§ 4. Парадоксы международно-правовой теории И. Канта и колониальный контекст.

Творчество И. Канта представляет собой гораздо более противоречивый и сложный объект исследования, нежели творчество Дж. Локка, Дж. С. Милля и Э. де Ваттеля, в открытой форме конструировавших идеологический фундамент колониального правопорядка, или даже творчество Ш.Л.

Пожалуй, именно в философии И. Канта получила наибольшее выражение коллизия между универсализмом либеральной правовой доктрины и иерархией развития, делящей общества и государства на категории, позволяющие относить их к передовым или отсталым.

Свою статью, посвященную малоизвестным сторонам творчества И. Канта, современный ученый Р. Бернаскони начинает словами из лекции философа И. Берлина, произнесенными последним в 1972 году: «При первом взгляде ничто не кажется столь несовместимым, как идея национальности и рассудительный, рациональный либеральный интернационализм великого кенигсбергского философа. Из всех влиятельных мыслителей тех дней Кант представляется наиболее далеким от возвышения национализма»^[163].

Данная фраза, выражающая закономерное удивление истинной сутью мировоззрения И. Канта касательно отдельных неоднозначных политикоправовых вопросов, вполне могла бы стать эпиграфом и к нашему исследованию политико-правовых взглядов немецкого философа, коль скоро осмысление этих взглядов опровергает и широко распространенные оценки Кантова творчества, и, вместе с ними, многие либеральные максимы. Пользуясь этим риторическим высказыванием И. Берлина, мы можем показать, сколь противоречивыми в действительности были идеи человека, ставшего одной из важнейших фигур для всей европейской либеральной философии, и сколь сама правовая идеология либерализма в целом, преподносящая себя в качестве универсалистской, космополитичной и в значительной мере эгалитарной, подвержена противоположным, опровергающим весь ее пафос тенденциям.

Как отмечают многие современные исследователи теоретического наследия И. Канта, с морально-правовой точки зрения практического разума философ неоднократно осуждал современные ему формы европейского колониализма и их соответствующие оправдания^[164].

Действительно, в своей «Метафизике нравов» И. Кант недвусмысленно дает понять, что считает колониализм с его практикой отъема земель у «дикарских» народов под видом приведения их в гражданское состояние, скорее, злом, чем благом:

«... когда не природа и не случай, а только наша собственная воля делает нас соседом с каким-нибудь народом, от которого нельзя предполагать возможность гражданской связи с нами, не вправе ли мы с целью установления такой связи и приведения этих людей (дикарей) в гражданское состояние (например, американских дикарей, готтентотов, новоголландцев) в крайнем случае силой или (что ненамного лучше) путем покупки обманным образом [земли] создавать колонии и таким образом становиться собственниками их земли и, не считаясь с тем, что они первые владельцы, пользоваться своим превосходством? Тем более что сама природа (которая не терпит пустоты) как будто требует этого и что иначе обширные территории в других частях света, которые сейчас прекрасно заселены, остались бы без цивилизованного населения, возможно даже навсегда, и таким образом цель сотворения осталась бы неосуществленной? Однако сквозь эту завесу легко проглядывает несправедливость (иезуитство), оправдывающая все средства ради благой цели; итак, этот способ приобретения земли неприемлем»^[165].

Нетрудно заметить, что эти слова звучат как полемика с Дж. Локком и Э. де Ваттелем, основывавших свою апологию колониального правопорядка именно на неких «природных» законах, якобы требующих рационального пользования землей и не терпящих пустоты. Таким образом, казалось бы, приведенный фрагмент говорит сам за себя, в полной мере выражая суть Кантова мировоззрения, непримиримо настроенного против колониальной политики. Представляется, однако, что фрагмент этот не следует вырывать из общего контекста морально-правовой логики философа, в рамках которой война рассматривается в качестве «дозволенного способа, каким одно государство осуществляет свое право по отношению к другому»^{[166] [167], а враждебные (и насильственные) действия тех или иных субъектов международного права допускаются не только в ответ на соответствующие поступки других субъектов, но и в качестве некоей превентивной меры против народов, не достигших «гражданско-правового состояния».}

Как справедливо отмечает В.В. Гаврилов, И. Кант разработал стройное

з

учение о видах войн, их законах и обычаях, а также основах их ведения . Наибольшее внимание уделено им вопросам взаимоотношения суверенных государств, по отношению друг к другу находящихся в естественном состоянии. Не считая моральным ограбление побежденного в войне народа, мыслитель не видит ничего предосудительного во взимании контрибуций в пользу государства-победителя^[168]. Что касается обществ, не достигших так называемого «гражданско-правового состояния», в «Метафизике нравов» И. Кант фактически посвящает им лишь фрагмент, процитированный нами выше.

