Фельтикультетный человек

Как-то я лежал в тюремной больнице; подле меня лечился низенький и плотный арестант (таких по фигуре почему-то в остроге называли тарбачанами; он лечил от­мороженную ногу).

При первом знакомстве Никифор Губков объявил мне, что он - поселенец, а на воле занимался качествами[111].

Он жил в больнице довольно комфортабельно и неиз­вестно откуда доставал водку, которую и продавал в остро­ге. Каждое утро по этому случаю я слышал в камере спирт­ную атмосферу, происходившую от переливания спирта в кишки, которые в обильном количестве сушились в нашей печке. Никифор Губков в остроге считался капиталистом. Действительно, он имел рублей тридцать, зашитых в под­вязке; ими-то он и спекулировал по части водки и закладов. Сам он для себя не скупился и жил настоящим бонвиваном: как-то он умел всегда перехватить в больничной кухне са­мый лакомый кусок, счерпнуть себе самых жирных щей, достать лучку, перчику, иногда устроить уху, яичницу и затем наслаждался блаженством сна после обеда. «Надо уметь жить-с; тут надо смекалку иметь», - говорил он мне, подмигивая и волоча что-нибудь особенно лакомое из боль­ничной кухни. Иногда его прорывало: он запивал; тогда шлялся пьяный по острогу, бахвалился, играл в карты и бу­янил, но скоро оправлялся, считал деньги и опять начинал спекулировать. Больше всего был интересен Никифор, или Никишка, как его звали в остроге, Культяный тоже, когда он пускался в спор, ругал Сибирь и показывал свое знание и превосходство перед всем прочим миром.

- И что это за Сибирь, за глушь, за необразованность проклятая! Что в ней за чалдоны такие живут! Самая это пропащая сторона Сибирь, - злился он на койке.

- Хлеба зато много! - возражает Никифору мой прия­тель, лежащий в больнице и желающий позлить Никифора.

- Хлеба! - ожесточенно хватается Никифор, как со­бака на брошенную кость. - Хлеба! А у нас фрухты! А города-то какие?!

- Ну что же, и здесь тоже есть города!

- Деревни, деревни-с у вас. Теперь вы возьмите нашу Кострому. Значит, дома какие. в пять этажов! Церквей сколько! Кумпол золоченый. а Волга? Судов сколько! Куда же тут до нас!

- Но ведь и здесь. - старается, улыбаясь, что-то возразить мой приятель.

- Что-с? Где фрухтовые сады-то-с? а?! Вы это мне скажите! Эх, сударь! Я вас в туяс, в туяс, сударь, загнал!

И он, не слушая никаких больше возражений, оконча­тельно торжествует и закатывается смехом на своей крова­ти, болтая культяной ногой.

- Теперь возьмите наш замок: где ж здешнему про­тив него! - через несколько минут он обращался уже ко мне. - Теперь у нас в Костроме палаты выстроены; везде лампы горят. Патреты теперь с нас стали снимать.

- Как портреты?

- А так-с. Как возьмут бродягу неизвестного, сичас патрет стеклами снимают. Снимали и с меня-с. Как же. Вымыли это, знаете, меня сначала, расчесали. «Рожи, го­ворят, не корчи», и сичас патрет, - с нас-то, с неотесов. Каково-с! Ха!

- Да когда же это было?

- Да вот когда я из Сибири на родине был.

- Как же вы туда попали?

- Очень просто-с: захотел и попал.

- Однако.

- Очень просто-с. Вышел из деревни, пошел в город: паспорт в куски, к черту!.. Прихожу - «Кто такой?» - «Бро­дяга». - «Откуда?» - «Такой-то костромской парень. был в Сибири на заработках». А уж раньше я наметил, на кого по­казаться. Сверились. Действительно, несколько лет как в деревне такой-то парень пропал. Ну, и выслали меня туды.

- Но ведь вы, Никифор, на другого показались: как же вас там приняли?

- Очень просто-с! Сейчас обществу два ведра вина. При­ходит, значит, отец этого парня и брат. Я стою, улыбаючись.

- Что, - говорит мир мужику, - узнаешь сына?

- Как будто, - говорит, - не признаю.

- Ну, что, старина, - говорит мир, - с чего свово не признал? Бери: нечего толковать; да поцалуйтесь. Давно не видались; от того и не признал! - а сами смеются.

- Аль взять? - говорит старик. Я в ноги.

- Ну тебя к лешему! - говорит старик, - пойдем в кабак.

