Преступления ссыльных в России и Сибири

Между всеми другими целями ссылка всегда имела в виду обезопасить общество от преступников путем их вы­сылки в отдаленную местность. «Почти везде, - говорит г-н Спасович, - начало ссылке дано было желанием осво­бодиться от негодяев» (105).

Ссылка с ее прежними неудобствами отражалась у нас довольно чувствительно. Возвращение ссыльных, их по­беги и преступления отзывались не в одной Сибири: вред, приносимый ими, чувствовала и Россия. Какими массами ссыльнопоселенцы пробирались в Россию и проникали в центральные губернии, показывает цифра ссыльнопосе­ленцев и беглокаторжных, возвращенных назад в Сибирь после их побегов, через тобольский приказ о ссыльных. В 20 лет, с 1827 по 1846 г., их пришло 18 328 человек[235].

Рассматривая историческое распределение престу­плений в российских провинциях, мы находим, что на пер­вом плане стоят по величине преступлений две губернии - Пермская и Оренбургская. Так, из первой за уголовные преступления в течение 20 лет сослано 11893, из второй 8307 человек. Из Пермской губернии, число жителей кото­рой только в шесть раз превышает цифру Олонецкой губер­нии, сослано в 51 раз более преступников; на эту губернию из общего числа сосланных приходится столько же, сколь­ко на 12 других губерний, общее население которых только вчетверо больше населения Пермской губернии. Также, если брать в расчет роды преступлений, то и тут Пермская губерния занимает первое место в ряду самых тяжких пре­ступлений; за ней следуют другие восточные губернии: так, по числу осужденных за воровство, Пермская губер­ния превосходит остальные, а за ней следует Казанская. По числу осужденных за грабежи и разбои Пермская губерния занимает второе место после Бессарабии, а за Пермской следует опять Казанская; по числу сосланных за убийство Пермская губерния снова играет первостепенную роль из всех губерний, а за ней следует Оренбургская. Насколько более развито здесь это преступление сравнительно с дру­гими местностями, можно судить по тому, что из трех ост­зейских губерний, почти равных числом населения с Перм­ской губернией, сослано за убийство 136 мужчин, а из этой губернии 538 мужчин, т. е. вчетверо более (Анучин. С. 164). Развитие здесь преступлений обусловливается преимуще­ственно перед прочими причинами необыкновенно рас­пространенным бродяжеством беглых ссыльных.

Сопровождаясь невыгодными результатами для гу­берний Европейской России, ссылка тем серьезнее должна была отразиться на гражданской жизни Сибири.

Начало ссылке в Сибирь положено было вскоре после приобретения этой новой колонии за Уралом, когда Сибирь уже имела некоторую гражданственность и население. Впо­следствии, хотя для ссылки и назначались места малонасе­ленные, как Забайкалье, Охотск, прибрежья Лены, Бараба, но в строгом смысле ссыльные никогда не отделялись от местных жителей; система селить ссыльных отдельными деревнями не привилась в Сибири. Уже в прошлом столе­тии Сибирь наполнялась ссыльными без разбора во всех своих местностях; Устав о ссыльных 1822 г. назначал для ссыльных все губернии Сибири; число ссыльных за уголов­ные преступления с каждым годом прибывало, и их посе­ляли во всех местностях Сибири между оседлым туземным населением, и никаких границ для отделения ссыльных от свободного гражданского общества не существовало. Ссыл­ка потеряла свое назначение - изолировать преступника от общества с целью ограждения его от преступлений; цель эта при громадном наплыве ссыльных ускользнула из виду, как в высших законодательных сферах, так и в местной си­бирской администрации. Перенесенная в среду граждан­ского общества в сибирских провинциях, ссылка утратила свое главное назначение - избавлять общество от вредных его членов, - и все дурные условия, все неудобства ссылки и все болезненные симптомы ее пали тяжелым бременем на само общество. Прежде всего, между ссыльнопоселенцами в Сибири развилось в поразительной степени бродяжество. С самого начала ссылки в Сибирь она породила уже «уте- клецов» из партий и мест поселения, которые блуждали тол­пами по Сибири; уже Лаба в 1802 г., а Сперанский в 1822 г. в своих отчетах заявляли, что большинство ссыльных блуж­дает без всякого дела и занятий по Сибири. По мере увели­чения числа ссыльных толпы бродячего населения все более усиливались, и, наконец, из них организовалось целое под­вижное население в Сибири, которое равнялось более чем половине всей массы высланных. Ловимые и возвращаемые в остроги местными властями, эти бродяги распределялись на заводы, но снова уходили в бродяжество; побеги населе­ния с заводов в бродяжество и ссылка их обратно на заводы для того, чтобы снова выпустить их с этих заводов, состав­ляли вечный круговорот ссылки. Против этого perpetuum mobile бродяжества были бессильны самые энергичные меры местного населения и самих властей[238]. Скоро это яв­ление стало считаться необходимым последствием ссылки, и к нему привыкли; сибирская администрация стремилась только удерживать напор ссыльных бродяг за границы Си­бири и старалась ловить их в Тобольской губернии. «Пусть бегают, - говорили старые сибирские администраторы, в лице одного из начальников Западной Сибири, - все же они далее Урала не уйдут». Такой взгляд показывает, что Си­бирь прежде считалась обширной тюрьмой от Урала до Са­янов, где ссыльные могли располагать собой свободно, под одним условием - не переваливать Урал. Столь ненормаль­ное явление должно было породить самые неблагоприят­ные результаты. Мы видим, что бродяги издавна ложились страшной тяжестью на местное население, и хотя формы бродяжества изменялись и само оно перешло из грозного в более мирное, тем не менее последствия его были оди­наково вредны. Правда, наружный скромный характер со­временного бродяжества по Сибири многих вводил в за­блуждение и заставлял предполагать в нем совершенную безвредность; но на деле оно представляло иной вид. Даже если бы единственным средством пропитания бродяг было нищенство, то и тогда скопление и передвижение от 30 до 40000 человек по Сибири бродячего и тунеядствующего населения не может считаться выгодным и безвредным; но бродяжество по Сибири далеко не было такого мирно­го характера: оно постоянно изобиловало преступлениями. В одном из очерков[239] мы представили профессии бродяг в Сибири; теперь мы обратимся к положительным данным уголовной статистики, которая нам укажет яснее влияние ссылки и бродяжества. Уголовная статистика Сибири в этом отношении представляет далеко не отрадную картину сибирской жизни. Тобольская губерния по числу бродяг да­леко превосходит Пермскую, отличающуюся наибольшим скоплением ссыльных бродяг, чем все остальные губер­нии Европейской России. За 9 лет в Тобольской губернии было взято 2314 м. и 239 ж. беглых, а в Пермской только 910 м. и 45 ж.; остальные губернии Сибири точно так же не уступают Тобольской; поэтому по числу беглых каждая си­бирская губерния превышает более чем в два с половиной раза Пермскую. Кроме того, принимая в соображение, что в 9 лет было взято в бегах до 8481 каторжных и поселенцев и что в это число не входят до 17 000 не помнящих родства бродяг и 3000 беглых арестантов, из которых значительная часть ссыльных, - мы поймем, что цифра от 30 до 40 000, принятая нами для блуждающих бродяг по Сибири, вовсе не преувеличена. Сравнивая это число с числом взятых бро­дяг и высланных в два десятилетия из всей России, мы най­дем, что в Сибири, при ее ничтожном населении, бродяг и беглых было гораздо более, чем в Европейской России, на­селенной 65 000 000[240]. Многие из бродяг взяты после совер­шения нового преступления. По таблице о преступлениях бродяг за 9 лет, приводимой г-ном Максимовым из офици­альных отчетов, видно, что из 17 316 арестованных бродяг, совершивших новое преступление, было 1276, т. е. один из тринадцати. Эти преступления были: воровство (520 случ.), грабежи и разбои (51 случ.), подделка ассигнаций и монеты (40 случ.), возмущение против властей (13) и т. д[241]. Конечно, и из остальных бродяг многие совершали преступления, но не были в них уличены. Огромной численности бродяг в Сибири надо приписать и то обстоятельство, что количе­ством преступлений сибирские губернии превосходят все остальные русские губернии, даже Пермскую. Сибирское бродяжество, стройно организованное, тесно сплотившее­ся, держало в вечном страхе сельское население, принуж­денное нередко дорого расплачиваться с бродягами, преи­мущественно за то, что иногда помогало ловить их: бродяги из мести выжигали селения.