Более интересно в контексте настоящего исследования проявление логики И. Канта в другом его труде - «К вечному миру» (1795), - написанного в форме

проекта международного договора, который, по мнению его автора, надлежало заключить государствам.

Установление «вечного мира», как видно уже из выбора заголовка названной работы, являлось одной из центральных правовых проблем, занимавших мыслителя. Мотивированный своей целью достижения «вечного мира», И. Кант задается вопросом об условиях допустимости «враждебных действий»^[169] субъектов международного права в отношении иных государств и народов.

«По общему мнению, - заявляет И. Кант, - враждебно можно поступать лишь по отношению к тому, кто уже делом нарушил мое право, и это, конечно, верно, если и тот и другой находятся в гражданско-правовом состоянии. Ведь тем самым, что один вступил в это состояние, он уже дает другому требуемую гарантию (при посредстве высшей инстанции, имеющей власть над обоими). — Человек же (или народ) в естественном состоянии лишает меня этой гарантии и, живя рядом со мной, нарушает мое право уже самим этим состоянием, если не делом (facto), то беззаконностью своего состояния (statu iniusto): этой беззаконностью он постоянно угрожает мне, и я могу принудить его или вступить вместе со мной в общественно-правовое состояние, или же избавить меня от его соседства (в приведенном фрагменте курсив наш - Р.Р.)»^[170].

Данные рассуждения, как нетрудно заметить, если не противоречат, то, как минимум, разрушают некритичное восприятие высказанной в «Метафизике нравов» мысли о неприемлемости использования насильственных или даже обманных действий с целью приведения отсталых народов к «гражданскому состоянию», то есть о неприемлемости колониальных захватов,

прикрывающихся цивилизаторской миссией.

Из процитированного фрагмента мы можем сделать следующие выводы относительно философско-правовых взглядов И. Канта на господство ведущих держав над иными (как правило, неевропейскими) государствами и народами.

Во-первых, автор процитированных строк разделяет известный ему мир на общества, вступившие в «гражданско-правовое состояние», и общества, находящиеся на более низкой ступени развития, в «естественном состоянии». Нахождение общества в «естественном состоянии», по И. Канту, столь же угрожающе для вступивших в «гражданско-правовое состояние», как и прямое нарушение права посредством конкретного поступка со стороны таких же, находящихся в «гражданско-правовом состоянии», а потому равных, субъектов. Любопытно, что в трактате «К вечному миру», где указанные категории употребляются многократно, им не дается должного объяснения, в связи с чем читателю остается лишь догадываться о содержательных характеристиках «гражданско-правового» и «естественного» состояний. Единственное, что более или менее ясно определяет И. Кант, - то, что в «естественном состоянии» «нет никакой судебной инстанции, приговор которой имел бы силу закона»^[171], то есть тем самым указывается на фактическое отсутствие развитых государственно-правовых институтов, которые при жизни философа существовали в государствах Европы. Таким образом, принадлежность общества к «гражданско-правовому» или «естественному» состоянию в описании И. Канта синонимична понятиям «цивилизованного» и

«нецивилизованного», употреблявшимся прямыми колониальными

апологетами. Стоит обратить внимание, например, на то, насколько ход мысли И.

Во-вторых, пребывание в «естественном состоянии», как считает И. Кант, само по себе является без- и, соответственно, противозаконным. Страны, которые находятся в таком состоянии, следовательно, несут угрозу человечеству и либо существуют вне данных природой законов, либо действуют вопреки им.

Международное право, как отмечает американо-австралийский ученый Э. Энджи в своей книге «Империализм, суверенитет и становление международного права», в соответствии с логикой немецкого философа (и, добавим, Дж. С. Милля) «было предназначено для того, чтобы действовать в отношении либеральных государств, тогда как нелиберальные государства существовали в зоне бесправия, свободной от ограничений как

международного, так и внутринационального права, - и именно это являлось причиной опасений И. Канта»^[172].

