Первый человек в Сибири

«Петр Решето - первеющий человек в Сибири, потому как я был придворный повар, а второе я свое воспитание в Санкт-Петербурге получил», - так говорит обыкновенно перед острожными сотоварищами ссыльнопоселенец Петр Решето; при этом он высоко поднимал брови и делал вну­шительный жест своими большими засученными руками с скрюченным пальцем.

Это был тип истинного петербуржца и дворового че­ловека. Он не иначе говорил, как «у нас в С.-Петербурге». На всякого, когда-либо бывавшего в столице, он кидался с жадностью. Так он наткнулся и на меня.

- Ну что, как у нас теперь в Санкт-Петербурге? - об­ратился самодовольно он.

- Я давно оттуда, - отвечал я; но повар продолжал:

- Знавали вы, сударь, князя Воронцова?

- Нет.

- А графа Алексея Петровича?

Я сказал, что вообще таких лиц не знавал. Петр Ре­шето посмотрел с некоторым сожалением, но расспраши­вать продолжал, все больше вращаясь в аристократиче­ских сферах.

С такими же вопросами он нападал, как я впослед­ствии узнал, на всякого, и часто совершенно невпопад; так, он какого-то бедняка-чиновника спрашивал, судя по фа­милии, не родственник ли он такого-то генерала; а одного бродягу принял за камердинера барона Александра Моде- стыча, и проч. и проч.

Познакомившись со мной, он сообщил, что он не рас­считывал пробыть в Сибири долго, потому что за него хло­почут: «а попал я в несчастье из-за генеральской дочки. любовь была!» - прибавил он.

- Будто за это ссылают?

- Нельзя. Генерал! - Петр Решето пожал плечами и посмотрел на меня многозначительно.

- Он вас и сослал? - спросил я.

- Никак нет! Да, пожалуй, я вам расскажу эту исто­рию: здесь все ее знают. Изволите ли видеть, сударь мой: когда у меня вышли неприятности, - начал важно повар, - на придворной кухне с старшим поваром, я поступил к одному генералу. Генерал этот был престарелый генерал; только их кашкой и кормил - манной, знаете. И так они были стары, что их под руки два капельдинера водили: Иван и Селифан тогда жили у нас. Селифан-то был слав­ный малый; мы часто с ним ходили покучивать. На Воз­несенском (направо трактирчик тут есть, изволите знать?) пиво все больше пили. Да, так вот скажу вам, генерал был к тому же слеп и глух; так все в креслах и сидели. Сынок приезжал из гвардии. «Что, говорит, тятенька?..», а тятень­ка ничего не понимает, так как есть малый ребенок. Мах­нет сын рукой, поищет в карманах в халате; в стол к ним слазают и марш опять. И все они еще при своей старости в какой-то должности состояли. Сначала возили их, а по­том уже и возить не могли. Все бумаги на дом присылали, а так как при них была единственная дочь, то все больше барышня эти бумаги подписывали. Только в последнее время барышня стала чаще из дому выезжать к тетушке, так как за них стал жених, полковник, свататься. Генерал у нас на руках оставались. Принесут это, бывало, без ба­рышни, бумаги подписывать, что тут делать?! Бежит ко мне, бывало, Селифан, так как я один был, кроме барышни во всем доме грамотный. «Что, - говорит, - тут делать? до­жидаются». - «Что же? - я говорю, - бумагу, может, и дей­ствительно надо подписать: дело спешное. Прокричи ему хорошенько!» - «Кричал, - говорит, - не слышит; только чмокает». Я вам сказывал, что он был, как есть, дитя ма­лое. Нечего делать: вижу, что тут без Петра Решето дело не обойдется. Известно: я человек образованный, а они что! Иду, бывало, в кабинет. «Что, - говорю, - ваше превосходи­тельство?» А его превосходительство только мурлыкают.

«Давай, - говорю, - Селифан перо». Селифан дает; сажусь я подле этого самого генерала; возьму его за правую руч­ку; чирк пером и готово! И так я, братец, навострился, что никакая бумага от меня замедления не потерпела.