Но не одни бродяги, часто вынуждаемые нуждой и го­лодом к преступлению, способствовали увеличению цифры преступлений в Сибири. Бродяжество было только одним из результатов ссылки. Если бродяги протестовали про­тив ссылки своим вечным скитанием и его последствием - преступлением, то и вообще ссыльнопоселенцы, живущие оседло, не отличались развитием нравственных качеств, и совершали в Сибири, на месте ссылки, те же преступле­ния, за которые были сосланы; их деятельность часто пе­реносилась только из одной местности в другую; в новой местности они находили тот же материал и то же поле для преступлений. Представляя за 10 лет цифру опасных пре­ступников, сосланных в одни нерчинские заводы, г-н Мак­симов восклицает: «.в этой цифре достаточно грозной, враждебной и опасной силы для туземного населения, име­ющего несчастье жить в соседстве с каторгой, владеющего от труда нажитой собственностью нередко в таком размере, чтобы возбуждать соблазн и зависть в неимущем и потеряв­шем все, даже доброе имя!» Не надо забывать, что сибирское общество в каждое десятилетие принимало до 7000 убийц, до 2000 разбойников и грабителей, 20 300 человек воров и мошенников, до 1000 поджигателей, сверх того, значитель­ное число растлителей, развратников, ябедников, взяточ­ников, членовредителей, оскопителей и до 25 000 бродяг, в большинстве людей с праздными наклонностями или при­выкших к нищенству и шатанию. Понятно, что скопление такого громадного количества преступников не могло не подействовать вредно на то общество, в которое они были втолкнуты: до 460 000 преступников, сосланных менее чем в 60 лет, могли повредить и не такому малочисленному обществу, как сибирское. До 25 000 каторжных и от 50 до 60 000 поселенцев, каждые 10 лет посылаемых в Сибирь, по­стоянно вносили в нее значительную цифру преступлений. Ссыльно-поселенцы количеством преступлений превосхо­дят даже каторжных[242]. В числе преступлений ссыльных игра­ли самую видную роль воровство, развратное поведение, смертоубийство, грабеж и др. Впрочем, убийства и разбои в Сибири всего более совершаются каторжниками, что про - исходит, конечно, от того, что в каторге скопляются опыт­ные убийцы, которым повторять это преступление - дело привычное, так и потому, что наши каторги воспитывали особое ожесточение, огрубение и озлобление личности. Ис­тязуемый телесно, закаленный страданиями, озлобленный преследованиями, каторжный естественно лишался всяких мягких и человеческих чувств. Огрубелость, жестокость и озлобление до такой степени были присущи жизни каторж­ных, что даже у себя в нерчинских заводах они расправля­лись друг с другом ножами. Убийства в этих острогах были беспрерывны. В бродяжестве такие каторжные постоянно ходят с ножами в рукаве и совершают убийства не только при встречах с местными жителями, но и при встрече со своими же бродягами. После каторжных наклонны к убий­ствам и разбоям всего более беглые арестанты из острогов. Вслед за тем разбоями и грабежами отличаются военные арестанты из военных арестантских рот, причем они отли­чаются особенной жестокостью, далеко превышающей же­стокость каторжных. «Солдаты-дезертиры, по сибирским приметам, - говорит г-н Максимов, - успевают запутывать­ся наичаще других в самых тяжких преступлениях, каковы убийства, грабежи и разбои» (107). Что касается убийств, совершаемых поселенцами, то они совершаются точно так же или вследствие озлобления, внушаемого ссылкой, или во время грабежей и бродяжества для личной безопас­ности. Наиболее развитое преступление между поселенца­ми составляет воровство. От 15 000 до 20 000 осужденных судебными приговорами воров и мошенников в каждое десятилетие наводняло Сибирь. Все они распределялись, по системе наказаний, в Тобольской и Томской губерниях, населенных гуще прочих сибирских губерний. Все эти мо­шенники и мазурики, все это отребье и подонки столиц и больших торговых центров, попавши в города восточных губерний, точно так же стремились жить прежней про­фессией. Избалованный праздностью тюрем, питающий отвращение к тяжелому крестьянскому труду, этот народ занимается воровством разного рода. Поселенцы до того отличаются кражами, что у туземцев склонность их к во­ровству вошла даже в притчу. Поселенцы, живя в деревнях, крадут хлеб и мужицкое достояние; в городах они пускают в ход все хитрые мошенничества, на приисках занимают­ся кражей золота, на заводах - кражей вина, соли, железа. Недоверие к поселенцам по этому случаю среди туземцев развивалось страшное[243]. Кроме воровства, ссыльные по всей Сибири занимаются производством фальшивых ассигна­ций и монет, и свое искусство сумели передать местным жителям, которые теперь в этом деле не отстают от своих учителей. Ссыльные судятся почти за все без исключения преступления, означенные в уголовной номенклатуре, и та­ким образом значительно увеличивают цифру осужденных преступников по сибирским губерниям.