Третьим важным моментом в содержании вышеприведенной цитаты из трактата «К всеобщему миру» является то, что в качестве средств избавления от тех угроз, которые несет с собой соседство с пребывающим в беззаконном «естественном состоянии» субъектом, И. Кант определяет принуждение вступления в правовое состояние, а также прекращение такого соседства. В проекте И. Канта не раскрывается, каким образом может быть произведено это принуждение и прекращение соседства с нецивилизованным народом, поэтому сложно с достоверностью определить, что имел в виду мыслитель. На ум приходят насильственное привитие основ культуры и цивилизованных законов, а также истребление либо выселение считающегося «варварским» народа, однако моральные принципы И.

Таким образом, если с моральной точки зрения И. Кант осуждал современный ему колониализм, то с исторической и международно-правовой точек зрения им высказывались совершенно противоположные идеи.

И. Кант выступает за установление «вечного мира», но такой мир может быть достигнут только на европейских началах права и государственности. Общества, находящиеся в гоббсовском «естественном состоянии» войны всех против всех, должны быть либо приведены к состоянию «гражданскоправовому», то есть должны реципировать юридические и моральные нормы, известные в развитых странах (при этом неясным остается вопрос, каким путем это может быть достигнуто), либо должны быть каким-то образом исключены из международного общения, изолированы. Опять же, как мы видим, в европейскую правовую картину мира XVIII-XIX веков они не попадают.

Как указывает Т. Маккарти, с моральной точки зрения практического разума, фундаментальные принципы равного достоинства, признания и уважения приводят И. Канта к отрицанию колониальных захватов и войн на истребление, к поддержке идеалов космополитического правления закона (иными словами - правового государства) и глобального морального сообщества — Царства Божьего на земле, — в котором каждый человек признает самоценность существования другого, однако, с антропологической или исторической точки зрения, мы видим, что прошлое было войной всех против всех, исход которой был крайне несправедливым, и, более того, такое положение вещей глубоко укоренено в человеческой природе и природе человеческого общества; в то же время в ходе истории появилось противоядие против наших врожденных разрушительных и самоубийственных тенденций: развитие наших рациональных способностей вообще и правления закона в частности, особенно в европейской форме республиканского конституционного правления^[173].

В своей лекции, посвященной философскому анализу таких понятий, как «право», «демократия» и «империализм», канадский исследователь Дж. Талли обращает внимание на то, что доминирующим языком, использующимся при изучении вопросов государственного управления и глобальных институтов, является европейский академический язык, сформировавшийся под влиянием господствовавших в Европе политических взглядов. Одним из наиболее значимых выразителей этих взглядов, повлиявших на язык современного социо-гуманитарного знания, по мнению Дж. Талли, является И. Кант. При этом Дж. Талли выделяет две ключевые работы немецкого философа, повлиявшие на складывание доминирующего сегодня научного языка, который канадский ученый подвергает критике. Эти работы - «Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане» (1784) и уже рассмотренный нами выше трактат «К вечному миру»^[174].

Дж. Талли отмечает, что в этих двух текстах по практической философии И. Кант соединил два наиболее влиятельных продукта эпохи Просвещения: социальную теорию, состоящую из стадий универсального исторического развития всех народов и обществ с европейцами на высшей и наиболее развитой стадии, и нормативную, или юридическую теорию простого и окончательного приведения к единому правопорядку всех людей и обществ, которое наступит приблизительно к концу исторического развития. Работы эти рисуют картину справедливого и всеобщего постколониального мира свободных и независимых государств, подчиненных международному праву, связанных друг с другом свободной торговлей и неформально управляемых лигой ведущих государств. Тем не менее, полагает Дж. Талли, этот идеал

представляет собой ни что иное как частный исторический продукт европейского колониального империализма^{[175] [176] [177].}

