§ 3. Концепт «восточного деспотизма» в системе легитимации колониального правопорядка.

Особое место в обосновании колониальной системы сторонниками либерального политико-правового учения занимает понятие «восточного деспотизма». Как мы могли заметить из содержания предыдущего параграфа данной главы, данный термин был хорошо знаком и широко применялся европейскими мыслителями, например Дж.

Следует оговориться, что уже для современников Дж. С. Милля «восточный деспотизм» (или «восточная деспотия») не был новой категорией в интеллектуальном словаре европейской мысли. Происхождение этого понятия относится ко временам Платона и Аристотеля, и уже в «Политике» Аристотеля оно связывается с Востоком: «Так как по своим природным свойствам варвары более склонны к тому, чтобы переносить рабство, нежели эллины, и азиатские варвары превосходят в этом отношении варваров, живущих в Европе, то они и подчиняются деспотической власти, не обнаруживая при этом никаких признаков неудовольствия»^{[142] [143] [144].}

Будучи несколько подзабытым, но не исчезнувшим, понятие «деспотизм» вновь появляется в Европе в XVII-XVIII веках и используется в сочинениях Т. Гоббса , Ж. Лабрюйера и Ш.Л. Монтескье, причем в творчестве последнего его осмысление приобретает наиболее законченный характер и способность влиять на развитие политико-правовой доктрины европейского колониализма.

В определенной степени это должно вызывать удивление, поскольку место и известность Ш.Л. Монтескье в истории правовых и политических идей не нуждается ни в представлении, ни в защите, а его труды долгое время считались доктринальными источниками для авторов американской Конституции, принятие которой стало возможным лишь благодаря антиколониальной борьбе. Тем не менее, в одном из важнейших сочинений Ш.Л. Монтескье, «О духе законов», мы имеем текст, являющийся широким основанием для западных правовых идей и содержащий положения, предполагающие деление мира на типы правления, завершением чего служит отсылка к образу восточного деспотизма.

Значение концепта «восточного деспотизма», его место в теориях, обосновывавших колониальное господство, и роль в формировании современных подходов к публичному, в том числе международному публичному, праву требует от нас остановиться подробнее на рассмотрении его содержания.

Прежде всего, необходимо заострить внимание на том факте, что творчество Ш.Л. Монтескье до сих пор в подавляющем большинстве специальных исследований не было принято хоть как-то связывать с обоснованием колониального правопорядка^{[145] [146], и в известной степени такой подход является справедливым. В работах самого Ш.Л. Монтескье можно встретить достаточно определенное в своей негативности отношение к современным для него колониальным практикам. Именно это негативное отношение к колониализму отмечает историк Г.А. Мухина: «Монтескье- гуманист протестует против насильственной колониальной экспансии, он признает только полезность колоний как пунктов торговли»2. Действительно, если мы обратимся к Письму CXXII романа Ш.Л. Монтескье «Персидские письма», на которое и ссылается Г.А. Мухина, то столкнемся со следующими утверждениями одного из персонажей книги, которые, без сомнения, относятся ко взглядам самого автора: «Следствием колонизации обычно бывает ослабление стран, высылающих колонии, причем не заселяются и страны}

колонизуемые»¹, «даже если бы колонии преуспевали, то вместо того чтобы увеличить могущество метрополии, они бы только его раздробили» . В Письме XCV содержится следующая мысль: «Завоевание само по себе не дает никаких прав. Если население завоеванной страны уцелело, то завоевание должно служить залогом мира и восстановления справедливости; если же народ уничтожен или рассеян, завоевание становится памятником тирании» . Все это, казалось бы, неопровержимым образом свидетельствует о том, что если работы Ш.Л. Монтескье и содержат в себе какую-то теоретическую связь с колониальным правопорядком, то ставить их следует по ту сторону, что противоположна апологии такого порядка.

Не пытаясь опровергнуть очевидное - тот факт, что Ш.Л. Монтескье не был апологетом колониализма, - считаем необходимым обратиться к более глубокой характеристике того, что было изложено французским философом в его работах «О духе законов» и «Персидские письма», на основе этих работать попытаться выявить логику и направленность европейского либеральной мысли колониальной эпохи в ее отношении к политико-правовому быту стран Востока. Помимо собственно гуманистической репутации Ш.Л. Монтескье и того, что он сам писал о колониализме, такой задаче в некоторой степени препятствует та чрезмерная описательность, с которой философ подходит к рассмотрению деспотизма.