Данные уголовной статистики показывают, что в То­больской губернии число осужденных убийц превышает все без исключения губернии Европейской России и Си­бири, даже Пермскую, имеющую вдвое более населения. В Тобольской губернии в 9 лет осуждено 199 убийц, а в Перм­ской 197; в графе воровства Тобольская и Томская губернии занимают также первое место. Относительно грабежей То­больская губерния следует за Пермской, но превышает все остальные губернии, даже Бессарабию (из Пермской в 9 лет с 1838-1847 гг. сослано было за грабежи 65 м. и 10 ж., а из Тобольской 64 м. и 5 ж., из Бессарабии 61 м., из Симбирской губ. 60 м., из Грузии 56 м. и 6 ж., а из Киевской, например, 38). «Тобольская, Томская и Иркутская губернии, - говорит г-н Максимов при обозрении народных преступлений, - со­перничают между собой в количестве жертв, осужденных за грабежи и кражи». В Тобольской губернии в 9 лет в числе осужденных грабителей оказалось 13 каторжных и 23 посе­ленца, а в разбоях 6 каторжных и 11 бродяг. Но эти цифры, конечно, далеко не полны. В других преступлениях, как в подделке денег, сибирские губернии занимают опять самое видное место. Из Тобольской губернии судились и осуж­дены в 9 лет 22 делателя фальшивой монеты, тогда как из Саратовской их осуждено 15, Симбирской 12 и Пермской 4. Фальшивые монетчики обыкновенно являются в Сибири рецидивистами, и здесь снова принимаются за прежнюю профессию, которая процветает здесь в обширных разме­рах. По одному известному делу в подделке ассигнаций в Сибири обвинялось в одно время 12 каторжных, 39 бродяг, 22 поселенца и 7 арестантов.

Представив некоторые статистические данные для до­казательства распространения преступлений между ссыль­ными, мы обратимся теперь к положению сибирского обще­ства, на котором отражались все трагические результаты этих преступлений. Вечные несогласия между ссыльными и местными жителями, доходившие нередко до кровавой развязки, делали положение сибиряков далеко не безопас­ным. При этих условиях, конечно, трудно было развиться гражданственности: могли ли существовать действитель­ные гарантии обеспеченности личности там, где жизнь каж­дого подвергалась ежеминутной опасности! Путешествен­ники по Сибири постоянно рисовали мрачными красками жизнь в Сибири. История Сибири полна мрачными собы­тиями. Уже с конца прошлого столетия, т. е. с увеличени­ем ссылки, селения и города Сибири начали испытывать все пагубные ее последствия. Разбегающиеся каторжные с Охотского тракта грабят караваны по дорогам; ссыльные, идущие на поселение в Сибирь, в 1805 г. при Павле I под Иркутском составляют шайки и даже нападают на проез­жих; около Иркутска на большом тракте в Красноярск гу­ляет с шайкой беглых смелый разбойник Гондюхин и напа­дает на Иркутск. Разбойники рассыпаются по Забайкалью, по Восточной и Западной Сибири, свободно разгуливая по дорогам и по большим сибирским рекам, как-то Енисею, Оби, Иртышу и Лене. Жизнь в хуторах и заимках Сибири становится крайне опасной; они подвергаются вооружен­ным нападениям и осадам. Разбойники в Сибири, подобно греческим и итальянским, являются могучей силой. В это время они строили в сибирских лесах блокгаузы и реши­тельно укреплялись, как, например, Селезнев на Бухтар- ме. Эту разбойничью эпоху, в которую купцы и торговцы делались данниками знаменитых разбойников и мирные жители страдали у них в плену, когда смелые атаманы раз­гуливали беспрепятственно по городам сибирским, а путе­шествие по Сибири сопровождалось бесчисленными опас­ностями, - эту романическую и грозную эпоху старинной Сибири живо сохраняют сибирские предания, а сибирский романист Калашников пробовал изобразить ее в своих ро­манах (108). Не в лучшем положении находилась Сибирь и в начале XIX столетия; напротив, увеличившаяся ссылка только подбавила еще более горючих материалов престу­пления. Ссыльные - нищие, оборванные и голодные - бро­дят по сибирским трактам, занимаясь наполовину грабе­жом и разбоем; толпы нерчинских каторжных, ссыльных поселенцев и бродяг прорезывают леса и дороги Сибири. Крестьяне, ввиду личной защиты, вооружаются: в лесах Сибири ведется ожесточенная война с ссыльными, нападав­шими целыми толпами на крестьянские заимки; побежден­ные бродяги мстят выжиганием сибирских сел и деревень. Дороги и большие тракты Сибири в это время были крайне небезопасны: на всем сибирском тракте, от Кахты до Пер­ми, обозы, идущие с чаями, подвергались нападениям гра­бителей, организовавших из этого целую промышленность. Целые деревни с ссыльнопоселенческим элементом на Ба- рабе и около Мариинска (ныне Кия) выходили на грабеж[244]. Обозы с товарами, идущие из России в Сибирь, были по­стоянной целью нападений. Ссыльнопоселенцы, живущие оседло и занимавшиеся пристанодержательством, попере­менно соединялись то с проходившими бродягами, то с их врагами - крестьянами и пользовались от тех и других. В 1860 г., проезжая по тракту на Барабе, этой обширной степи Сибири, мы встречали богатейших поселенцев и крестьян, которые, как говорят, как бы волшебством преобразились в богачей без всякого труда. Это быстрое обогащение припи­сывалось кладам, будто бы ими открытым, но в сущности эти клады были не что иное, как грабежи по дорогам. Бога­тые сибирские купцы, едущие на ярмарку с значительными капиталами, прослеживались искусными шайками и под­вергались грабежу, и часто платились своей жизнью; почта, чиновники и всякого рода проезжие также подвергались их нападениям. Иногда останавливали целые семейства, и раз­бойники выпытывали деньги самыми ужасными муками - обухом топора, иглами, гвоздями, огнем и ножами. В конце концов, злодеи умерщвляли взрослых и разбивали головы детей и грудных младенцев о шины колес.