- Так я и стал сыном. Потому мужику тоже бывает вы­годно работника взять: сына не нашел, ну так приемыш бу­дет. И забавно мне это было, как это я к ним в избу пришел. Сижу я в переднем углу тихохонько; кругом новые братья и сестры ходят. Одна старшая вытащила рубаху пестрядин­ную и штаны. «На, - говорит, - Митрофан, передень чи­стенькое». А я кой черт Митрофан; поди, сами знаете. А в избу то и дело деревенские заходят. «Ну-ко, где у вас сынок- то?» Я молчу. Наконец старший брат закричал: «Чего, гово­рит, лезете? Чего не видали! Пойдем, говорит мне, в кабак!» Пошли. Не больше, как через неделю старик на ярмарку не­далеко поехал, взял меня и старшую сестру. В первый день и я ходил с ними, сестре орехов еще купил. Одначе, думаю, не удрать ли мне от них. На другой день, как ушли они на базар, я, благословясь, цапнул тятенькин полушубок, два рубля денег медных, да сестрино полотенце, и поминай как звали! Так и накрыл их, тятеньку-то. Ха-ха-ха!

- А потом все-таки попались?

- Попался уж в самой Костроме; ну, и сюда опять по Владимирке.

Никифор нередко пускался в рассказы о своих при­ключениях.

- А я ведь не то, что эти чалдоны; я знатного проис­хождения, - как-то говорил он мне.

- То есть какого же знатного?

- Хотите, я вам свое происхождение объясню?

- Пожалуй.

И в этот вечер Никифор долго меня посвящал в свою биографию.

- Происхожу я из торгового сословия в Санкт- Петербурге, - рассказывал он, - и приехали мы сюда, в сто­лицу то есть, с тятенькой из Костромы, и завел он в Питере лабаз; в малолетстве моем он отдал меня на обучение к тор­говцу фрухтами и пряниками. Много нас жило ребят у хо­зяина. Мы разносили фрукты и лакомства по городу и дачам, а то сидели в Александровском парке, знаете? Ну-с, начал я подрастать; было уж мне лет четырнадцать, и стал я с свои­ми товарищами, тоже разносчиками, заводить компанства; начали баловать.

От Москвы и до Казани

Идем с полными возами;

От Казани до Тобола

Идем с горькими слезами.

Глядь, к Сибири-то подходим; сударушка и говорит: «Дай, душка, черного хлебца». Тут уж носочком-то шеве­лить покупки не удастся: прогорим. Другой сударушку и на карту ставит. Придем в Сибирь, - голь одна. Запрут это нас в сибирскую волость, в деревню. Здесь глухо; народ необразованный; только и знают, что соху; вот я и попал в такую деревню. К работе тяжелой непривычен, а при­шлось заниматься. Нанялся я в работники к мужику, и проклял я в те поры и жизнь свою. Ничего не знаю, пото­му как приучен не был, и деликатное воспитание полу­чил. «Эй ты, - кричит хозяин, - поди запряги лошадей! На покос надо ехать». Как тут, думаю, быть: я отродясь не запрягал, однако надо как-нибудь! Пошел; вижу ряд саней друг подле друга; стал соображать, запрег. Только выхо­дит хозяин; как взглянул, так животики и подпер. и по­чал же он ругать меня: «Ах ты, дурак, говорит, да где же ты видел, чтобы так лошадей запрягали? Да где ты, сокро - вище такое, уродился?» Я стою, не понимаю: досадно мне. А я, знаете, оглобли-то совсем перепутал; как стоял ряд саней, я взял оглоблю от одних, да оглоблю от других, да в них и впряг лошадей. Долго надо мной хозяин дивовал­ся. Так вот я какой в Сибирь-то пришел! В другой раз со­бирались мы на сенокос: я приготовил все, что было нуж­но. «Взял ли ты бастрык-то?» - говорит мне хозяин. Какой, думаю, бастрык? «Взял», - говорю. Вышел хозяин на двор. «Где же он?» - говорит. «Здесь!» - указывают я на телегу. «Ах ты глупая башка! Да ведь вон он, бастрык-от, в углу еще стоит!». Указал он мне на жердь в углу, что на сено привязывают поверх воза для упора. А кто его знал, какой он, бастрык такой! Ну и много же горя и ругани с первого разу я принял. Бывало, хозяин ругает, а меня досада бе­рет.

- Давно уж я бьюсь в Сибири; раз и бродяжить ходил, к Рассеи пробирался, однако не удалось. В последнее время я вот в городе *** пристроился; ну, здесь опять пришлось заниматься качествами, потому больше нечем заниматься. К работе мы непривычны, а больше все своим умом да сме­калкой живем. Думаешь, думаешь, да и выдумаешь штуку; что же делать: надобно чем-нибудь питаться. Вдругорядь крайность заставляет. Попадешься с хапаным, - надо отку­питься; опять воровать идешь.