Не вызывает сомнений, что задачей Ш.Л. Монтескье было представить деспотизм Азии с его всепоглощающими нуждой и страхом, раздражающими капризами монархов, приводившими к разорению государств, как предостережение абсолютистским амбициям европейских королей. Однако, как мы сами можем убедиться, Ш.Л. Монтескье не останавливается на этом. По крайней мере, поставленные философом вопросы и его собственные попытки ответить на них сыграли немалую роль в последующем формировании

1

2

определенного стиля мышления, воспринятого европейскими мыслителями и связанного с историей колониализма.

Итак, в 1720 году Ш.Л. Монтескье заканчивает работу над философским романом «Персидские письма», а через год роман выходит в свет. «Персидские письма» - больше, чем просто поучительное художественное произведение. Это роман-трактат, в котором политические идеи автора, изложенные впоследствии в виде разработанной, достаточно стройной системы в трактате «О духе законов», представлены в художественной форме.

В своем романе Ш.Л. Монтескье рассматривает два типа государства: европейскую монархию и восточную деспотию, - критикуя и тот, и другой в пользу республики. За несложной фабулой и словами героев романа читаются весьма недвусмысленные оценки автора в отношении и той, и другой системы. Воспитанные в магометанской культуре персы, в соответствии с книгой, основывают свою власть и авторитет преимущественно на страхе: «У нас [персов] все характеры однообразны, потому что все они вымучены; мы видим людей не такими, каковы они на самом деле, а такими, какими их присуждают быть.

Впрочем, отвлечемся ненадолго от «Персидских писем» и вновь обратим свое внимание на трактат «О духе законов», в котором взгляды философа, выраженные им еще в названном романе, приобретают системное изложение.

Выделяя три разновидности правления, Ш.Л. Монтескье в деталях описывает их. «Есть три образа правления: республиканский, монархический и деспотический» , - уверенно заявляет Ш.Л. Монтескье в начале Книги второй

трактата «О духе законов», и затем, на протяжении следующих двадцати пяти книг ассоциирует каждую из систем с особенностями климата, торговли, религии, положения женщин и т.д. Каждая из этих трех систем, говорит нам Монтескье, имеет свой особенный принцип: принцип республиканской демократии состоит в добродетели, монархического правления - в чести, а деспотизма - в страхе. Более того, каждая из трех систем имеет особенную формальную структуру, которую Ш.Л. Монтескье связывает с природой каждого из типов правления^{[150] [151].}

Первый из типов, республиканская демократия, наиболее легко отличим от остальных: это единственная система, в которой народ обладает суверенной властью. Проблемы возникают, однако, с другими двумя системами, поскольку формально они весьма схожи и в обеих власть принадлежит одному лицу. Различия между монархией и деспотизмом Ш.Л. Монтескье находит в режиме правления:

«В деспотических государствах природа правления требует

беспрекословного повиновения

Здесь уже нет места смягчениям, видоизменениям, приспособлениям, отсрочкам, возмещениям, переговорам, предостережениям, предложениям чего-нибудь лучшего или равносильного.

Здесь у человека один удел с животными: инстинкт, повиновение, наказание»².

Различие деспотизма и монархии описывается в трактате «О духе законов» различными способами, некоторые из которых напрямую связаны с западным типом правопонимания. Хотя как абсолютистская монархия, так и деспотизм зависят от одного человека, первая, по мнению Ш.Л. Монтескье, более стабильна благодаря ряду порядков, установленных конституцией и обеспечивающих определенные гарантии против произвола, которые отсутствуют в деспотическом правлении.

Как справедливо отмечает американский историк права Н. Хассэйн, те черты, которые называет Ш.Л. Монтескье, характеризуя отличие республики и монархии, с одной стороны, от деспотического правления, с другой, могут быть поняты одновременно в как источники различия «восточного и западного стилей правления»^[152]. В монархиях, согласно Ш.Л. Монтескье, существует закон, пусть и не всегда идеальный; при деспотизме же единственным руководящим правилом является воля государя.

Наиболее известным пунктом различия восточного и западного правления является акцент Ш.Л. Монтескье на разделении властей. Это, однако, не обязательно деление власти на три ветви, свойственное более позднему американскому конституционализму. Ш.Л. Монтескье настаивает лишь на отделении правосудия от других форм власти. В западных монархиях, таким образом, исполнительные и законодательные функции могут быть соединены, но решительно важно, чтобы король не рассматривал судебные дела сам. Как нетрудно догадаться, такое ограничение отсутствовало на Востоке.