Как указывает Т. Маккарти, в своей философии истории И. Кант пытался примирить асимметрию в развитии и властные отношения, которые она отражала, со своим морально-политическим универсализмом. Путь примирения был телеологическим: человеческая история могла быть прочитана как последовательное развитие человеческих способностей, культуры и цивилизации, ведущее постепенно - как уже было сказано нами выше - к космополитическому правовому порядку, при котором все люди равны перед законом, и к глобальной моральной общности, в которой все люди проявляют друг к другу взаимное уважение и признают самоценность существования друг друга . При этом носителем космополитического порядка, согласно идеям И. Канта, должна была стать мировая федерация республиканских конституционных государств, ограничивающих свои притязания на абсолютный суверенитет нормами права, а средством достижения мировой моральной общности представлялась рационализация религии, образцом которой выступал протестантизм . В обоих отношениях Европа опережала всех остальных. Как указывал сам И. Кант, она «вероятно, со временем станет законодательницей для всех других [частей света]»^[178]. Таким образом, переход к Кантову идеалу мог осуществиться только посредством распространения европейских политических ценностей и правовых институтов по всему миру.

Путь к декларируемому И. Кантом общественному идеалу, своеобразному «концу истории», и «моральная судьба» человечества предопределены различиями в уровне развития народов мира. «Средство, которым природа пользуется для того, чтобы осуществить развитие всех задатков людей, — это антагонизм их в обществе, поскольку он в конце концов становится причиной их законосообразного порядка»^[179], - заявляет И. Кант, рисуя диалектику общественного прогресса, в котором добро и зло тесно переплетаются друг с другом. В Кантовом видении именно «скрытый план природы», то есть божественное провидение или план бога, постоянно трансформирует одно в другое: «Поэтому да будет благословенна природа за неуживчивость, за завистливо соперничающее тщеславие, за ненасытную жажду обладать и господствовать! Без них все превосходные природные задатки человечества оставались бы навсегда неразвитыми. Человек хочет согласия, но природа лучше знает, что для его рода хорошо; и она хочет раздора»^[180].

Как указывает Дж. Талли, в трактате Канта «К вечному миру» природа действует через несправедливые войны европейской экспансии и колонизации для того, чтобы - во-первых - расселить человечество по планете, направив более дикие народы в места с менее гостеприимным климатом; во-вторых, распространить европейское право; в-третьих, распространить коммерцию, основу конкурентного индивидуализма, и упорядоченные отношения свободной торговли и экономической независимости на остальную часть света^[181]. Стоит добавить, что если в словах И. Канта убрать отсылки к «природе» или иным независящим от человеческой воли трансцендентным явлениям, в сухом остатке обнаруживаются вполне определенные политические действия колониальных держав.

Хотя европейский колониальный правопорядок несправедлив, ему нельзя сопротивляться. Согласно И. Канту, существует абсолютная обязанность подчиняться закону, не важно, сколь несправедлив он может быть или как несправедливо может быть его подлинное применение. Несправедливые основания любого государства, колониального или нет, или самого по себе мирового порядка не могут быть рассмотрены с точки зрения оспаривания их или восстания против них, вне зависимости от того, как жестоки они или как вопиюще несправедливы они могут быть в настоящее время. Подтверждением этого вывода могут служить такие слова И. Канта, изложенные им в трактате «Метафизика нравов»:

«...подданный не должен действовать, умничая по поводу ... происхождения [верховной власти] как подлежащего еще сомнению права (ius controversum) в отношении обязательного повиновения. В самом деле, так как народ, чтобы с полным правом судить о верховной государственной власти (summum imperium), должен рассматриваться как уже объединенный и подчиняющийся устанавливающей всеобщие законы воле, он не может и не должен судить иначе, чем это угодно нынешнему главе государства (summus imperans). если бы подданный, который докопался бы до самих истоков [верховной власти], вздумал бы сопротивляться господствующей ныне власти, он по законам этой власти, т.е. с полным правом, был бы подвергнут наказанию, казнен или изгнан

властелин государства имеет в отношении подданных одни только права и никаких обязанностей, к которым можно было бы его принудить. Далее, если орган властителя — правитель — поступает вразрез с законами, то подданный может, правда, подавать жалобы (gravamina), но ни в коем случае не может оказывать сопротивление»^[182].

