первой половины 1960-х гг. стала критика и проблематизация ряда положений исходной программы содержательно-генетической логики. В 1972 г. Г. П. ІДедровицкий так охарактеризовал представления 1950-х гг. «Во всяком случае, сегодня мы хорошо понимаем, что наши тогдашние представления о знаниях и операциях не схватывали очень многого и даже, можно сказать, самого главного и существенного в мышлении и знаниях. Сегодня я могу твердо сказать, что те представления знания, которые я выше зафиксировал, явно неадекватны действительному существованию знания как очень сложного, неоднородного и многогранного элемента человеческого мышления и деятельности, что они схватывали лишь одну проекцию знания, причем даже не в его основной структуре, а только одну из его экстериори- зованных проекций, именно ту его форму, которая соответствовала существованию знания в текстах и логико-семиотической реконструкции этого существования»[221].

В частности, более сложным, чем это выглядело вначале, оказался вопрос о соотношении мышления и знания. С самого начала в концепцию была заложена двойственная трактовка этого отношения — знание понималось, с одной стороны, как определенная форма изображения мышления (изображение мышления в виде структуры отношений), с другой стороны — как продукт мышления. Можно предположить, что за этим стояла еще не отрефлектированная в то время двойственность в понимании мышления — заданное мышление (организованное, нормированное, двигающееся от точки начала к точке завершения) и проблемное (выходящее за пределы имеющихся норм и форм, не имеющее ни конца, ни начала). И если первое из них достаточно хорошо описывалось как движение по структуре замещений и отнесений, то второе, порождающее новые предметы и структуры знания, требовало для своего изображения других моделей. Наряду с вопросом об условиях существования и особенностях строения непредметизованного знания стал вопрос об условиях существования и формах организации непредметного (распредмеченного) мышления. Разработка методов организации такого мышления и средств его рефлексии и анализа стала одной из центральных тем работ Г. П. Щедро- вицкого. В 1960-е гг. она понималась как проблема развития методологического мышления.

Стала очевидной необходимость различить понятия «научное мышление» и «познающее мышление» (если понимать последнее как мышление, порождающее знание). Использование многоплоскостной модели в исследовании эволюции и развития знания показало, что полному циклу жизни знания соответствует система, включающая в себя ряд естественных наук, технические, науки и инженерию, но отдельная наука (естественная или гуманитарная) могла рассматриваться только как один из частных фрагментов (возможно, элементов) системы функционирования и развития знания. Таким образом, научное мышление оказалось одним из фрагментов исторически развивающейся системы познающего мышления.

Можно предположить, что это противоречие между результатами исследований и исходными посылками стало логическим основанием для ряда проблем, решению которых были посвящены дальнейшие работы Г. П. Щедровицкого. В частности, возник вопрос о возможности логического и эпистемологического анализа отдельной научной дисциплины (научного предмета) и средствах такого анализа, который активно разрабатывался во второй половине 1960-х гг. С другой стороны, это послужило основанием для противопоставления методологического мышления как целостного относительно этих схем научному как заведомо частичному.

В 1960-е гг. базовой онтологией ММК становится онтология деятельности . Соответственно изменяется и характер используемых моделей и метафор, выражающих актуальное для тех лет понимание мира и своего места в нем. Когда перечитываешь сейчас тексты Г. П. Щедровицкого 1960-х гг., поражает обилие индустриальной метафорики — «педагогическое производство», «два цеха производства научного знания», «педагогический конвейер», «технология мышления», «машины деятельности».

Предельно десубъективированный, достаточно однородный мир расширяющегося и усложняющегося мышления / знания остался в прошлом. Мир деятельности — это мир, разрываемый на части прогрессирующим разделением труда и дифференциацией технологий, где каждый субъект деятельности (человек или организация) неминуемо частичен (обусловлен тем частным местом в деятельности, которое он занимает) и в то же время нуждается в сохранении целостности и единства этого мира, поскольку только относительно целостной деятельности имеет смысл его частичное функционирование. Драматизм стремления к целостности нарастает, если человек (группа, организация) стремится не только осмысленно выполнять свою частную функцию в деятельности, но и служить развитию деятельности.

В контексте этой драмы принципиальное значение приобретает понимание деятельности как структуры[222] [223], идея «разрыва в деятельности» (так в 1960-е гг. начинают называться дисфункции в структуре деятельности) и обсуждение различных механизмов преодоления разрывов. Главным образом, здесь обсуждаются разрывы в кооперации, т. е. в объединении ряда частных деятельностей в рамках достижения одной цели, и разрывы в воспроизводстве деятельности, т. е. в сохранении определенной единицы деятельности при изменении условий ее осуществления (изменении природных условий, смене поколений, изменении социальных и экономических контекстов и т. д.).

Именно последнему типу разрывов и механизму его преодоления Г. П. Щедровицкий придавал онтологическое значение — в середине 1960-х гг. им было введено представление о трансляции культуры и ряд схем, выражающих эту идею. В качестве процесса, образующего сущность деятельности, был положен процесс сохранения парадигматики деятельности (образцов, эталонов, норм, правил etc.) и реализации ее в бесконечно изменчивых ситуациях. Процесс развития начал пониматься как обогащение (увеличение разнообразия, усложнение структуры) парадигматики деятельности. Так понятое развитие на долгие годы определило предельные цели и ценности работы Г. П. Щедровицкого.

Соответственно изменился ракурс (рамки) рассмотрения знания. С одной стороны, возникла необходимость соотносить знание с различными позициями (частными деятельностями), входящими в кооперативные структуры, в частности встал вопрос о знании (месте, функции, типах знаний) в структуре методологической работы. С другой стороны, возник вопрос об отношении знания к процессам трансляции культуры и воспроизводству деятельности (в частности, вопрос о том, должны ли мы рассматривать знание как одну из единиц культуры или как механизм связи культуры с единичными ситуациями деятельности)[224].

И, наконец, восприятие мира деятельности через метафору производства поставило вопрос о производстве знаний: о различных формах организации производства такой специфической продукции, его технологиях и «станках» (производящих знание «машинах деятельности»). В частности, наука начинала рассматриваться как особый вид производственной деятельности — деятельность по производству знаний.

В 1960-е гг. Г. П. Щедровицкий не возвращался к обсуждению понятия знания и разворачиванию его теоретических моделей. Однако в эти годы было сделано несколько шагов, существенно обогативших понимание этой темы. Рассмотрим их более детально.