Согласно Ш.Л. Монтескье, структура каждой из трех описываемых им систем не является полностью неизменной и может быть подвержена влиянию внешних и внутренних сил. Как уже вскользь было помянуто выше, одним из главных беспокойств философа была потеря некоторых ключевых гарантий, которая, по его мнению, могла привести к деградации французской монархии и ее переходу к деспотии.

Неотъемлемая связь между законами и географическими факторами занимает ведущее место в Книге XIV трактата «О духе законов».

«Если справедливо, что характер ума и страсти сердца чрезвычайно различны в различных климатах, то законы должны соответствовать и различию этих страстей, и различию этих характеров (курсив наш - Р.Р.)», - указывает Ш.Л. Монтескье в главе I Книги XIV^{[153] [154]}.

В «Персидских письмах» мы встречаем не менее откровенное выражение данной мысли: «Я часто размышлял над тем, какое правление наиболее разумно. Мне кажется, что наиболее совершенно то, которое достигает своих целей с наименьшими издержками; так что государственное устройство, при котором людьми управляют в наибольшем соответствии с их нравами и склонностями, и есть самое совершенное» (письмо Узбека к Реди в Венецию) .

Действительно, комбинация таких факторов, как преобладание той или иной религии, в частности, ислама, особенности природы и климата, а также некие склонности национального характера - то, что сегодня назвали бы «менталитетом» - приводит Ш.Л. Монтескье к выводу о том, что деспотизм может быть подходящей формой правления для тех областей, в которых он уже имеет место быть в течение продолжительного периода времени.

Конечно, Ш.Л. Монтескье настаивает на том, что законы должны бороться с пороками, порожденными климатом (см. содержание главы V Книги XIV), но общее ощущение того, что деспотизм изначально присущ соответствующим странам, остается. В этой связи стоит обратить внимание на то, насколько близки по звучанию вышеприведенные слова французского мыслителя к затронутой нами в предыдущем параграфе данной главы идее Дж. С. Милля, согласно которой форма правления должна быть такой, которая бы «благоприятствовала или, по крайней мере, не препятствовала переходу общества на следующую, высшую ступень его развития». Здесь несложная и вытекающая как бы из простого жизненного опыта мысль Ш.Л. Монтескье об определении совершенного правления как правления, достигающего своих целей «с наименьшими издержками» самым непосредственным образом перекликается с утилитаристскими взглядами на государство и право, хорошо знакомыми английским колонизаторам. Пожалуй, именно эту свойственную Ш.Л. Монтескье двойственность, противоречивый акцент на ценности стабильных законов и сбалансированного правления в сочетании с допущением возможной пригодности деспотии мы находим в ранних и влиятельных британских оценках индийского деспотизма^[155].

Так, схема типов правления, предложенная Ш.Л. Монтескье, в творчестве британских мыслителей второй половины XVIII века предстает уже в виде контрапунктного разделения между моральной чистотой норм и ценностей, характеризовавших английское правление, и произволом, свойственным, как это считалось, индийским режимам до эпохи колониализма. Согласно такой точке зрения, то, чем было британское правление в Индии, не было деспотизмом, но являлось скорее противоядием от деспотизма, и в этом состояло его моральное превосходство и оправдание.

Среди наиболее заметных интеллектуальных плодов такого направления, содержащих представления о сущностных характеристиках «естественной» для Индии формы правления и поставивших вопросы для последующих дискуссий о колониальной законности, могут быть названы работа Р. Орме 1753 года «Общая идея правления и народ Индостана» и «Трактат о происхождении и природе деспотизма в Индостане» 1772 года, принадлежащий перу А. Доу.

Рассматривая состояние упорядоченности общественных отношений в Индии, Р. Орме приходит к выводу, что, не являясь полностью неурегулированным обществом, поскольку религия и обычай предписывают характер поведения его членов, эта страна зависит от правления одного, от его воли и, соответственно, никакие абсолютные законы не могут действовать при

таком порядке, поскольку они бы являлись для такой воли помехой^[156]. Констатируя все это, Р. Орме в то же время приходит к выводу о том, что качества индийского деспотизма могут подходить для определенной политики, проводимой в интересах развития этой страны.