Как мы видим, критикуя современные ему европейские колонизационные практики с нравственно-юридической точки зрения, И. Кант не может не полагаться на них как на инструменты распространения европейской цивилизации, культуры и права во всем мире, и, более того, для И. Канта невозможно никакое сопротивление существующему правопорядку, а значит, нужно относиться к колониализму со всеми его несправедливостями как к благу. Кроме того, если отвергнуть морализаторство, колониальный правопорядок оказывается если не естественно необходимым, то, по крайней мере, вынужденным в том отношении, что позволяет предотвратить те угрозы, которые несут с собой нелиберальные общества либеральным государствам, основанным на господстве права. Колониальный порядок со всеми его

негативными чертами, таким образом, как и в логических построениях Дж. С. Милля, представляется И. Кантом всего лишь в качестве средства перехода к правовому государству, идеальному всемирному гражданскому обществу. Остается только недоумевать, как то, что считается преступным в европейских метрополиях, в условиях колониального правления становится правовым, способствующим совершенствованию общества.

В отличие от воззрений Дж. Локка, Дж. С. Милля и Э. де Ваттеля, склонных к апологии status quo, теоретические положения философии И. Канта представляются не столь простыми и не укладываются в прокрустово ложе описания и объяснения колониальной политики. Вероятно, отчасти это было связано с тем, что родине философа - Пруссии - было далеко до силы Британской империи, которую та занимала на мировой арене и которая являлась родиной для двух других названных философов. Эта скрытая претензия на имперское господство, вполне возможно, является одной из причин, делающих философские взгляды И. Канта в вопросе национального суверенитета и иностранного вмешательства близкими к оправданию превосходства европейцев над неразвитыми народами и в то же время отличными от аналогичных взглядов иных упомянутых нами мыслителей.

Идеи И. Канта о «космополитическом правовом порядке», глобальной федерации республиканских государств, «всеобщем правовом гражданском обществе», основанных на принципах индивидуализма и свободной торговли, а также понимание истории как последовательного развития человеческого общества очень сильно напоминают современные неолиберальные представления о правовом и политическом устройстве мира, и если Дж. Локк и Дж. С. Милль являлись выразителями интересов классического, ушедшего в историю колониализма, то И. Кант, пожалуй, заглянул в будущее и описал международный правопорядок конца XX - начала XXI века.

Подводя итоги главы, необходимо выделить следующие узловые моменты нашего исследования.

В начале исследования нами были высказано предположение о том, что колониальная политика, правопорядок и правовая идеология определенным образом взаимосвязаны друг с другом, могут быть рассмотрены в своем единстве. Возможно, кем-то конкретные колониальные практики могли бы быть представлены в качестве эксцессов отдельных подданных европейских империй соответствующей эпохи, а правовая идеология да и само право того времени рассмотрены как не имеющие отношения к этим эксцессам и, следовательно, не несущие за них ответственности. В XVIII-XIX веках и даже столетием раньше в Европе появляется целый ряд ярких мыслителей, политикоправовые взгляды которых впоследствии оказывают значимое влияние на развитие политических и правовых институтов, до сих пор составляя основу юриспруденции и политической теории. В центре этих сочинений очень часто оказываются вопросы отношения к обитателям стран, уступающих в развитии европейским империям, правомерности расширения территориальных владений за счет земель других континентов, вопросы классификации форм правления и условий приемлемости последних. Спектр этих вопросов, как можно убедиться даже из беглого рассмотрения истории той эпохи, соответствует тем вызовам, которые ставили открытие европейцами новых земель на других континентах, освоение морского пространства и столкновение с иными цивилизациями.

Несмотря на то, что политико-правовое теоретизирование того времени очень часто происходило в терминах естественного права и позиционировало себя как выявление и изучение именно неких естественных, природных, априорно данных законов, единственными реальными его источниками были изменения, благодаря новым открытиям происходившие в европейской картине мира, а также взаимосвязанные с первыми изменения в общественноэкономическом устройстве самих европейских колониальных империй. Таким образом, европейская политико-правовая философия колониальной эпохи находилась в неизбежной зависимости от материальных, прежде всего, интересов ведущих европейских держав и от интересов господствующих или становившихся господствующими в этих государствах социальных слоев -

молодой, но крепнущей европейской буржуазии. В этом плане

интеллектуальные разработки таких философов и ученых, как Дж. Локк, Ш.Л. Монтескье, Дж. С. Милль, И. Кант, нельзя не признать передовыми: старое, ограниченное феодальными владениями и бытом и развивавшееся

преимущественно в русле церковной схоластики юридическое мировоззрение не могло более удовлетворять потребностей в территориальной и политической экспансии, не сводящейся лишь к моментальному грабежу и не ставящей отныне в качестве первоочередной своей цели распространение христианской религии, но ориентированной теперь на образование нового прочного социального порядка.