Функции знания в структуре «производственной» деятельности

В 1963 г. нй Симпозиуме по структурному изучению знаковых систем Г. П. Щедровицкий сделал доклад, на котором обосновывал необходимость анализа знаковых систем в контексте воспроизводства деятельности (дополненная версия этого доклада была опубликована в 1967 г. [32] в сборнике «Семиотика и восточные языки»). В рамках нашей темы эта статья интересна тем, что задает принципиально другой подход к знаковым системам (в частности, к знанию, рассмотренному как система знаковых замещений) по сравнению с тем, что был реализован в предыдущее десятилетие. Знаковая система начинает рассматриваться как средство восстановления и поддержания целостности «производственной единицы социума[225]» (рис. 6).

Рис. 6

В соответствии с предложенной в этой статье схемой «производственная единица социума» включает в себя объекты, орудия и продукты деятельности (на схеме обозначены квадратами), людей (обозначены кружками) и собственно производственную деятельность, связывающую людей между собой и с предметами производства (на схеме обозначена большим кругом).

Г. П. Щедровицкий демонстрирует в дальнейшем рассуждении формальную возможность задания на этой модели различных дисфункций («разрывов») в производственной деятельности и, соответственно, необходимость введения ряда различных «функциональных мест» для знаковых систем. Заслуживает внимания, что эти знаковые системы обозначались на схеме также, как «знаковая форма» в схемах содержательно-генетической логики, т. е. латинской буквой в скобках (Рис. 7).

Рис. 7

Такой метод рассуждения открывал возможность теоретического введения разных типов семиотических единиц (значений, знаний, понятий и т. д.) в их функциональных и генетических связях[226]. К сожалению, идея построения типологии знаковых систем в зависимости от того, какой «разрыв» в деятельности они позволяют преодолеть, не была реализована в дальнейших

Г. П. Щедровицкий. 1982 г.

Г. П. Щедровицкий. На вечеринке. 1950-е гг.

Г. П. ІДедровицкий в Большой семинарской аудитории в институте психологии. 1960-е гг.

Г. П. Щедровицкий

Г. П. Щедровицкий

Г. П. Щедровицкий. Новоуткинск. Середина 1970-х гг.

Петр Щедровицкий, Светлана Поливанова,

Ирина Заринская, Г. П. Щедровицкий, Михаил Гнедовский и другие. Свердловск. Начало 1980-х гг.

Г. П. ІДедровицкий, ОДИ-15. Одесса, апрель 1982 г.

Г. П. Щедровицкий на ОДИ-22 в СОЮЗМОРНИИПРОЕКТ с В. Л. Даниловой, Л. М. Карнозовой. Март 1983 г.

Г. П. Щедровицкий. Московский институт нефти и газа им. И. М. Губкина

Г. П. Щедровицкий и другие участники методологического сообщества на ОДИ-34 «Структура проектного процесса. Схемы в исследовании и проектировании». База отдыха Уральского филиала ВНИИТЭ. Свердловская обл., Новоуткинск. Лето 1984 г.

Г. П. Щедровицкий. Середина 1980-х гг.

Г. П. Щедровицкий. ОДИ. Московский институт нефти и газа им. И. М. Губкина. Середина 1980-х гг.

Г. П. Щедровицкий и другие участники методологического сообщества на ОДИ-45 «Схемы и идеализации в коллективном мышлении и мыследеятельности». База отдыха Уральского филиала ВНИИТЭ. Свердловская обл., Новоуткинск. Лето 1985 г.

Г. П. Щедровицкий с А. П. Зинченко на 1 -м методологическом съезде. Киев, январь!989 г.

Г. П. Щедровицкий на 1-м методологическом съезде. Киев, январь 1989 г.

Г. П. Щедровицкий. ОДИ. Вторая половина 1980-х гг.

разработках ММК, хотя в какой-то мере как обсуждение различий между знанием и значением, так и различение разных типов знания осуществлялось в дальнейшем именно в этой логике.

В 1960-е же гг. основным предметом рассмотрения (и направлением дальнейшего разворачивания моделей) стал специфический тип разрыва, связанный с сохранением деятельности во времени — сохранением, несмотря на то, что орудия труда изнашиваются и разрушаются, материал деятельности меняется, люди стареют и умирают. Восстановление «производственной единицы» в этих условиях получило название воспроизводства.

«В самом простом виде один цикл воспроизводства изображен на схеме (Рис. 8):

Рис. 8

Для того чтобы вторая структура действительно воспроизводила первую — а мы предполагаем, что это необходимо для нормального функционирования социума в целом, — между ними должны существовать определенные связи (двойная ломаная стрелка) и должны быть определенные средства, которые эти связи реализуют.

С внешней стороны (при таком изображении) связь, обеспечивающая воспроизводство структур, не отличается от связей координации между структурами. Но в действительности, как мы покажем ниже, средства связи, необходимые для воспроизводства социально-производственных структур, живут по иным законам, нежели средства соединения частей структур или самих структур друг с другом; мы будем называть их средствами трансляции. В принципе, любые составляющие структур (простые и сложные), передающиеся от одной производственной единицы к другой, могут стать средствами трансляции.

Исходная форма трансляции — простая передача составляющих из одной, разрушающейся структуры в другую, складывающуюся. Такими составляющими могут быть орудия труда, предметы и продукты труда, отдельные люди и организации людей.

Подобная непосредственная материальная передача, или простое перетекание, элементов и фрагментов структур от одного состояния к другому по существу не требует восстановления (или воспроизводства) в точном смысле слова, а вместе с тем не требует и специальных семиотических средств.

Правда, деятельности как таковые не могут переходить из одной структуры в другую, они обязательно должны воспроизводиться, восстанавливаться. Но в самых простых случаях для их восстановления вполне достаточно того, что в новую ситуацию переходит сам человек, осуществляющий деятельность. А возможность восстановления деятельностей обеспечивает и восстановление на основе чисто материальной трансляции всех входящих в единицу связей.

Более сложный вид трансляция приобретает в тех случаях, когда какие-либо элементы структур разрушаются и не могут перейти в новые структуры. Возникают совершенно особые ситуации разрывов, и, чтобы преодолевать их, нужны особые средства. Ими могут стать любые образования, такие же как составляющие производственных единиц — материальные элементы, деятельности, связи; важно, чтобы они были дубликатами тех образований, которые входят в производственные структуры, но сами бы в них не входили. Эти образования имеют совершенно особые функции в процессе воспроизводства и совершенно особый способ употребления: с одной стороны, они должны “запечатлеть” в себе то, что имеется в первой производственной единице, а с другой — стать образцами-эталонами для “отпечатывания” того, что пойдет во вторую производственную единицу[227].

Образцы-эталоны необходимы для восстановления производственных единиц. Но они сами не могут входить в структуру отдельных единиц, и поэтому в социуме должно быть какое-то специальное “место” для их существования. Социум расширяется, приобретая в эталонах еще одну, вторую форму бытия, отличную от бытия отдельных производственных единиц; появляется сфера “культуры” (см. рис. 9; блоки производства изображены слева, а блок “культуры” — справа)[228] [229].