Так, в ходе своих рассуждений Р. Орме сталкивается с некоторыми противоречиями, характеризующими восточную деспотию. Делая теоретический вывод о тотальности деспотической власти восточного правителя, ученый признает за существующими в таких странах, как Турция и Индия, обычаями и религиозными традициями качества сдерживающих эту абсолютную власть факторов. Тогда как, по мнению Р. Орме, гражданские институты в Могольской Индии и других деспотических государствах, несомненно, являлись менее развитыми по сравнению с соответствующими институтами «свободных» европейских стран, изучение Индии обнаруживало поразительно широкое распространение частных гражданских споров, большая часть которых возникала из коммерческой деятельности и прав наследования^[157]. Разрешение этих споров, как описывает Р. Орме, происходило в условиях относительного равенства их участников, даже при том, что деспот был вправе вмешаться в любой спор и присвоить себе любое имущество, которое он бы выбрал. Определив это, Р. Орме утверждает, что недопустимость таких действий с политической точки зрения, а также влияние религии не позволяли деспоту использовать такое право. Р. Орме делает вывод, что вмешательство обычая - заметим, именно того нормативного источника, который будет активно использоваться английскими колонизаторами в подконтрольных им странах Азии и Африки - в практику восточного деспотизма имеет эффект устранения некоторых крайностей этой формы правления^[158].

В то время как Р. Орме лишь предполагает эффективность деспотизма для Индии, английский публицист и служащий вооруженных сил Британской Ост- индской компании А. Доу рассматривает ее как однозначный факт.

«Деспотическая форма правления, тем не менее, - пишет он, - не так ужасна по своей природе, как склонны представлять люди, рожденные в свободных странах. Хотя никакие гражданские установления не могут связывать правителя, есть один великий закон, которым он связан - представления человечества о справедливости и зле. Когда правитель становится убийцей, он учит других использовать клинок против себя самого, а беспричинные, часто повторяющиеся акты несправедливости разрушают эти представления, являющиеся единственным основанием его власти»^[159].

Свою работу, посвященную исследованию истории государственных образований в Индии, американо-английский ученый Б. Стейн начинает с такого замечания: «Очень долго в изучении истории государственных образований в Индии выделялся своеобразный колониальный порог, и британский режим на полуострове рассматривался отдельно от всех предшествующих государств. Государство Моголов, будучи старым режимом, рассматривалось некоторыми историками как иностранное, жестокое, страдавшее произволом и нетерпимостью, как мусульманская тирания, что оправдывало законное, справедливое, толерантное британское колониальное правление.^[160]»

Пожалуй, такое оправдание или, вернее, самооправдание было необходимо европейским колонизаторам, не просто претендовавшим на свою долю прибыли в том или ином колониальном предприятии, но также имевшим амбиции на установление устойчивого социального, правового порядка на занятых ими землях. Офицерам Ост-индской компании, подобным А. Доу, силой насаждавшим свою власть над некогда самостоятельными политиями, какой была империя Великих Моголов, было важно придти к выводу, что деспотические методы управления, исконно присущие странам Азии, могли быть эффективны в деле превращения последних в «могучие нации». Для таких

по-своему разных людей, как А. Доу и Дж. С. Милль, признание допустимости узаконенного бесправия по отношению к «отстающим» народам являлось лишь вопросом здравой логики, оставляющей за скобками, впрочем, неразрешимую в ее рамках, но и не требующую решения (в соответствии с истинными интересами колонизаторов), проблему предела использования деспотии в целях «воспитания».

Достаточно странным в ряду интеллектуальных апологетов колониализма выглядит имя Ш.Л. Монтескье. Более того, как было сказано в начале данного параграфа, французский мыслитель сторонником колониализма в действительности и не являлся. Тем больше вопросов, казалось бы, должно вызывать рассмотрение творчества Ш.Л. Монтескье через колониальную призму. Представляется, однако, что постановка либеральных, антифеодальных по своей направленности и гуманистических идей Ш.Л. Монтескье в колониальный контекст вполне правомерна и не является плодом какой-либо ошибки. Хотя трактат «О духе законов» недопустимо рассматривать с той однозначностью, с какой нельзя не толковать достаточно прямые суждения Дж. С. Милля или Э. де Ваттеля, все же, вне зависимости от желания самого философа, образ его политико-правового мышления напрямую связан с оправданием основ колониальной системы. Основы эти заключаются в различии европейского и восточного как цивилизованного и дикого, недопустимости равного подхода в отношении к колонистам и туземцам, понимании деспотии как «подходящей» и привычной формы управления неевропейскими территориями и т.п.