В то время, когда пылало зарево деревень, поджигае­мых бродягами и по дорогам находили целыми десятками убитых проезжих, жизнь в сибирских городах была не луч­ше и не безопаснее. Тельминская фабрика, где скоплялись ссыльные около Иркутска, потрясала окрестности этой столицы Восточной Сибири страшными грабежами, от ко - торых остались красноречивые предания. Жители Красно - ярска, Томска, Тобольска и Тюмени испытывали ежегодно множество краж, грабежей, разбоев, убийств и поджогов, а на улицах и в домах разыгрывались ежегодно самые кро - вавые драмы. Убийства совершались на больших улицах, в торговые базарные дни; в многолюдных кварталах выре - зывались целые семьи с работниками и детьми; разбойник выходил смело с кистенем в руке на улицу. В одну зиму находили в некоторых городах зарытыми в сугробы по 7, 8 и более трупов. Бойни происходили в домах и на улицах. Особенно печальна и поразительна хроника еще недавней жизни города Томска. Это - красивейший город Западной Сибири, средоточие торговли и промышленности. «В 40-х годах этот город представлял ужасающее зрелище, - гово - рит хроникер[245], - открытые грабежи и разбои происходили явно на его улицах; дома на ночь запирались, как крепо­сти, и никто не осмеливался выходить из них. По улицам ездили смелые шайки неизвестных людей на тройках и в кошевах (обширных сибирских санях); эти-то неизвестные люди хватали проезжих и прохожих, увозили их за город и там бросали ограбленными и голыми. У этих промыш­ленников, как рассказывают, были даже особые арканы, крюки и снаряды, которыми они ловили прохожих, как рыбу, нередко закидывая крюки прямо в ребра. Жители, выходя из дому, вооружались ножами и огнестрельным оружием. Убийства и разбои наполняли город; лавки раз­граблялись беспрепятственно; дома осаждались ворами. Убийства происходили на улицах и в гостиницах. Какой- то разбойник-поселенец основал в одной части города го­стиницу, в которую завлекал богатых золотопромышлен­ных приказчиков и там тайно убивал их. В центре города был притон, где собирались на ночь кутить мошенники и разбойники. В окрестностях города (около Басандайки) жила целая шайка разбойников. Заимки (хутора) около го­рода подвергались наездам организованных грабителей, а тракты около города были ими обложены блокадой. Ни один крестьянин не мог съездить в город на базар, не ри­скуя быть ограбленным и убитым на возвратном пути; ни одни обоз не проходил без нападений; каждый проезжий, подъезжая к городу, трепетал за свою жизнь; а в городе ни одна ночь не проходила без кровавых происшествий. Везде царствовали паника и страх от полновластия воца­рившегося разбоя и убийства. В это-то время, продолжает хроникер, приезжает в Томск энергичный полицеймей­стер Л.; он попробовал искоренить преступления и ввести порядок. Томск представлял в то время не только откры­тое поле грабежей и разбоев, но хаотическое смешение всех плутней и промышленных мошенничеств. Тайный провоз золота, перепродажа его, азартные игры в гости­ницах и обирание посетителей с помощью подбавленно­го в напитки дурмана, торговые плутни и промышленная спекуляция - все переплеталось в диком хаосе мошенни­чества и преступлений рядом с открытым разбоем. Поли­цеймейстер Л. составил новый штат полиции и принялся за уничтожение воровских шаек, разбоев и преступлений. Он деятельно открывал кражи и преследовал беспощадно воров и мошенников; скоро открытые насилия прекрати­лись, разбои утихли, гостиницы пришли в порядок, разъ­езды шаек прекратились по городу, и жители начали взды­хать свободнее. 20 лет управлял Л. Томском: но настали ли лучшие времена для сибирского города? Правда, явные разбои уничтожились, но зато преступления начали по­являться в иной форме: открытые нападения стали заме­няться кражами и тонкими мошенничествами, у которых не могли найти концов.