Можно сказать, что европейская политико-правовая мысль,

взаимосвязанная с колониальными интересами соответствующих держав и их господствующих классов, не только шла по пути, близкому развитию правовых институтов нового колониального порядка, не только следовала за этим развитием, но и - что представляется весьма важным - в определенной мере определяла направления, по которым в дальнейшем развивалась правовая материя. В чем-то, быть может, такая интеллектуальная рефлексия являлась более смелой, нежели непосредственные политические решения колониальных органов власти и должностных лиц. Тем не менее, в своей основе большинство ключевых идей мыслителей XVIII-XIX веков - Э. де Ваттеля, Дж. С. Милля и других - нашло свое отражение и в практике колониализма, и в опосредующем ее праве.

Взгляды рассмотренных философов, ученых и публицистов - «лакмусовая бумажка» тех настроений, которые господствовали в умах наиболее активной части населения государств Европы XVIII-XIX веков. Как мы могли убедиться, эти взгляды, несмотря на различие судеб, методологических ориентиров да и самого творчества их авторов, обладают рядом схожих черт, наиболее заметной из которых, пожалуй, является их ориенталистская направленность, рассмотрение народов Востока и других стран вне европейского континента в качестве «других», диких и примитивных в своем быте «несовершеннолетних

детей», чье варварское состояние ставит перед просвещенными европейцами задачу их воспитания, которая может быть исполнена посредством деспотических мер управления. В наиболее же радикальной версии правового мышления, свойственной Дж. Локку и Э. де Ваттелю, мы можем увидеть еще более жесткую позицию по отношению к неевропейцам - их игнорирование, непризнание за ними вообще каких-либо прав, рассмотрение их как преступников, нарушивших некие естественные законы. Здесь, собственно, и проявляется основной парадокс правовой идеологии европейского либерализма - противоречие крайнего европоцентризма, признающего в качестве развитого лишь общество товаровладельцев, декларируемому универсализму, на словах противопоставляющему себя любым формам дискриминации и неравенства^[183].

Законы и традиции молодого буржуазного общества - вот ключ к пониманию всей натурфилософии колониальной эпохи.

Во многом по озвученным выше причинам в качестве основной апологетической и легитимирующей колониализм правовой идеологии следует рассматривать либерализм, а не, например, европейский полуфеодальный консерватизм XVIII-XIX веков, внятное определение которого к тому же весьма затруднено из-за того, что либеральные взгляды в их экономической основе постепенно сами смыкались с консерватизмом, а противоречия между этими двумя, непарными на самом деле, доктринами снимались параллельно с развитием капиталистических отношений в Европе^[184].

Либерализм с его вниманием к частной собственности, разделению властей, с его идеей rule of law (правление посредством права, верховенство права) в целом можно определить как идеологию, господствовавшую в Великобритании, Голландии, Франции в колониальную эпоху. По сравнению с ним заслуги какой-либо другой политико-правовой идеологии в деле обоснования и конституирования нового колониального правового порядка оказываются более чем скромными.

Безусловно, необходимо признать, что и сама либеральная правовая идеология в ходе настоящего исследования показала себя очень разной. Даже на вопрос поддержки или осуждения колониальной политики Дж. Локком, Э. де Ваттелем, Дж. С. Миллем, Ш.Л. Монтескье и И. Кантом давались различные, а порой, казалось бы, противоположные ответы. В то же время одним из выводов, который должен быть сделан по итогам данного исследования, является вывод о том, что, вне зависимости от своего прямого желания и моральных установок, авторы либерального направления вынуждены были оправдывать неравное отношение к покоренным европейцами народам и государствам, по крайней мере, иного не допускала логика пропагандируемых ими идей. Этого требовало то «общее экономическое положение», которое сложилось в колониальных империях к рассматриваемому нами периоду времени.

Либеральная правовая мысль XVIII-XIX веков не только легитимирует и оправдывает, но и формирует модели правового порядка. Того нового правового порядка, характерные черты и парадоксы которого должны быть рассмотрены нами в следующей главе настоящей диссертационной работы.