И долго же я за этого генерала правил. Приедет, бы­вало, наша барышня из гостей. «Что, все благополучно?» - «Все благополучно, ваше превосходительство». - «А бумаги приносили?» - «Приносили». - «Кто же, - говорит, - под­писался? Неушто батюшка?» - «Никак нет». - «Разве бра­тец приезжал!» - «Нет, - говорят, - теперь всем этим Петр Решето орудует». Раз это ей сказали, два, три. «Да что это у вас за Петр Решето такой? - говорит генеральская дочь, - покажите вы мне его». Призывают меня. Одеваюсь я, зна­чит, как следует: сичас белый фартук, куртку, крахмальный колпачок; на жилетку цепочку выпустил и иду в аккурате. «Ты - Петр Решето?» - спрашивает барышня. «Я, - гово­рю, - ваше превосходительство!» - «Почему ты, - гово­рит, - такую способность и образованность имеешь, что за папашу дела можешь справлять?» - «Я, - говорю, - потому я такое образование получил, так как мой дяденька бухени- стом на Апраксином (51) находились, и в их лавке я всякую науку мог превзойти».

- Что же ты, Петр Решето, - говорит барышня, - лю­бишь книжки читать?

- Страсть моя, ваше превосходительство, - гово­рю, - ежели теперь занятный роман, я ночи читаю. Вот я недавно читал молодой Альфонс и прекрасная Амалия и графиня Лаварьер.

- Проси у меня, когда нужны книги, - говорит.

Стала она мне давать разные романы. И стал я чаще

ходить получать приказы насчет кушаньев. Барышня тут перестала к тетке выезжать; свадьба не состоялась, так как за эвтого полковника нельзя было, сохраняя свою фамилию, выйти. Поэтому барышня оставалась больше дома. Приду это, бывало, в сумерки, стою у притолока, а она со мной насчет романов беседует. Прошло много ли, мало ли. Стою это я так же раз в сумерки; вдруг она под­ходит ко мне и говорит: «Что же, Петр Решето, могу я тебе свою любовь открыть?» Меня, знаете, так и взяла дрожь: ведь генеральская дочь!.. однако я говорю: «Сударыня, чувствам моим нет конца, так как сам любовью пылаю и готов во всякое время вручить вам сердце!» Тут же я, зна­ете, в уста! И стали мы с тех пор любиться.

Затем Петр Решето, ловко подмигнув, удалился на острожную кухню и, важно покуривая цигарку, снова с кем-то беседовал о князе Воронцове.

Я же подумал насчет рассказа, что хотя Петр Реше­то и подкрашивал его и особенно замазывал насчет се­ребряных вещей, но о связи его. чего же мудреного? Я еще недавно читал несколько французских процессов, где раскрывалось сожительство с прислугой. При «Сентимен­тальном воспитании» по Флоберу[113] это бывало возможно. Конечно, такая любовь не походила далеко на идилличе­скую картину некрасовского «Огородника» (52). На этом предположении я и остановился.

С тех пор я чаще видел Петра Решето, когда на острож­ном дворе он с важностью сообщал случайным слушателям:

- Когда я служил поваром при придворной кухне, все за советом к Петру Решето обращались (он говорил о себе не иначе, как в третьем лице). Бывало, думает, думает старший повар с другими поварами, что бы такое новое изобрести. Ничего не могут выдумать. «Позвать, - гово­рят, - Петра Решето». Прихожу. «Скажи нам, - говорят, - Петр, что нам сделать?» А Петр Решето уж давно придумал. «А вот, - говорю, - не хотите ли фрикасы с розмарином?» Ну и согласятся. Будем говорить опять насчет приготовле­ния. Моя часть была пирожные делать. У меня под рукой было шесть поваренков и два младших повара. Начнут они без меня делать; стряпают, стряпают, - нет: все не выхо­дит. Прихожу. «Что вы, курицыны дети! - Сичас засучаю рукава, подхожу к столу. - Смотри! Раз!.. два!» - у меня фигура, а у них ничего!

При этом Петр Решето, ковырнув пальцем, быстро подставлял слушателям с улыбкой ладонь, как будто на ней в самом деле находилась удивительная фигура печенья.

- Петр Решето редкую книгу не читал! - сообщает он в другом месте. - Да вот скажу я вам, например, в то­больском замке, как пришел я в Сибирь, приезжает губер­натор.

- Скучно, говорю, ваше превосходительство.

«Ты, - говорит, - книжку бы почитал!» - «Я, - го­ворю, - просил у господина смотрителя, но таких кни­жек у них не находится». - «Что же ты, Петр, желал бы почитать?» - спрашивает губернатор. «Я бы желал те­перь, - говорю, - ваше превосходительство, одно только сочинение генерала Жоминини». - «Отыщите», - говорит губернатор. Что же! искали-искали: нет у них в городе этой книги. «А я, - говорю, - других книг, кроме Жоми- нини, читать не желаю!..