Правда, мелких воришек преследовали и жестоко секли при полиции, но крупные кражи и грабежи избега­ли полицейского преследования. Под конец управления Л. преступления снова усилились: у богатых купцов стали ломать лавки, уводить лошадей из конюшен; по-прежнему начались убийства и, наконец, ограблено было местное казначейство. Все мошеннические проделки покрывались каким-то таинственным флёром; в городе начался ропот; послышались жалобы; стали носиться темные намеки, по­дозрения; из дальних подъяческих нор полетели доносы;

началось обширное следствие. Выплыло многое наружу, и весь штат полиции, и сам знаменитый Л. пошли под суд, но и после этого переполоха положение Томска не улучши­лось: источник зла лежал в ссыльнопоселенцах, а была ли возможность устранить его!..

Кражи и пожары снова водворяются в Томске и не дают покоя горожанам. В 1858 г. пожары пожирают город, и во время их производятся грабежи. На жителей нападает паника, и они выезжают за город, на поля и вооружаются для защиты от нападений грабителей. В 1865 г. грабежи и воровства до того увеличиваются, что жители боятся вы­ходить из дома и вечерами ходят с оружием. Сама полиция упоминает об этом в своем печатном объявлении и про­бует успокоить трепещущих жителей. Снова последовала перемена штата по части городской полиции, но спокой­ствие города и его безопасность не могли восстановиться и позднее. До последнего времени осенью преступление следует за преступлением; нет ночи, когда бы не слы­шалось воплей о помощи; крики “караул” не замолкают; на пустынных улицах нападают на прохожих, отгоняют лошадей и увозят экипажи. В отдаленных частях города жители и дежурные караульные целую ночь производят выстрелы из ружей, устрашая недремлющих воров и раз­бойников. И на таком военном положении жило большин­ство городов Сибири».

То же происходило в Енисейске и Красноярске каждую осень и зиму, когда стекались сюда золотопромышленники и рабочие, идущие с золотых приисков; здесь хозяйничали целые шайки воров, обиравшие денежных рабочих, которых убивали и кидали в реку. Вот что доносилось, например, из Енисейска еще недавно: сообщая случай дерзкого разбоя и преступления, корреспондент пишет[246]: «.вообще Енисейск и его окрестности замечательны по неслыханному обилию убийств, краж и грабежей: нет дня, чтобы не было краж; грабежи на улицах до того обыкновенны и часты, что после сумерек никто не отваживается ходить по городу, точь-в- точь в какой-нибудь Бухаре или Чечне сороковых годов. Ви­нят тайгу, обилие ссыльных», - говорит корреспондент, но сам корреспондент сваливает едва ли основательно вину на одну полицию. Известно, что с громадным таежным насе­лением и с массами ссыльнопоселенцев, нахлынувшими с приисков, едва ли справится какая-либо полиция. Корре­спондент сообщает, что сделано распоряжение не впускать в город промысловых рабочих, но не хуже ли будет, когда эти массы перенесутся в деревни, где нет уже никакой по­лиции?.. Тобольская губерния, в которой перед отвалом за Урал сосредоточиваются и ловятся тысячи бродяг, всегда наполняется сыздавна самыми отчаянными и дерзкими преступлениями. В один 1867 г. по губернии совершилось несколько убийств и грабежей около Тюмени, Тобольска и около Омска в деревне Песчаковой, до того дерзких и страшных (здесь вырезаны были целые семьи крестьян), что местная администрация прибегла к военному суду и рас­стреливала преступников в Тобольске и в Омске. Но и стро­гие приговоры военных судов не действовали, и часто в то самое время, когда в одном месте расстреливали за грабеж, в самом близком от него расстоянии производилось подоб­ное же преступление с необузданной дерзостью (так было в Тобольской губернии в 1867 г.). Военные суды, учрежден­ные для ссыльных, нимало не устрашали и не предупре­ждали преступлений. Что касается административных мер и полицейских ограждений, то в дальних глухих провинци­ях Сибири эти меры всегда были слабы и бессильны. Зем­ская полиция никогда не могла справиться с бродяжеством. Иногда так много бродяг скоплялось в сибирских замках, что отдавалось приказание «не брать их более». Расстав- ляемые каждую осень пикеты и кордоны казаков около го­родов и по большим трактам Сибири не могли остановить бродяжества, имевшего свои таинственные пути по лесам. Города не могли ограждаться кордонами, ибо зло не столько приходило извне, сколько лежало внутри самих городов, на­селенных ссыльнопоселенцами. Прежние администраторы Сибири мало обращали внимания на искоренение престу­плений: иркутские летописи говорят, что губернатор Нем­цов прямо покровительствовал разбойнику Гондюхину и по его заказу грабили губернаторских гостей; позднее эти яв­ления повторялись в низшей администрации. Полицеймей­стер Л. и его полицейский штат, преданный суду, подвер­глись именно этим подозрениям. Странное явление видим мы в Сибири: незаконная нажива до такой степени вошла в нравы, преступления образовали такой сильный заговор против общества, и лагерь, враждебный порядку, так был крепок, что преступления потеряли свой риск; они уже не подвергались никакой опасности, а, напротив, доставляли столь громадные выгоды, что находили покровительство, и сами представители порядка переходили на сторону пре­ступников. Враждебная сила общества перевешивала над мирной частью его, как над самой законностью и порядком, присущим всякой социальной среде. Это было явление, без сомнения, ужасное и редкое в истории обществ! Постоян­ная опасность, угрожавшая мирным жителям, побуждала беззащитное общество брать на себя инициативу, и оно нередко пыталось прибегать к самозащите. Во время под­жогов и обширных пожаров, охватывавших целые города, местные городские общества организовали свои караулы, особую стражу и учреждали волонтеров при пожарных командах. Точно то же было и во время усиливавшихся грабежей. Но что же могли сделать эти попытки против систематического вторжения убийств и пожаров и всяких несчастий! Немало искусства и такта в деле ограждения себя от опасностей ссылки выказывало сибирское крестьян - ское сословие. С замечательным единодушием и энергией боролось оно против бродяжества ссыльных на всем про­тяжении Сибири. После вооруженной борьбы оно отняло, правда, у бродяг их воинственный характер, предписало им свои правила и законы для прохода по деревням, заставило покоряться себе, создало над ними свой суд, вроде суда по закону Линча, но уничтожить само бродяжество оно было не в силах и все-таки постоянно страдало от него. Влияние ссылки было столь могущественно и опасно, что общество, мало того, что не могло никогда обезопасить себя от нее, но само иногда заражалось ее недостатками: преступники заражали и соблазняли даже мирных граждан; поселенцы привлекали к своим преступлениям местное крестьянство, и многие покушения на грабежи и убийства стали произ­водиться в союзе с ними. Сами нравы сибирских крестьян вследствие жестокой борьбы с бродягами грубели[247]. Многие преступления получили право гражданства в сибирской среде, как, например, делание фальшивых ассигнаций, особенно покровительствуемое сибирскими крестьянами. Тонкими приемами воровства и развитием разных артисти­ческих плутней Сибирь исключительно обязана ссыльно­поселенцам. Но ссылка распространяла свой яд и другим образом. Разврат, при преобладании холостого мужского населения ссыльных и при их испорченности, деятельно разносился по городам и деревням, проникая в целомудрен­ные убежища крестьянских семей. Ссыльные женщины, побывавшие в партии, отличались тем же развратом, как и мужчины. Сифилис, вносимый и развивающийся в ссыль­ных партиях еще на дороге, натурализировался в стране, и в Сибири теперь есть целые деревни, где сифилисом зара­жено чуть не все население, где в каждом семействе непре­менно есть хотя один зараженный этой ужасной болезнью[248].