Рис. 9

Первоначально образцы-эталоны возникают из обычных составляющих производственных структур. Особые стечения обстоятельств — их надо анализировать специально — выталкивают различные элементы в процесс трансляции, а затем закрепляют за ними новую специальную функцию — быть эталонами. Таким образом способ употребления превращает несемиотические по своему происхождению объекты в семиотические и дает им новую жизнь, подчиняющуюся своим специфическим законам.

Семиотическими могут стать все составляющие производственных единиц, в том числе и люди» [32].

В дальнейшем процессы воспроизводства деятельности и трансляции культуры обсуждались на других схемах [26, 27] — более абстрактных и, следовательно, открывающих простые возможности формального разворачивания. Но именно в этой статье, имеющей явно переходной характер, наиболее отчетливо видна связь идеи трансляции культуры и воспроизводства деятельности с разработанной в предшествующие годы схемой многоплоскостного знакового замещения. В семиотическом аспекте весь сложный и разнородный мир человеческой культуры оказалось возможным представить как многоплоскостное знаковое замещение «производственной» (т. е. целенаправленной и продуктивной) деятельности. Но в то же время модель многоплоскостного замещения стала одной из частных моделей для анализа массовой деятельности.

В связи с этим методологическое рассмотрение механизмов существования и развития знания потребовало выхода за рамки модели многоплоскостных замещений и ответа на вопросы о функции знания в деятельности и о зависимости его содержания и логической структуры от того функционального места, которое оно занимает. Достаточно очевидным условием этого было создание структурных моделей «производственной деятельности», в которых были бы выделены различные функциональные места и определены связи между ними. Частным случаем таких моделей стали схемы кооперации деятельностей и (позднее) позиционные схемы. В схемах этого типа определенная «производственная» (практическая) задача раскладывалась на ряд подзадач, за решение каждой из которых отвечала особая «позиция в деятельности», т. е. особое место в общественном разделении труда, обеспеченное специфическими средствами и способами деятельности. В 1960-е гг. наиболее ясные и развернутые схемы такого типа были разработаны для сферы обучения и воспитания [26, 27]. По-видимому, интерес

Щедровицкого и других участников ММК к этой области был обусловлен не только жизненными обстоятельствами (работой в Институте дошкольного воспитания, педагогическим или психологическим образованием), но и тем, что представления о воспроизводстве деятельности и трансляции культуры отводили обучению и воспитанию одну из важнейших ролей в поддержании существования деятельности.

Многообразие типов знания. Практичность знания

Итак, типичным для 1960-х гг. примером анализа знания в контексте кооперации, направленной на достижение практической цели, является обсуждение педагогических знаний и их места в «педагогическом производстве». В ряде статей, посвященных проектам и программам развития сферы образования [26, 27], Г. П. Щедровицкий обсуждает массовую педагогическую деятельность как кооперацию ряда частных деятельностей (позиций): каждая из этих деятельностей решает свою частную задачу (определяет цели образования, создает его содержание, разрабатывает методы обучения, проектирует и создает учебные ситуации — этот список можно продолжать), а «педагогическое производство» в целом обеспечивает формирование учеников в соответствии с запросами общества.

Такая схематизация сферы обучения и воспитания позволяет перейти к вопросу о функционирующих в этой системе знаниях[230], в частности он ставит вопрос, какие знания требуются для того, чтобы такая деятельность могла осуществиться (учитывая при этом, что достижение различных частных целей требует разных по содержанию и логической форме знаний). Такая постановка вопроса заставляет анализировать знания исходя из перспектив его употребления и обращать особое внимание на практичность знания. И это принципиально меняет (по сравнению с исследованиями 1950-х гг.) подход к содержанию знания — в качестве содержания знания начинают рассматриваться отдельные функциональные элементы («организованности») продуктивной деятельности и отношения между ними.

Максимально отчетливо такая логика выражена в следующем рассуждении. «Любую деятельность, будь то воспитание детей или выработка новых научных знаний, можно рассматривать как получение определенного продукта, соответствующего требованиям задачи или “целям”». И в какой бы форме ни выступала сама задача, она всегда должна содержать определенное знание о продукте деятельности, которое образует основное ядро знаний, необходимых для построения деятельности[231] [232].

Вторая их составляющая — знания о материале или объектах, из которых должен или может быть получен необходимый продукт. Третья группа знаний фиксирует средства деятельности и действия по их применению[233].

Четвертую составляющую образуют знания о той последовательности действий или “операций”, которую надо совершить, чтобы из заданного или выбранного материала получить необходимый продукт. Форма фиксации этих знаний может быть самой различной — от простых навыков до сложнейших разветвленных алгоритмов или “принципов метода”. И кроме того, все эти знания не “живут” отдельно друг от друга, а образуют системы, в которых все перечисленные моменты практической деятельности представлены как зависящие друг от друга: материал, выбираемый для получения заданных продуктов, определяется характером наличных средств и действий; а изменение материала в свою очередь ведет к необходимости изменения применяемых средств и действий. Эти зависимости выражаются в знаниях, имеющих весьма разнообразную смысловую структуру и логическую форму.

Если отвлечься от различий смысла и формы, а взять лишь содержание всех этих знаний и представить его в виде структурно расчлененной “действительности”, то получится модель, изображенная на схеме (Рис. 10).

Рис. 10

Здесь О_и — исходный объект или материал преобразований, О_к — продукт рассматриваемой деятельности, О, и 0₂ — промежуточные продукты и объекты преобразований, Ср — средства, а Д действия. Конечно, эта модель изображает лишь самую простую и общую структуру содержания знаний, обслуживающих практическую деятельность.

Первая особенность знаний, непосредственно обслуживающих практическую деятельность, состоит в том, что все объекты, включенные в деятельность, — они представлены на схеме 10, — фиксируются в них исключительно как объекты деятельности.: как преобразуемый ею материал, как продукты, получающиеся в результате преобразований, или как средства, используемые в них. И это естественно, так как действующему человеку непосредственно нужно знать только одно: что именно и с какими объектами нужно делать.

Вторая особенность этих знаний состоит в том, что они ориентированы на получение определенного продукта. Типичной

для них можно считать форму вида: “Чтобы получить продукт Е, надо взять объект Л и совершить по отношению к нему действия а, Р, у”. Нетрудно заметить, что смысловая структура этого знания центрирована на продукте деятельности, а само оно организовано так, чтобы обеспечить построение практической деятельности индивидами. Иначе можно сказать, что эти знания организованы в ввде предписаний для деятельности. В соответствии с этим признаком мы будем называть их “практико-методическими" [26].

Необходимо отметить, что приведенное выше рассуждение выходит далеко за рамки возможностей понимания знания как движения по ряду плоскостей замещения. Все это требовало пересмотра представлений о принципиальном устройстве знания, но следующие шаги в этом направлении были сделаны только в 1971 году [30].