- Так вот здесь какое место! Могу ли я по своей об­разованности здесь жить! Ведь нас по званию-то нашему во всей Сибири только двое, - я да еще кучер Илья в Тюмени! Только ведь и есть!

При этом Петр Решето решительно жал плечами и уходил, оставляя слушателей в самом загадочном изумле­нии. Кучер Илья, как оказалось впоследствии, был петер­бургским приятелем Петра, служил у князей и так же был сослан, как и он. Петр Решето так был уверен в себе, что не позволял ни капли сомневаться в своих рассказах. Ког­да же кто из слушателей пробовал заикнуться, он грозно обращался и спрашивал:

- А ты знал графа Александра Степаныча Панина?

Противник пред таким вопросом останавливался в

недоумении и нерешительности. Это была минута торже­ства для Решето; он уходил, важно подмигивая и ухмы­ляясь на противника. Из всех арестантов у него, однако, был один сильный антагонист, это - поселенец, который называл себя то дровендором из Царского села, то капи­таном. Дровендор был хромой, ходил на костыле и в озна­менование воспоминаний носил военную фуражку с крас­ным околышем, и также любил хвастаться Петербургом. Дровендор и повар друг друга ненавидели, так как видели друг в друге соперников. В первое время они часто всту­пали в спор и уличали друг друга.

Часто, когда дровендор распространялся перед публи­кой в углу двора или в камере, вдруг подкрадывался неза­метно Петр Решето и внезапно выступал на арену.

- Хорошо ты так говоришь! - начинал он, - Ну, а скажи: ежели ты бывал в С.-Петербурге, знаешь ли ты Садовую?

- Ну, знаю! - говорит дровендор.

- Ну как она идет, скажи! - неотступно спрашивал Петр Решето.

- Что же как?

- Ну, вот тебе, положим, Невский. - чертил прути­ком по полу повар, - покажи, как она теперь от Невского.

Дровендор начинал чертить своим костылем:

- Ну вот!

- Врешь: не сюда! - с злобной улыбкой перебивал по­вар, - куда ты пошел? Ну, куда?!

- Ну, вот тебе линия. - начинал опять дровендор.

- Линия, хорошо! а потом?

- Потом сюда, - вел дровендор.

- Врешь, не туда! - спорящие тыкали палками в раз­ные стороны на предполагаемом чертеже и перебивали друг друга.

- Так сюда? - внезапно восклицал повар.

- Сюда! - уверенно говорил дровендор.

- А, сюда! Так ведь ты куда? К триухмальной арке, за город выйдешь! Эх ты! Ха, ха, ха! - начинал хохотать повар и, считая себя победителем, уходил из камеры.

Дровендор его ругал вслед.

Сначала арестанты слушали повара и, видя его уве­ренность, проникались к нему уважением, но скоро уви­дели в нем замечательного хвастуна. Хвастать - это обык­новенная страсть поселенцев в Сибири, но Петр Решето был образцовым и самым остроумным типом из них. Он до того навострился, что в похождениях романтических героев прямо вставлял свое имя и говорил: «А я вам вот расскажу, как Петр Решето к испанской принцессе ез­дил» и т. д. Когда он говорил, то он положительно сам был уверен в справедливости всего, что говорил, - как Хлеста­ков, - и готов был убить, кто не поверит.

Раз я вошел в камеру, где слышен был страшный шум и хохот.

Петр Решето стоял, раскрасневшись, посредине.

- Дураки! Вы вот не верите про это! - продолжал по­вар. - Я вам скажу, вот какие даже коровники у генералов бывают. Вот, например, в Царском Селе. Дом-палаты для коров-то выстроены; пол паркет; зеркала по обе стороны станка, а посредине ковры. Нечистоты - ни-ни: пылинки нет. Тут особые служители в ливреях ходят, и как толь­ко корова хвост подымает, сичас бежит к ней служитель с особым черпаком.

Оглушительный хохот потряс камеру; арестанты схва­тились за животы; какой-то арестант стремглав выскочил из камеры и начал кашлять от смеху.

- Что, он постоянно у вас так? - спросил я, вышед- ши за ним.

- Все врет! - промолвил, харкая и надрываясь, аре­стант.

- И у генерала тоже не служил? - невольно спросил я.

- Все врет!.. - Арестант замахал руками и окончатель­но захлебнулся от смеха и кашля.

ВЕЧНЫЕ СТРАННИКИ V.