Известен факт, что целые поколения инородцев вымерли в Сибири от сифилитического яда, разнесенного ссыльными.

Нередко, однако, высказывается мнение, что ссылка принесла известную долю пользы Сибири. Ссыльные, гово­рят, обучали туземцев ремеслам; они давали рабочие руки Сибири; кроме того, само бродяжество создало дешевых работников для сибирского крестьянства; наконец, разви­тие большей грамотности, большего умственного развития и широкого миросозерцания сибирских жителей объясня­ется влиянием ссылки. Мы не спорим, - может быть, до некоторой степени такие влияния и существовали; мы не станем обвинять огульно в преступлениях и в дурном влия­нии на местных жителей всех без исключения ссыльных; это было бы по меньшей мере пристрастно. Мы допускаем, что между ссыльными были люди честные, трудящиеся, но при этом мы вправе оценить, насколько такой труд действи­тельно имел пользы, как велика была часть ссыльных, заня­тая им, и насколько эта часть трудящихся выкупала сумму того зла и несчастий, какое приносила ссылка в своей сово­купности. Мы уже разбирали труд поселенцев в Сибири и его условия. Мы видели, что казенный труд поселенцев и каторжных мало приносил пользы краю. Частная промыш­ленность заводов и фабрик была так слаба в Сибири, что, кроме золотых приисков, некуда было поселенцам приме­нить свой труд, но и там он был жалким и кабальным. Что касается вольнонаемного труда у крестьян, то эксплуата­ция его была грубая и невыгодная. Вспомним притом, что поселенец-работник был лишен всех гражданских прав, ограничен в отлучках, не пользовался доверием властей и не мог ждать от них защиты; наниматель мог делать с ним, что ему угодно. Труд поселенцев поэтому находился в са­мых дурных условиях: он был кабальным и очень мало обе­спечивал средства к существованию. Дурной по качеству, он высасывал соки из работника, а возможность эксплуатиро­вать ссыльного и беззащитного бродягу деморализировала и самого эксплуататора. О выгоде такого устройства труда для страны не может быть и речи. Большая часть ссыльно­поселенцев несла на себе горькую долю этого кабального труда, и очень незначительная часть их могла с выгодой для себя и общества пропитывать себя каким-либо занятием и ремеслом[249]. Но если даже предположить, что ссыльные, так или иначе, живут трудом, остается другая, большая по­ловина их, бродячая, живущая нищенством на счет своих собратий-ссыльных и местного населения. Если высчитать, чего стоит обществу ее содержание и сравнить с выгодами, получаемыми от труда ссыльных, в результате получится, пожалуй, даже дефицит. Но если присоединить еще всю сумму разорений, разрушений и неокупаемого зла, кото­рое причинялось преступлениями ссыльных, то в огром­ном дефиците не может уже быть и сомнения. Что касается умственного и нравственного влияния ссылки на развитие жителей, то хотя ссыльные могли содействовать расшире­нию понятий местного замкнутого населения, но серьезное умственное развитие едва ли они могли дать (мы, конечно, имеем в виду ссыльных за обыкновенные преступления). Нам могут заметить, что некоторые поселенцы по сибир­ским деревням обучают крестьян грамоте, имеют школы, а потому за неимением образовательных средств приносят некоторую услугу обществу. Мы охотно верим, что это ино­гда случается, но было бы странно от каторжного и ссыль­ного требовать цивилизаторского и просветительского назначения. И, конечно, грустно за страну, которая не мо­жет заместить их хорошими народными учителями. Сама интеллигенция ссылки под влиянием своих преступлений и крушений теряла все свои лучшие стороны. «В несчаст­ных чиновниках, - говорит г-н Максимов, - ссылка умеет обнаруживать недостатки воспитания и отсутствие проч­ных честных правил во всей ужасной наготе. Чиновники в ссылке становятся несносными, беспокойными и не воз­буждают никакого уважения, не пользуются у туземцев ни малейшим сочувствием»[250]. Многие из этих людей, не зна­ющие никакого труда, неумелые и праздные, были только «бесполезными ртами» новой местности (bouches inutiles). Сохраняя, однако, свою традиционную гордость при своем падении, эти люди употребляли свое развитие только для целей плутовских и занимались в Сибири разными пройдо- шествами, если не жили подаянием. Что же касается про­свещенных людей, попадавших в ссылку в Сибирь по по­литическим причинам, то, конечно, они оказали влияние в тех местностях, в которых были поселены, и многие от­дельные личности обязаны им своим развитием; но в на­ших статьях мы имеем дело не с ними, и во всяком случае, какое же общество может желать просвещения, купленного ценой чужого несчастья! Поэтому, говоря о пользе ссылки для умственного развития Сибири, нельзя принимать в рас­чет подобные исключительные случаи и приходится выве­сти заключение, что ссылка принесла Сибири ничтожную пользу в умственном развитии; зато она дала иные резуль­таты в нравственном отношении, оказывая растлевающее действие на местное общество. Большей частью самых дур - ных сторон своей жизни и безнравственных инстинктов Сибирь обязана исключительно ссылке. В стране, отдален­ной и неблагоприятно обставленной, местное общество не обладало ни гражданской развитостью, ни умственными преимуществами, ни стойкой нравственностью настолько, чтобы отстоять чистоту своих нравов от дурных влияний и оказать нравственное противодействие. Далекие и забы­тые сибирские провинции не имели ни образовательных средств, ни интеллигенции, ни гражданского развития; они были населены обществом невежественным и жалким, ко­торое не могло резко обособить себя от ссыльных, как, на­пример, отделяли себя свободные колонисты других стран, более развитые в гражданском отношении; напротив, си­бирское общество, полное предрассудков, не понимающее своих общественных интересов, сживалось с самыми дур­ными и безнравственными качествами ссыльных и даже усваивало их себе. Снисходительное и благодушное отно­шение к ссыльным местного общества поэтому объяснятся не гуманностью, а скорее, положительным равнодушием к своим общественным интересам и отсутствием всякого чутья. Здесь иногда отъявленный плут, казнокрад и шулер, являясь с награбленными капиталами, подкупал общество и пользовался уважением и авторитетом; ловкий мошенник и мистификатор становился представителем интеллиген­ции. Убийца, вор и обольститель вносили пренебрежение ко всякой нравственности в среду невежественных и невзы­скательных людей, и слепое общество само незаметно от­равлялось медленным ядом ссылки и усваивало себе нрав­ственный индифферентизм, развращение, а иногда и нравы ссыльных. Чтобы судить, как могло быть велико влияние ссыльных в нравственном отношении, достаточно вспом­нить, что сибирские губернии должны были принимать к себе все порочное, вредное и испорченное, что извергали остальные губернии. Поэтому нечего удивляться, что си­бирская жизнь изобилует многими пороками; целые два столетия она несла грехи своей праматери.