Продолжая обсуждение знаний, необходимых для педагогической деятельности, Г. П. Щедровицкий делает еще одно важное различение: он отличает практико-методические знания (ориентированные на построение будущей деятельности и в силу этого центрированные на ее продукте) от знаний, которые фиксируют опыт прошлых деятельностей (в это время они понимаются как знания, центрированные на объекте деятельности)[234]. Так задается еще одно семейство практико-ориентированных знаний — инженерно-технические знания.

«Какими бы ни были эти знания — научными или не научными, — у них есть одна общая особенность, отличающая их от практико-методических знаний. Она состоит в том, что смысловая структура всех этих знаний центрирована не на продукте, а на объекте преобразований: они говорят об объекте, о том, что с ним происходит или может происходить.

Вид и способы, какими это фиксируется, могут быть разными.

Одну большую группу образуют знания, в которых говорится о том, что произойдет с заданным объектом, когда мы на него определенным образом подействуем. Типичной для этих знаний можно считать форму вида: “Если к объекту Л применить действия а, (3 и у, то получится объект Е”. Здесь сохраняется анализ объектов исключительно с точки зрения деятельности; этот момент роднит знания такого типа с практико-методическими. Но другой момент — центрированность смысловой структуры знания на объекте — резко отличает их от последних. Вместе с тем эти знания, как будет показано дальше, по другим признакам существенно отличаются от собственно научных знаний. Мы будем называть их “конструктивно-техническими”[235].

Новые конструктивно-технические знания, если брать их исходные и специфические формы[236], могут появляться лишь по мере того, как создаются и реально осуществляются новые виды и типы практического преобразования объектов» [26].

Научные знания оказываются в этой логике одним из типов (семейств) знания. Они отличаются от рассмотренных выше типов тем, что их объект выступает как «природный» — существующий как бы вне и независимо от практической деятельности[237].

Ключевой особенностью научных знаний является то, что их объект представляет собой абстрактную идеальную конструкцию (поскольку только идеализация позволяет помыслить существование объекта вне и независимо от человеческой деятельности), а условием существования научного знания становится появление и развитие мышления, конструирующего такие объекты. При этом наличие собственного объекта позволяет науке в ее историческом развитии обособиться в специальную сферу деятельности, которая становится вполне автономной от деятельности практической[238] [239].

Анализируя собственное устройство научного мышления, в частности взаимную зависимость объекта науки и знания об этом объекте — Щедровицкий вновь обращается к идее предметной организации знания и существенно развивает эти представления[240]. Подробнее это направление анализа знания будет рассмотрено в следующем разделе нашей статьи.

И все же, несмотря на внешнюю противопоставленность научных знаний практической деятельности, они по сути своей также возникают в связи с определенными разрывами в структурах кооперации и выполняют важную функцию в развитии деятельности. Вот как описывает Г. П. Щедровицкий место научного познания в кооперативных структурах практической деятельности и трудности использования научного знания в этих структурах. «Обособление научных предметов от сферы практической деятельности и обслуживающих ее практико- методических и конструктивно-технических знаний создает целый ряд особых затруднений в практическом использовании научных знаний. Они связаны, с одной стороны, с экспериментальной проверкой на единичных эмпирических объектах знаний, полученных путем изучения идеальных объектов, и с другой — с построением на основе научных знаний практической и конструктивно-технической деятельности. Постепенное разрешение этих затруднений ведет к формированию особых процедур использования научных знаний в отнесении к единичным эмпирическим объектам. Они опираются на особые сопоставления идеальных объектов с единичными объектами, включенными в практическую или методико-конструктивную деятельность.

Использование научных знаний меняет как способы выработки практико-методических и конструктивно-технических знаний, так и практику.

Сами практические действия начинают сознаваться и строиться как реализующие “естественные” и “внутренние” потенции объектов к изменению, зафиксированные в уже имеющихся научных знаниях. (Нередко на основе этого складываются ошибочные убеждения, что другие изменения и практические преобразования этих объектов вообще невозможны; современная педагогическая ориентировка на “естественные” законы психического развития детей — хороший тому пример.)

Наличие теоретически полученных знаний о возможных и невозможных изменениях объектов позволяет предсказывать результаты и последствия новых практических действий, направленных на эмпирические объекты, и сознательно искать такие средства и способы воздействий, которые бы могли реализовать заложенные в объектах потенции. При этом научные знания перерабатываются параллельно в практико-методические или конструктивно-технические знания.

И вся эта работа со все большей очевидностью обнаруживает, что между практической и конструктивно-технической деятельностью, с одной стороны, и научно-исследовательской деятельностью — с другой, существуют строго определенные соответствия. Чтобы построить какую-либо практическую или конструктивно-техническую деятельность и получить в ней необходимые продукты, нужно построить и развернуть определен - ные научные предметы и получить в них строго определенные знания. Но, с другой стороны, всякий научный предмет и всякое знание в нем открывают строго определенные и всегда весьма ограниченные возможности для построения практических и конструктивно-технических деятельностей» [26. С. 218].

Понятно, что такое описание далеко не решает проблему практичности научного знания так же, как и не решает проблему совместного использования знаний различных типов в достижении практических целей. Искать решение этих проблем Г. П. Щедровицкий продолжал до конца жизни. В этом контексте еще предстоит анализировать его работы, посвященные синтезу и конфигурированию знаний, и опыт организационно- деятельностных игр. Но свою позицию по отношению к этому кругу вопросов он выразил здесь предельно четко.

Одной из линий, продолжающих размышление о знании в рамках деятельностного подхода, стал анализ предметной организации познания — в первую очередь научного.

Схема научного предмета: машина по производству знания

В середине 1960-х гг. в Новосибирске на конференции «Проблемы исследования структуры науки» Г. П. Щедровицкий вместе с другими участниками методологического семинара предложил модель отдельной научной дисциплины (или отдельного «научного предмета») и ряд схем, показывающих место научного исследования в системе развивающейся практической деятельности [6]. Модель научного предмета в своей исходной форме включала в себя пять блоков: проблемы и задачи, онтологию и модели, методики и методические предписания, факты (эмпирические данные) и теоретические системы. В ходе дальнейших исследований эта модель усложнялась и дифференцировалась. Уже в начале 1970-х гг., делая доклад на XIII Международном конгрессе по истории науки [28], в качестве наиболее простой модели науки Щедровицкий рассматривает систему, включающую в себя восемь эпистемических единиц, связанных разнообразными (в том числе — рефлексивными) отношениями (Рис. 1 1 ).