Будучи представителем своего времени и своей цивилизации, Ш.Л. Монтескье выражал взгляды, свойственные молодой европейской буржуазии, и в плане господствовавших в то время в том числе в этой среде предрассудков не был и не мог быть исключением. Пример Ш.Л. Монтескье - это не иллюстрация к характеристике идеолога колониальных захватов и колониального правления, а, напротив, свидетельство объективной, слабо зависящей от желания самого теоретика, направленности европейской либеральной правовой идеологии соответствующего периода. Как можно будет убедиться еще и из содержания последующего параграфа данной главы исследования, либеральные политико-правовые ценности, являвшиеся в своей основе общими для весьма разных авторов рассматриваемой эпохи, были как минимум не способными противопоставить себя господствовавшей в то время колониальной логике и выгодны эксплуатировались в соответствующих целях правителями, политиками, коммерсантами европейских метрополий.

Что касается конкретно Ш.Л. Монтескье, то значение его творчества для колониального правопонимания и даже самого колониального законодательства, помимо такой фундаментальной теоретической категории, как «восточный деспотизм», может быть проиллюстрировано следующим отрывком из «Персидских писем»:

«Мягко ли правление, или жестоко, всюду существуют разные степени наказания: за более или менее тяжкое преступление налагается более или менее тяжкая кара. Воображение само собою приспособляется к нравам данной страны: недельное тюремное заключение или небольшой штраф так же действуют на европейца, воспитанного в стране, где управление мягко, как потеря руки - на азиата. С известной степенью наказания у обоих связывается известная степень страха, но каждый испытывает этот страх по-своему: француз придет в отчаяние от бесчестья, связанного с наказанием, на которое он осужден, между тем как у турка мысль о таком наказании не отняла бы и нескольких минут сна»^[161].

Как мы сможем убедиться в третьей главе настоящей работы, очень схожие рассуждения использовались англичанами в Индии для обоснования собственных привилегий в области правосудия по уголовным делам.

Учение Ш.Л. Монтескье, касающееся понятия восточной деспотии, можно определить как вполне классический пример ориенталистского^[162] государственно-правового мышления. Толерантное отношение к двойным стандартам и категорическое непонимание и неприятие форм быта, отличающихся от привычного европейскому господину образа жизни, - вот, пожалуй, что роднит творчество Ш.Л. Монтескье с творчеством Дж. Локка, Э. де Ваттеля, Р. Орме, А. Доу и других либеральных европейских философов, юристов, публицистов, чиновников.

В этой правовой логике обществам Азии и Африки в целях их исправления было положено деспотическое правление, но в то же время они не могли быть исправлены. Согласно идеям Дж. С. Милля, нецивилизованные народы должны были быть подвергнуты деспотическим методам обращения для того, чтобы стать цивилизованными. Дж. С. Милль оставляет теоретическую возможность для полного реформирования общественных отношений в «варварских» странах, хотя и не вполне ясно, каким образом население этих земель может понять свободу, будучи воспитываемо в деспотии. В отличие от такого подхода, логика Ш.Л. Монтескье выглядит более правдивой: законы должны соответствовать нравам и склонностям народа, целесообразнее пытаться скорректировать обычаи, ибо на них строится и им должно соответствовать положительное законодательство.

Так понимание господства европейцев над миром в европейской либеральной правовой идеологии естественным образом стало пониманием его долговечности, устойчивости и вневременного характера. Право

колонизаторов, не только закрепляющее, но и воспроизводящее

соответствующий порядок общественных отношений, из мнимого

«противоядия» от деспотизма в соответствии с вышеописанной логикой должно было стать «вечным законом», делящим мир на господ и слуг, Европу и остальной свет, цивилизацию и варварство, право и бесправие, колонизаторов и подвластных. В этом плане представляется интересным взгляд на политикоправовые идеи еще одного известного европейского мыслителя, считающегося одним из основоположников либерализма и идеи правового государства. В творчестве данного мыслителя, отличного от рассмотренных выше как по своим исходными мировоззренческим принципам, так и по подходу к колониализму, тот самый вневременной, вечный характер мирового господства европейских держав и идея «вечного закона», конституирующего устойчивый и стремящийся стать идеальным правовой порядок, становятся узловыми точками теоретизирования. Этим мыслителем является И. Кант.