Но, кроме своего растлевающего и губительного нрав - ственного влияния, ссылка задерживала экономическую и социальную жизнь этих провинций. В ссыльных провин­циях не могло существовать правильного развития про­мышленности, принужденной иметь дело с ненадежными рабочими. Накопление капиталов в стране и основание прочной собственности также было затруднительно при тех опасностях, которым они подвергались. Трудно было ожидать мирного развития прогресса там, где личность че­ловека не была обеспечена, где шла вековая борьба кре­стьянства с ссыльными поселенцами и бродягами; можно ли было при этих условиях рассчитывать на развитие проч­ных социальных отношений, на здоровую общественную жизнь! Нет ничего удивительного поэтому, что застой, не­вежество, апатия и отсутствие всякого гражданского раз­вития были характеристической принадлежностью этого отдаленного и забытого края. Однако ж Сибирь уже не пу­стыня; она имеет 4 миллиона населения, которому пора за­жить настоящей гражданской жизнью; теперь уже нет на­добности заселять ее каким бы то ни было путем, лишь бы только заселить. Ссылка поэтому утратила теперь то коло­низационное значении, какое могла иметь в первое время; основная цель ее уничтожилась; остались в результате одни ее недостатки; в последнее время, распространяясь в среде гражданского общества, ссылка задерживала только это развитие. Поэтому настало наконец время перед нашей реформой тюрем определить ее влияние, ее условия и недо­статки. Вообще ссылка на поселение, охватывая громадное количество преступников и имея особое государственное значение, по справедливому замечанию г-на Максимова, гораздо важнее у нас реформы каторги. Она требует также внимания, как мы видим, ввиду безопасности свободного гражданского населения. При всех своих естественных бо­гатствах Сибирь у нас остается краем бедным, неве­жественным, с жалкой звероловно-пастушеской и пер­вобытной земледельческой культурой, с самой скудной промышленностью, какую едва ли можно встретить даже в самых беднейших провинциях Европейской России, ли­шенных всяких естественных богатств. Край этот, богато наделенный природой, нуждается во всем и пользуется всем привозным, начиная с деревянной семеновской ложки и грубой лопаты и кончая последней тряпкой. Его есте­ственные богатства почти еще не тронуты, а сырье истоща­ется самым нерациональным образом и эксплуатируется с самой невыгодной стороны. Еще недавно привозные това­ры были так дороги, что большинство населения не могло ими пользоваться, и их приобретали только богачи. Силой мануфактурной эксплуатации эта страна была доведена до неоплатных долгов и поставлена в тяжкую экономическую зависимость от дальних маклаков-мануфактуристов. Кре­стьянство этих печальных местностей носит грубую сер­мягу в стране шерсти и меха, нуждается в железе подле богатых рудников; инородцы мрут с голоду и едят друг друга на Севере, тогда как юг Сибири задыхается под ту­ком хлебных запасов, не имеющих сбыта[251]. Такова эта стра­на, это Эльдорадо России по последним исследованиям и свидетельству путешественников! А между тем - это край, занимающий пространство большее, чем Европа, наделен­ный разнообразным климатом от полярного круга до бла­гословенных уголков Амура и Бухтармы, край обширней­ших земледельческих пространств на тысячи верст, с роскошными лугами, пастбищами, покрытыми миллиона­ми овец, рогатого скота, лошадей и верблюдов, край, имею - щий вековые запасы природы в неистощимых лесах, в при­легающих с севера и востока морях, в раздольных реках, с которыми могут соперничать только реки Северной Аме­рики, с залежами драгоценных минералов и металлов, с рудниками серебра, свинца, меди, с горами каменного угля, с самородным золотом и с первым в свете по достоин­ству железом; этот край, неизведанный и благословенный, ждет только труда и правильного развития своих средств, чтобы доставить человеку довольство и счастье. День ото дня его социальные и экономические потребности все бо­лее пробуждаются, и он трепещет под избытком сил, ожи­дая жизни и кипучей промышленной деятельности. Конеч­но, не массы ссыльных, безнравственных и неспособных подонков общества, должны оживить его; для его оживле­ния необходимы более здоровые и свежие силы; для под­нятия промышленности ему необходимо создание ману­фактур; для того, чтобы он мог пользоваться своими богатствами, ему необходимо техническое знание; для того, чтобы избавиться от экономической эксплуатации, нужно рациональное применение труда. Невежественный и забытый, этот край ожидает