Рис. 11

В целом, это — та же самая конструкция, которая была представлена на конференции в Новосибирске. Дополнительных пояснений требует только такая единица, как «средства». Полностью этот блок научного предмета называется «средствами выражения». Как отмечал Щедровицкий, это название весьма условно и используется за отсутствием более подходящего. К средствам выражения он относил «языки разного типа (описываемые в методологии и логике), оперативные системы математики, системы понятий, заимствованные из других наук или созданные специально в качестве средств в рамках этой же науки, представления и понятия из общей методологии и т. п.» [28. С. 276]. Следующий шаг усложнения этой модели с заданными на схеме отношениями между блоками был предложен им в 1977 г. в докладе на симпозиуме «Логика научного поиска» (Рис. 12) [29].

Рис. 12

Таким образом, утверждалось, что в системе развитой научной дисциплины функционирует и изменяется несколько типов знания, соответствующих выделенным эпистемическим единицам.

Обобщенное и систематизированное теоретическое знание является лишь одним из этих типов. Именно оно в обыденном представлении связано с институтом науки, но причина этого заключается всего лишь в том, что эти знания передаются из системы науки в систему образования, поэтому именно они представляют науку для «внешних пользователей».

Большая часть эпистемических единиц функционирует внутри науки, обеспечивая ее собственное существование и развитие. Одним из частных следствий этого является необходимость обучать будущих ученых не столько системам теоретических знаний, сколько умению ставить проблемы и переводить их в задачи, ориентироваться в существующих методах и методиках исследования и модифицировать их для решения новых задач, умению конструировать модели, планировать эксперимент и т. д.

Каждая из этих единиц, с одной стороны, эволюционирует естественно-исторически, с другой — целенаправленно конструируется или изменяется в ходе научной деятельности (проблема ставится, модель разрабатывается, факты получаются в ходе наблюдений или экспериментов и т. д.). При этом изменение каждой из единиц в конечном счете влечет за собой изменение всех остальных.

Достоинством такой модели науки является возможность использовать ее как для описания и анализа отдельной научной дисциплины, так идая обсуждения ее связей с другими областями познавательной и практической деятельности . ^[241]

Благодаря этому схема научного предмета оказывается удобным «инструментом» для анализа становления и исторического развития научных дисциплин. Она позволяет систематизировать исторический материал, выделив линии развития отдельных эпистемических единиц, рассмотреть, как менялось «наполнение» каждой из единиц и как эти изменения повлияли на другие единицы (например, как появление нового метода исследований повлияло на характер используемых моделей), проанализировать изменение структуры связей между единицами.

Ряд перспективных направлений использования этой схемы связан с применением ее для анализа динамики научных коммуникаций (например, для анализа того, какая из эпистемических единиц становится актуальным предметом научных дискуссий и различий в этом плане между естественными и гуманитарными науками, между «молодыми» науками и «старыми»).

Уже в 1960-е гг. Щедровицким была поставлена задача широких междисциплинарных синтезов в анализе науки* ^[242]. Использование схемы научного предмета в рамках разработанной в ММК в 1960-е и 1970-е гг. версии системного подхода открывало принципиальную возможность обсуждения изменения социальных и социально-психологических структур науки в связи с развитием ее эпистемических структур. Однако опубликованные тексты не позволяют судить о том, была ли эта возможность реализована в те годы.

Отдельным направлением размышлений и обсуждений Московского методологического кружка стала возможность искусственно-технического («инженерного») подхода к науке. Изменение входящих в состав научной дисциплины эписте- мических единиц и связей между ними можно трактовать как естественно-исторически, так и деятельностно, рассматривая в последнем случае научный предмет как «машину по производству знаний» — машину, которую специально подготовленные инженеры и техники могут конструировать, модифицировать и ремонтировать. При этом фокусировка на разных отношениях в этой схеме позволяет выделить и описать различные «режимы функционирования» этой машины[243] ^[244]. Г. П. Щедровицкий не раз указывал, что в то время как для сложившихся наук схема научного предмета задает способ их анализа и описания, для «молодых» наук, структура которых еще не сложилась, эта схема может служить проектом или выражением конструктивных требований к их будущему устройству.

Схема «машины науки» и представление о зависимости типа знания от его места в структуре деятельности затем были использованы и получили дальнейшее развитие в методологическом проектировании теории дизайна". Уже в эти годы (1966— 1968) стало понятно, что устройство «машин знания» в гуманитарной области существенно отличается от структуры предмета естественнонаучного знания. В 1970-е гг. эти идеи получили развитие в анализе и проектировании «нормативно-деятельностных» предметов, т. е. в поисках ответа на вопрос, какой может или должна быть наука, изучающая частные виды человеческой деятельности (деятельность оператора, деятельность спортсмена etc.).

Переинтерпретация цикла жизни знания в метафоре производственной деятельности (т. е. представление его как производства, передачи и употребления знания) сыграло важную эвристическую роль в разворачивании этой темы в истории ММК- Хотя в наше время мы отчетливо понимаем ограниченность производственных метафор, такой взгляд на знание открывал возможность для новых интуиций, в частности позволял ставить вопросы о технологиях («технологических линиях», «машинах») производства и употребления знаний, выделять различные отрасли такого производства, обсуждать ответственность «производителя» перед «потребителем» и т. д.

Однако здесь возникли и свои проблемы. Обсуждение типов знания и его предметной организации далеко выходило за рамки имеющегося (оставшегося от предыдущего этапа) понятия знания и имеющихся моделей. С одной стороны, это указывало на перспективы дальнейшего разворачивания этих моделей, но с другой — лишало эти рассуждения основательности. Например, широко использовавшаяся в обсуждении схемы научного предмета идея эпистемической единицы нигде специально не пояснялась. Фактически каждый блок научного предмета можно рассматривать как указание на эпистемологическую проблему: что такое онтологические картины как знания особого рода и чем они отличаются в этом качестве, например, от моделей или от теорий, что такое научный факт как эпистемическая единица, что такое проблема, рассмотренная как особый вид знания. Указание на то, что все эти эпистемические единицы не только включены в единую систему научно-исследовательской деятельности, но и рефлексивно отображаются друг в друге, отнюдь не делало ситуацию проще.

Вдобавок в этот период во многом произошел возврат к квазивещной трактовке знания. Особенно явно это проявилось в кооперативных схемах. Эти схемы до сих пор во многом обеспечивают некритически принявшим их сторонникам теории деятельности (в версии ММК) натуралистическую и субстанциональную трактовку знаний.

Воинствующий прагматизм теоретике-деятельностного подхода к знанию противоречил идеям и идеалам предшествующего периода. Их синтез требовал выхода к новым моделям знания.