Никифор, действительно, смотрел на свой промысел как на произведение своего гения и свой труд, иногда креп­ко защищая украденное как законную добычу.

- Я вот вам расскажу, - говорил он мне раз, - какое в нашем деле соображение нужно и сметку. Прошлым летом тут телегу с лошадью мы стянули; на нас пало подозрение. Приводят меня в полицию. Нельзя ли, говорю, отпустить? Нет! требуют за это 10 руб. Где же, говорю, мне взять та­кую сумму? «А нет, так будешь в остроге». Дайте, говорю, хоть сроку достать эти деньги. Отпустили на три дня: надо было как-нибудь промышлять. Иду я и вижу на реке бадьи меду на плотах приплавили. смекнул; вечером подхожу к плотам, - вижу: по берегу два караульных ходят. Я с палкой тоже начал похаживать около соседних плотов; на­чинаю с караульными разговор: «Что, мол, покарауливае- те?» - «Точно так!» - говорят. «И мы тут вчера плотик при­купили.» Разговорились, покурили. Только я и говорю: «Что, мол, братцы, мы будем все трое караулить? Давайте по очереди; я вот теперь сосну, а вы поприглядите; а потом я за вас». Согласились. Полежал часа два в караулке, вы­шел, зеваю. «Что, выспался?» - спрашивают. «Все манень- ко легче», - говорю. «Ну ладно, мы теперь соснем; посма­тривай». Ладно!.. Пошли они спать; я хожу, постукиваю. Через полчаса захожу в караулку, будто цигарку закурить. «Что, спите?» - спрашиваю. Молчат. «Не хотите ли поку­рить?» Только всхрапывают. Дело, думаю, ладно! Вышел; взял я эти три бадьи, скатил на берег, да в навоз и зарыл, а сам махни. драло. На другой день я взял знакомого извоз­чика, и ночью мы перевезли эти бадьи в один дом. Однако оставалось еще их сбыть. Выхожу я наутро на рынок, а со мной и встречается приятель из таких же торговцев, как и я: «даровыми товарами», значит, торгует. «Ну что? - гово­рит, - нет ли у тебя чего продажного?» - «Что же, мол, тебе надо? Мед есть». - «Аль пчел, - говорит, - завел?» - «Да, мол: свои ульи. Надо и в Сибири своим хозяйством обза­водиться!» - «Что же! - говорит, - я найду человека ку­пить». - «Да верного ли?» - «Будьте спокойны!» Тут же он мне на рынке татарина и укажи. Сговорились мы назавтра утром представить мед. Взяли на утро телегу, поехали; с нами едет приятель и татарин; я иду около воза. «Ну, - спрашиваю, - далеко ли?» - «А вот, - говорят, - за город выедем». Проезжаем мимо полиции; ничего. Выезжаем и за город. Только как с последним домом поравнялись, татарин и свистни. Ну, тут я в подозрительность вошел; однако духу не теряю. Выезжаем за кладбище. Глядь, на нас квартальный мчится. «Стой!» - кричит. Приятель мой с татарином бежать. «Беги и ты!» - кричат мне. Нет, тю! Я смекнул дело-то мигом, что они в заговоре. Наскочил на меня квартальный: «Беги, - говорит, - такой-сякой», а сам для примеру нагайкой машет. «Нет, мол, ваше благородие! Зачем же баловаться! Это моя собственность». Да и как же теперь, скажите, я должен все бросить, коли я сколько тут трудов убил! А квартальный и погонись за татарином, - думает, что я в это время убегу. Одначе хоть дело плохо, я все-таки успел одну бадью с возу стянуть да через лес, через лес. Прихожу после в полицию. Квартальный мне грозит. «Что же? - говорю, - ваше благородие: ведь вам больше досталось, а труды-то мои». Так-то-с, иногда при­ходится своим добром платиться.

Никифор в последний раз попался в острог за то, что с фальшивым паспортом ходил и занимался воровством по деревням. Из-под ареста в волости он пробовал бежать. Была зима; он ознобил пальцы ног, которые пришлось отре - зать. С тех пор фельтикультетный человек начал еще пуще клясть Сибирь немшоную. Скоро он, однако, как-то выпу­тался из дела и вышел чист из острога.

Через несколько дней арестанты, ходившие на рабо­ту, видели на базаре, что он верхом продает доморощен­ных лошадей.

- Ребята! Культяный ноне в конницу поступил; в пе­хоте больше не может служить! - острили в остроге.

- Ах, куцый плут! - хохотал острог.

Через полгода, однако, мне суждено было увидеть еще раз Никифора Губкова: он внезапно встретился мне во дворе острога.

- Ты как опять здесь? - спросил я его.

- С качеством-с, - говорит он, улыбаясь и низко кла­няясь.

IV.