просвещения и высшего об­разования, мысль о котором давно созрела в местном обще - стве. Можно ручаться, что оно одно воскресило бы силы этого края и придало бы ему совсем новую жизнь. Терпев­ший когда-то много злоупотреблений, он ищет справедли­вости и света. И никто, конечно, не будет оспаривать, что бедному русскому населению на материке Азии должны быть доступны все блага цивилизации. В этих видах все вредящие и задерживающие развитие общества препят­ствия, как и сама ссылка, должны быть устранены в рус­ских азиатских провинциях и перенесены в иные пустын­ные местности, а сама система ссылки переорганизована. С отменой сюда ссылки, с учреждением прочного граждан­ского общества из соседних колонистов, при гарантиях безопасной жизни, при свободном и правильном развитии своих сил, Сибирь, без сомнения, принесет гораздо более выгод России, чем оставаясь пустынным, бедным и нераз­витым местом ссылки. Не говоря уже о том, что всякому государству выгоднее иметь страну, приносящую более дохода, народ более богатый и обладающий просвещением и умением пользоваться богатствами страны, не говоря о том, мы можем доказать, что в новой своей роли, при раз­витии свободной колонизации, Сибирь окажет в недалеком будущем более действительную услугу России. Известно, что источник преступлений большей частью лежит в бед­ности, в экономическом неустройстве. В России, как в стра­не земледельческой, экономическое благосостояние нахо­дится в прямой связи со свободой пользования землей, лесами, промыслами и пространствами для культуры. Ев­ропейская Россия, несмотря на огромное количество па­хотных земель, при сгущении населения в свое время по­чувствует ощутительный недостаток в культурных землях и лесах. Крестьянская реформа 19 февраля положила осно­вание новому порядку распределения собственности, ре­зультатом чего было поднятие цены на землю. Между тем потребность в земле, местами незначительность наделов, недостаток лесов у крестьянства начинает уже чувство­ваться и ныне[252], а в будущем, конечно, усилится. Может быть, пройдет еще поколения два - и эта нужда сделается настоятельной, насущной. Естественно, что при густоте и возрастании населения произойдет излишек его, который не сможет уже удовлетворить себя земледельческим тру­дом; явится потребность в новом труде, и сама промыш­ленность, может быть, не в состоянии будет вполне удо­влетворить этой потребности. Последствием этого, по экономическому закону, явится падение рабочей платы, не­достаток средств к жизни, а затем пауперизм со всеми его печальными результатами. Тогда-то, ввиду увеличиваю­щихся масс народонаселения, которым недостает места на пиру жизни, ввиду голода и угрожающих преступлений, обширная Сибирь примет весь излишек населения и будет служить спасительным клапаном ввиду угрожающей борь­бы за существование. Для всех нуждающихся в труде и хлебе Сибирь откроет свои обильные земледельческие про­странства средней полосы и роскошные долины своего юга. Кто знает, может быть, пройдет столетие - и необхо­димость заставит размножающееся славянское население хлынуть массами на свободный Восток; но как бы то ни было, потребность колонизации для беднейшего крестьян­ства составляет уже и теперь настоятельную потребность России, и теперь уже вереницы телег тянутся из многолюд­ных губерний России на Восток. Солидарность общечело­веческих интересов и взаимная польза, соединяющие ко­лонизующую и колонизуемую страну, должны произвести благодетельные последствия для обеих местностей; если одна страна избавится от бедности выделением населения, то другая, нуждающаяся в руках, будет иметь средства разработать большую сумму богатств и поднять свой про­мышленный уровень. Для бедного колониста новая, дев­ственная и нетронутая страна даст все средства для жизни и обогащения и будет источником довольства и счастья, а заселяемая местность приобретет в вольном поселенце по­лезного труженика и честного гражданина. Такой колонист будет уже не озлобленным ссыльным, проклинающим зем­лю, которая его кормит, но благодарным и преданным гражданином своего нового отечества, которому он отдает весь труд и саму жизнь. Только такие здоровые и крепкие силы народа могут оживить наш отдаленный Восток, дать ему новую жизнь и назначение, содействуя его прогрессу и процветанию. Тогда и ты, отдаленная Сибирь, не будешь забытым и бедным краем, в пустынях которого льются лишь слезы изгнания да сыплются проклятья на твою ни­чем не повинную голову; но тогда и тебе будет суждено более счастливое и светлое будущее!