К мыследеятельностной концепции знания

В 1971 — 1972 гг., читая лекции в Центральном научно-исследовательском институте патентной информации (ЦНИИПИ), Г. П. Щедровицкий предпринял попытку построить общую концепцию знания, интегрирующую идеи как 1950-х, так и 1960-х гг. [30, 31]. Именно в этом курсе лекций наиболее полно (среди опубликованных к настоящему времени работ) представлены его взгляды на этот предмет и проблемы, возникающие на пути построения понятия знания и программы его исследования. Однако лекции в ЦНИИПИ — это не подведение итогов размышлений о знании и познании, а живая лаборатория мысли автора, шаг за шагом нащупывающего возможность синтеза разнородных и противоречащих друг другу идей. Эта особенность лекций 1971 — 1972 гг. делает их захватывающе интересными для чтения и почти недоступными для краткого пересказа.

В начале 1970-х гг. наметился важный поворот в развитии взглядов Г. П. Щедровицкого: от анализа функциональных структур кооперации и воспроизводства деятельности он перешел к обсуждению той «материи», которая связывает действующих людей между собой и с культурой. Здесь он обратился к коммуникации, понимаемой как обмен текстами (сообщениями в виде текстов). Именно создание и понимание текстов стало рассматриваться и как условие включения человека в массовую деятельность, и как условие его личностного существования[245].

В лекциях 1971 г., обсуждение знания — его функций в деятельности и его собственного устройства — осуществляется на схеме, в ядре которой лежит процесс коммуникации, понятый как передача сообщения от «индивида 1 »[246] [247] * к «индивиду 2». «Индивид 1» выражает в тексте ситуацию или опыт своей деятельности, а «индивид 2» использует полученное сообщение в собственной деятельности (именно в этом заключается для него понимание текста). При этом считается, что и тот и другой устанавливают связи между элементами своей ситуации и элементами текста, благодаря чему и ситуация, и текст приобретают осмысленность, т. е. включаются в единую структуру смысла (Рис. 13). «Индивид 1» (создающий текст) как бы движется от ситуации к ее выражению в осмысленном тексте, а получивший текст «индивид 2», напротив, устанавливает смысловые связи исходя из полученного текста (т. е. осуществляет или преобразует свою деятельность в соответствии с этим текстом).

Рис. 13

Будучи положенным как предельно абстрактная «клеточка» человеческого взаимодействия, это отношение по ходу рассуждения усложняется — в схему вводятся различные условия, препятствующие пониманию и соответствующие им позиции (типы деятельности), которые в этих условиях все-таки обеспечивают возможность понимания «индивидом» полученного им текста.

«Пониманием» в работах этого периода называется отнесение полученного текста к своему действию в ситуации; понимание проявляется в том, что благодаря полученному тексту человек осуществляет новое действие или изменяет то, что он делал раньше. Впервые такое определение «понимания» появляется в ММК в начале 1960-х гг. в контексте исследования решения текстовых задач дошкольниками [17]. Эти исследования проводились на основе моделей содержательно- генетической логики и были направлены на выявление (и описание на языке схем многоплоскостного замещения) различных способов решения простых арифметических задач. В соответствии с методикой эксперимента ребенок, получив текст задачи, должен был смоделировать заданные в нем отношения на предметах и использовать полученную модель для того, чтобы получить ответ задачи. Если описывать действия ребенка в терминах содержательно-генетической логики, то надо сказать, что, получив знаковую форму он должен был восстановить по нему ситуацию (в значимом для решения задачи аспекте), т. е. «спуститься вниз» по уровням замещения, а затем осуществить следующее знаковое замещение (от количества предметов к числу) для того, чтобы получить ответ задачи. Понимание текста задачи проявлялось здесь в получении правильного ответа (или в таком предметном моделировании условий задачи, которое позволяло получить правильный ответ). Здесь Г. П. Щедровицкий и его сотрудники впервые вышли к исследованию условий и механизмов отнесения знаковой конструкции к действительности деятельности (т. е. того, что на схемах замещения обозначается стрелками, направленными сверху вниз). Вплоть до 1980-х гг. (т. е. до введения схемы мыследеятельности) Г. П. Щедровицкий называл «пониманием» именно этот процесс.

Основным выводом этих исследований стала зависимость понимания от передающихся в процессах трансляции культуры знаковых средств и способов деятельности. Таким образом, для Г. П. Щедровицкого встал вопрос о тех объективно существующих единицах культуры (значениях), которые организуют индивидуальное сознание и понимание знаковых конструкций. Сведение понимания текста к его использованию в ситуации решения задачи и зависимость этого использования от усвоенных человеком способов деятельности открывало возможность его объективного (не психологического) описания[248].

Можно обнаружить некоторое сходство схемы акта коммуникации со схемами содержательно-генетической логики, изображающими полный цикл жизни единичного знания (оперирование с объектом X, замещение его знаками (А), преобразование знаков и осуществление в соответствии со знаковой конструкцией действий с объектом Y). Но в начале 1970-х гг. отношение знакового замещения уже помещено в контекст более сложных и богатых деятельностных представлений, за схемой акта коммуникации (которую можно рассматривать как единичный акт знакового замещения) неявно стоят уже разработанные к этому времени схемы кооперации и трансляции деятельности. Именно они определяют логику дальнейшего разворачивания схемы коммуникации и связанных с нею рассуждений.

Наиболее важным шагом в разворачивании этой схемы является переход от ядра, представляющего собой передачу текста между двумя «индивидами», включенными в общую деятельность (понимание в этом случае обеспечено внетекстуальными обстоятельствами) к «треугольнику позиций». В последнем случае в схему наряду с позицией «индивида 2», включенного в общую деятельность с «индивидом 1», вводится позиция «индивида 3», который получает тот же текст, но включен при этом в иную систему деятельности. Передача текста от «индивида 1» к «индивиду 3» называется в работах этого цикла «трансляцией»[249] и может рассматриваться как один из частных процессов в системе трансляции культуры в деятельностных схемах.

При этом Г. П. Щедровицкий подчеркивает, что коммуникация и трансляция могут и должны быть различены в теоретическом знании (на абстрактных моделях), но в эмпирии они неразличимы[250]. Взаимодействие людей, выполняющее функцию трансляции, с необходимостью предполагает передачу текстов и их понимание, в то время как любая эмпирически выделенная коммуникация преодолевает различие жизненных и деятельностных ситуаций ее участников.

Для обеспечения понимания / использования текстов в ситуации трансляции вводится особая позиция («индивид 4»), «Задача индивида 4 состоит в том, чтобы создать средства, обеспечивающие адекватное понимание, т. е. адекватное развертывание систем деятельности. Он должен разложить смысл, который должен быть развернут в систему деятельности на составляющие его элементы и связи, представить их каждый в отдельности, зафиксировать в особых конструкциях и выдать в качестве строительных лесов, костылей — вообще средств деятельности — индивиду 3» (Рис. 14) [30. С. 112].

