§ 1. Легитимация казачьего правосудия

Отправление правосудия в рамках «казачьего присуда» осу­ществлялось в отношении казачьего и неказачьего населения на территории Донского края, а также было возможным в отноше­нии донских казаков, временно находившихся за пределами края, например, в походном войске, казачьей ватаге, зимовой или легкой станице.

Донское казачество обладало особой межрегиональной юрис­дикцией, а российское правительство долгое время по этому по­воду придерживалось особой позиции. Оно не вмешивалось в су­дебную деятельность, сложившуюся в Войске Донском, старалось не рассматривать правонарушения, совершенные донскими каза­

ками за пределами края, в том числе в Русском царстве, требовало преследования преступников в Войске Донском и их наказания по войсковому праву, допускало возможность распространения «ка­зачьего присуда» на другие казачьи войска.

Между тем российское правительство могло выдвинуть тре­бование о выдаче того или иного преступника, находящегося в Войске Донском, российскому правосудию; пожалуй, впервые оно прозвучало в царской грамоте от 06.10.1629 в отношении казаков, самовольно совершивших поход на Крымское ханство, хотя это не возымело должного результата^[375]. В вопросах экстрадиции Войско Донское в основном придерживалось древнего обычая «.с Дона выдачи нет!», который априори распространялся не только на ав­тохтонов, но и на сбежавших на Дон подданных русского царя по принципу «Доном от всех бед освобождаются», а сам обычай на­зывался казаками «правом убежища»^[376].

В периоды благоприятного уровня взаимоотношений Русско­го царства с Войском Донским «право убежища» строго чтилось даже в отношении недавно поверстанных в казаки «новоприход- цев из русских земель», нередко направляемых в Москву с зимо- вой станицей или состоявших в легких станицах, отсылаемых к воеводам приграничных русских крепостей. Хотя по этому пово­ду периодически возникали разбирательства, обычно заканчи­вавшиеся в пользу донцов из-за того, что российское правитель­ство не желало ухудшения взаимоотношений с казаками, но все же задерживало станичников в Москве до выяснения всех обсто­ятельств. Так, в 1637 году в Посольском приказе рассматривалось дело «казаков из новоприходцев» Евтифея Гулидова и Смирного Мятлева, закончившееся для них положительно, однако в обрат­

ный путь зимовой станице была выдана грамота, в которой пред­писывалось, чтобы с Дона таких лиц в Москву больше не присыла­ли «во избежание ссор и разбирательства». Равно как и в 1683 году, челобитная о выдаче казака зимовой станицы из беглых крестьян осталась неудовлетворенной, причем с пометкой: «наперед сего донских казаков, которые приезжали к великим государям с Дона в станице, никому не отдавано».

Так продолжалось до конца XVII века, когда, сбежав на Дон, русский подданный, принятый в казаки, автоматически освобо­ждался от всех прежних обязательств (амнистировался), и в от­ношении него судебное преследование прекращалось, так как российское правительство было заинтересовано в укреплении Войска Донского, несшего государеву службу. В противном случае истощение сил казачества непременно привело бы Нижний Дон к захвату Оттоманскою Портой, поскольку царских войск на посто­янной основе в крае не было вплоть до 1696 года.

Однако к донским казакам мигрировали не только преступ­ники или крепостные крестьяне, но и «вольный люд», например, во второй половине XVI столетия в «степных уездах» упоминали о захудалых боярах и детях боярских, «сошедших на Дон в вольные казаки».

Впрочем, известны случаи, когда войсковой круг в инициатив­ном порядке высылал подданных «к Москве», например, в 1640 году в «Главное войско» прибыл армянин Мануил, следовавший тран­зитом в Персию и, как выяснили казаки, имел при себе грамоту польского короля Владислава IV «в семь листов за глухими пе­чатями». В казачьем Азове, как сообщали «войсковой отпиской» от 12.06.1641, он в кабаках «учал пить и зернью играть, и ясырь с собой на постель покупать». Потратив свои деньги, он стал их занимать у казаков. Учитывая неподобающее поведение Мануи- ла, а также то, что он был уроженцем Астрахани, Войско Донское отослало его в Москву под арестом вместе с польской корреспон­денцией. В 1648 году с царским войском на Дон прибыл солдат Ар­темий Заика, оставшийся жить у казаков, но через два года пересе­лился в турецкий Азов и принял ислам, а еще через три - вернулся к казакам, принеся весть о грядущем нападении османов, получив прощение за измену православию и казачеству. Но через два года он опять сбежал в Азов, и когда был пойман, то не был казнен ка­заками, а отослан в Москву со станицей атамана Корнилы Яковле­ва как русский поданный^[380].

Однако случаи экстрадиции носили единичный характер, и в отношении большинства преступников российское правитель­ство ограничивалось требованием осуществить правосудие по войсковому праву, иной раз в случае нерадения донцов прибегая к угрозам лишить царского жалования или запретить посещение русских городов.

ходивших на Волгу и Яик, унять, наказав по своему суду, как на Дону повелось». В грамоте от 04.06.1659 правительство велело Во­йску казнить воровских атаманов за ограбление на Волге купцов у урочища Дубовый остров, что и было осуществлено специаль­но собранным походным войском. В результате этого воровского атамана Ваську Прокофьева, есаула Петруньку и еще восемь чело­век привезли в Черкасский городок, «спрашивали в Кругу о том их воровстве и... за такое их воровство повесили», а остальных станичников походное войско распустило на поруки по городкам и велело летом прибыть в «Главное войско»^[382].

В грамоте от 22.03.1667 царь требовал не допускать выхода казаков на Волгу из Паншина и Качалинского городков, «а тем, ко­торые учинятся непослушные, учинить наказание по нашему ве­ликого государя указу и войсковому праву». В грамоте 1667 года предлагалось унять Степана Разина, а с остальными зачинщика­ми «поступать великою войсковою грозою по казачьему праву»^[383]. В грамоте от 08.10.1673 повелевалось «.в верховые городки, та­мошним атаманам и казакам послать листы, чтобы они беглых ратных людей к себе не принимали, а в пограничные городки не пропускали. с таким подтверждением, чтобы за неисполнение сего указа подверглись ослушники жестокому по вашим казачьим правам наказанию»^[384]. В грамоте от 31.07.1677 царь запрещал на­падать на подвластных калмыков, требуя «своевольникам учинить по войсковому праву наказание, кому до чего доведется»^[385]. Дела эти решались общеказачьим судом, но уже в конце XVII века во­йсковые старшины, пользуясь всеобщим уважением казачества, стали превалировать в войсковых делах, и народовластие смени­лось их правлением, в том числе в сфере судебного процесса. Од­

нако станичный суд оставался за местными общинами и состав­лявшими его казаками.