Рис. 14

В общем виде создаваемые в позиции 4 средства понимания Г. П. Щедровицкий рассматривает как конструкции значения . Однако понятие значения употребляется на этом шаге рассуждения сугубо функционально. Это пока еще далеко не те «значения», которые изучают и создают языковеды и авторы толковых словарей. В функции «конструкции значения» (на этом шаге рассуждения) может выступить любой текст, поясняющий для «индивида 3» сообщение, полученное им от «индивида 1»(он может пояснять, например, к чему в ситуации относятся отдельные слова и выражения, какие зависимости между элементами ситуации предполагал автор первого текста, как он строил свое изложение, что подразумевал, но не выразил эксплицитно и т. д.). ^[251]

В принципе, конструкция значений может быть абсолютно ситуативной и умирать вместе с тем разрывом в понимании, для преодоления которого она была создана. Но в этом рассуждение деятельность «индивида 4» такова, что созданные им конструкции значений сохраняются и существуют как единицы культуры. Если рискнуть соотнести абстрактную схему с эмпирией обыденной жизни, то создаваемые «индивидом 4» тексты подобны словарям и учебникам[252].

Очевидно, что для того, чтобы полученный от «индивида 4» текст, действительно помог «индивиду 3», последний должен как-то соотнести его со своей ситуацией и текстом, полученным от «индивцда 1». Именно такое — складывающееся у «индивида 3» — понимание своей ситуации в связи с текстами, полученными от первого и четвертого, и понимание всех полученных текстов в связи с ситуацией собственной деятельности Г. П. Щедровицкий отмечает здесь как наиболее простое, генетически исходное единичное знание (или генетически исходную единицу знания).

Таким образом, он задает принципиальную схему, указывающую на место знания в деятельности: в ситуации трансляции знание связывает в единую смысловую структуру ситуацию деятельности с ее разрывами и проблемами, текст, выражающий чужой опыт (опыт, полученный в иных ситуациях), и единицы культуры (понятия, предметы, правила и т. д.)[253].

Таким образом, Г. П. Щедровицкий впервые в размышлениях о знании предложил схему, позволяющую «схватить» непредметное знание. Если вспомнить, что еще в 1960-е гг. методологическое знание / мышление было понято именно как непредметное (устанавливающее связи между различными предметными знаниями и практической деятельностью), то возникает вопрос, насколько эта схема (Рис. 12) и ее возможные конкретизации применимы для описания методологической мыследеятельности, в частности практики методологических семинаров и организационно- деятельностных игр. Но это — тема для отдельного обсуждения.

Более простым и очевидным является возможность использования этой схемы и связанного с нею понимания знания для анализа и проектирования различных систем практико- ориентированного образования. Так уже в исходном виде (Рис. 12) она может быть использована для описания практики “кейс-стади”, позволяя указать необходимые условия для того, чтобы знакомство с чужим опытом приводило к появлению практического знания.

В дальнейшем рассуждении Г. П. Щедровицкий обсуждает возможные направления развития так выделенной «клеточки» знания. Двигаясь в логике предложенной схемы, можно сказать, что основным условием развития единичного знания является то, что смысл, образованный «индивидом 3» в свою очередь включается в процессы коммуникации и трансляции. И в том, и в другом случае он должен быть выражен в тексте, и, следовательно, в соответствии с нормами языка поляризован на «объект» и «сообщение об объекте» (подлежащее и сказуемое, тема и рема). В случае трансляции этого смысла как знания он должен соответствовать, кроме того, логическим нормам, т. е. требованиям к «правильному знанию» (очевидно, что для разных типов знания эти требования будут различны). Именно в силу применения к исходной единице знания норм, по крайней мере, двух типов — лингвистических и логических (в широком смысле) — исходно непредметное знание начинает предметизоваться.

Таким образом, содержание и форма знания определяются, с одной стороны, ситуациями коммуникации-деятельности и складывающимися в них структурами смысла, а с другой — логическими и языковыми нормами.

В зависимости оттого, в каком направлении будет усложняться структура деятельности, представленная на рис. 12, исходное знание может быть предметизовано по-разному: на его основе могут сложиться единичные знания разных типов, объект знания может стать более или менее конструктивным. Условия и варианты такой предметизации Г. П. Щедровицкий подробно обсуждает, вводя понятия действительности и объекта изучения. Эти понятия, безусловно, заслуживают внимания при анализе концепции знания Г. П. Щедровицкого, но требуют более тщательного и глубокого рассмотрения, чем позволяет объем этой статьи.

То, что мы обычно называем знанием, представляет собою результат многократного оформления и переоформления исходных смыслов[254], в результате чего достигнутая «индивидом 3» целостность личного действия, культуры и чужого опыта, как правило, разрушается, и, следовательно, требует постоянного восстановления — в соответствии с новыми вызовами ситуации, с опорой на превратившиеся в единицы культуры старые знания. Необходимость такого восстановления была выражена в практике ММК ценностью распредмечивания. Техники распредмечивания активно разрабатывались в период организационно-деятельностных игр и в целом еще ждут своего анализа, систематизации и критики.

Большую роль в возвращении единичному знанию осмысленности и практичности должно сыграть прослеживание его генезиса — от проблемной ситуации, в которой был создан новый смысл к различным формам его существования в культуре. Концепция знания, помогающая осуществить такой анализ, может быть только генетической и типологической. Она должна позволять как прослеживать генетически различные формы единицы знания в рамках одного категориально-логического типа, так и рассматривать дифференциацию типов знания и интеграцию эпистемических единиц разного типа.

Лекции 1971 — 1972 гг. представляют собою первый набросок такой концепции, в какой-то мере развернутый и конкретизированный на примере лингвистических знаний.

К концу 1971 г. перед Г. П. Щедровицким по-новому встал вопрос об отношении знания и мышления, что нашло свое выражение в последней, четырнадцатой лекции курса «Структура знака: смыслы, значения, знания». В этой лекции он сделал попытку перейти от структурного анализа знания (и обсуждения его изменений в логике псевдогенетического разворачивания схем) к обсуждению исторической эволюции смыслов, значений и знаний.

Одним из необходимых моментов исторического анализа должно было стать исследование появления (в различных версиях) и исторической эволюции самого понятия знания, поскольку это понятие во многом управляет «судьбой» отдельных смыслов, возникающих в коммуникации и деятельности. Однако эта логика потребовала рассмотреть и другие философские и логические понятия, которые наряду с понятием знания организовывали появление новых смыслов в системах коммуникации- деятельности и их трансляцию в культуросообразных текстах.

Я позволю себе привести большую цитату, где Г. П. Щедро- вицкий предложил эскиз программы исторического исследования знания, как другого пути исследования, противопоставленного структурному. «Основная идея другого пути заключается в том, чтобы сначала задать и определить всю универсальную сферу мышления, все его последовательно возникавшие организованности, найти перечень и типологию этих организованностей и шаг за шагом развертывать их в той последовательности, в какой они возникали и появлялись в ходе исторического развития мышления, — пока мы таким путем не дойдем, наконец, до знаний как таковых, до ситуаций, когда был образован соответствующий конструкт и все эти разнообразные структуры и формы мышления не были объединены и обобщены в понятии знания. Следовательно, мы должны будем рассматривать не просто знание, как я постулировал в конце прошлого года, а множество, массу разнообразных структур и форм, которые реально были в истории человеческого мышления (а это значит — и осознавались в специфических формах: не как знание, а как метафизика, или онтология, как логика, как грамматика и т. д. и т. п.).

Двигаясь по логике реального исторического развития, я должен буду постепенно собирать все эти образования во все более сложные системы и каждый раз должен буду описывать и показывать скачки, те “революции”, которые кардинальным образом изменяли и трансформировали всю ситуацию деятельности в истории, переводя ее в новую, более обобщенную и более высокую в плане рефлексивной иерархии форму» [30. С. 400-401].

Среди работ Г. П. Щедровицкого 1970—1980-х гг. опубликована лишь малая часть. Практически неопубликованными остаются материалы методологических семинаров и организационно- деятельностных игр. Это не позволяет судить, насколько был реализован предложенный здесь шаг в развитии концепции знания. Требует специального анализа вопрос, как трансформировалось понятие знания и понимание условий его практичности под влиянием опыта организационно-деятельностных игр. Но это — задачи дальнейшей работы. Во всяком случае, приходится признать, что, несмотря на ряд оригинальных и многообещающих идей, концепция знания в ММК так и не была завершена. В то же время интеллектуальные практики ММК (как организационно- деятельностные игры, так и создание инновационных образовательных программ) далеко вышли за пределы возможностей традиционного понятия знания, которое сложилось в эпоху Просвещения и продолжает определять как господствующие формы образования, так и самосознание интеллектуалов. От того, сумеют ли современные последователи Г. П. Щедровицкого продолжить начатое им размышление о знании, зависит не только возможность новых теоретических идей в этой области, но и судьба практик нового типа, сложившихся в ММК или под его влиянием.

Литература

1.Алексеев Н. Г, Щедровицкий Г. П. О возможных путях исследования мышления как деятельности // Докл. АПН РСФСР. 1957. № 3.

2. Гуссерль Э. Логические исследования. Ч. 1. СПб., 1909.

3. Лекторский В. А. Георгий Петрович Щедровицкий и современная философия // Познающее мышление и социальное действие. М., 2004.

4.Лефевр В. А., Щедровицкий Г. П., Юдин Э. Г. «Естественное» и «искусственное» в семиотических системах // Проблемы исследования систем и структур. Материалы к конференции. М., 1965.

5.Мамардашвили М. К. Анализ сознания в работах К. Маркса // Вопросы философии. 1968. № 6.

6.Проблемы исследования структуры науки. Материалы конференции. Новосибирск, 1967. С. 106—190.

7.Розин В. М. Логико-семиотический анализ знаковых средств геометрии // Педагогика и логика. М., 1968.

8.Розин В. М. Анализ знаковых средств в геометрии // Вопросы психологии. 1964. № 6.

9.Розин В. М. Семиотический анализ знаковых средств математики // Семиотика и восточные языки. М., 1967.

10. Садовский В. Н. Интеллектуальный блеск и творческие трудности раннего Щедровицкого // Познающее мышление и социальное действие. М., 2004.

11. Сенге П. Пятая дисциплина: искусство и практика самообучающейся организации. М., 1999.

12.Теоретические и методологические исследования в дизайне. М., 2004.

13.Формы превращенные // Философская энциклопедия. Т.5. 1970.

14. Швырев В. С. Формирование исходных принципов анализа познающего мышления // Познающее мышление и социальное действие. М., 2004.

15. Щедровицкий Г. П. «Языковое мышление» и его анализ // Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М., 1995.

16.Щедровицкий Г. П. О строении атрибутивного знания // Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М., 1995.

17. Щедровицкий Г. ГТ, Якобсон С. Г. К анализу процессов решения простых арифметических задач // Докл. АПН РСФСР. 1962. № 2-6.

18. Щедровицкий Г. П. К анализу процессов решения задач// Доклады АПН РСФСР. 1960. № 5.

19. Щедровицкий Г. П. О принципах анализа объективной структуры мыслительной деятельности на основе понятий содержательно-генетической логики // Вопросы психологии. 1964. № 2.

20.Щедровицкий Г. П. О различии исходных понятий «формальной» и «содержательной» логик // Щедровицкий Г. ГТ Избранные труды. М., 1995.

21.Щедровицкий Г. П. Заметки о понятиях «объект» и «предмет». Без даты// Щедровицкий Г. П. Философия. Наука. Методология. М., 1997. С. 614—616.

22.Щедровицкий Г. П. Проблемы методологии системного исследования. М., 1964.

23. Щедровицкий Г. П. История ММК // Архив Г. П. Щедровицкого № 3679.

24.Щедровицкий Г. П. Процессы и структуры в мышлении. М., 2003.

25.Щедровицкий Г. П. Проблемы логики научного исследования. М., 2004.

26.Щедровицкий Г. П. Об исходных принципах анализа проблемы обучения и развития в рамках теории деятельности // Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М., 1995.

27.Щедровицкий Г. ГТ Система педагогических исследований (методологический анализ) // Педагогика и логика. М., 1968.

28.Щедровицкий Г. П. Историко-научные исследования и логическое представление науки // Щедровицкий Г. П. Философия. Наука. Методология. М., 1997.

29. Щедровицкий Г. П. Проблемы и проблематизация в контексте программирования процессов решения задач // Щедровицкий Г. П. Философия. Наука. Методология. М., 1997.

30.Щедровицкий Г. П. Структуры знака: смыслы, значения и знания // Щедровицкий Г. П. Знак и деятельность. Кн. I. М., 2005.

31. Щедровицкий Г. П. Понимание и мышление. Смысл и содержание // Щедровицкий Г. П. Знак и деятельность. Кн. II. М„ 2006.

32. Щедровицкий Г. П. О методе семиотического исследования знаковых систем // Семиотика и восточные языки. М., 1967.

33. Щедровицкий П. Г. Введение в синтаксис и семантику графического языка СМД-подхода. Цикл лекций.

34. Щедровицкий П. Г. Исторические и логические заметки к анализу программ содержательно-генетической логики и СМД-методологии // Познающее мышление и социальное действие. М., 2004.

35. Larson Ch. 50 years of change in industrial research and technology management // Research technology management. Wash., 2007. Vol. 50, 1.