дедушко Абрамов

Среди острожной скуки я стал знакомиться с общими арестантскими камерами; здесь я просиживал целые часы, заслушиваясь разных бывалых людей. Общие камеры были обыкновенно обширные комнаты, напичканные, однако, донельзя людьми и провонявшие насквозь прокислой капустой, онучами, полушубками и тютюном.

По нарам был раскидан всегда полуодетый народ в кургузых рубахах и штанах, из-под которых обнаруживались атлетические мускулы ног и рук, широкие груди, нередко поросшие густой шерстью, и могучие тела, могшие вызвать восторг у любого жанриста. Часть этого народа спит, подложивши под себя худые армячишки и отчаянно закинув головы с открытыми ртами; другие режутся в карты, сидя на полу; третьи слушают какого- нибудь балагура и краснобая, острожного рассказчика. Прислушиваясь порой, как у последних неисчерпаемым потоком лились приключения за приключениями, как они поражали своих слушателей эффектами и невероятными происшествиями, я скоро понял, что это было импровизированное создание сказок, служащих лишь забавой скучающим арестантам, а потому я мало стал интересоваться подобными рассказчиками, тем более, что все они повторялись. Я решился познакомиться с более скромными повествователями, но и более искренними. К числу этих знакомств относились мои сношения с дедушкой Абрамовым. Дедушко Абрамов чуть ли не был самым скромным во всем остроге. Это был худенький, беззубый старичок с тощими, седыми волосенками, жиденькой бородкой и какими-то птичьими, неподвижными глазами, которые он не поворачивал, а обращал вместе с шеей, что еще более напоминало его сходство с царством пернатых. Арестанты часто подсмеивались над дедушкой Абрамовым и заставляли его рассказывать, как он во время бродяжества, чтобы поесть, убил в поле крестьянского «ягняшку». Это считалось важным подвигом от такого скромного человека. Раз я наткнулся на него, когда дедушко вел какой-то странный рассказ о белой арапке.

Когда он мне его повторил, то я узнал и его биографию.

- Был я-с дворовым человеком у князя Д*, - говорил дедушко, - и взяли они меня из деревни истопником в Петербург. Считал я это в те поры за большое счастье. Приехал я к ним: дом у них был свой, налево от Аничкова моста, большущий такой. Тут и жил князь с женой. Жена у него была белая арапка, привезена из белой Арапии. Красавица была эта белая арапка, и такая-то злющая, страсть! Сам князь просто ее ублажал и позлащал. Комнаты у ней были убраны все статуями, зеркалами, цветами да райскими птицами. Мраморная ванна была, и каждое утро в ней белая арапка в молоке купалась с разными духами и снадобьями, что ей доктор составлял. Сами мы эту ванну и наливали. Теперь к этой белой арапке много генералов ездило, ездили и князья; муж уж и не входил, так как он души в ней не чаял и боялся ее. Теперь были у этой арапки горничные, и они часто меня то за кофеем, то за щико- ладом в лавочку посылали: все, бывало, гривенничек али двугривенничек перепадет. Ну, а был я молодой, тоже и гульнуть любил. Только раз тут у нас с этим прогулом ссора вышла. Жил у белой арапки арап черный, и дан он был за ней в приданое. С этим арапом раз на праздник мы и отпросились гулять. Посидели в трактире и погуляли из - рядно. К вечеру приходим: глядь! Весь дом в переполохе: говорят, белая арапка, княгиня, угорела. Ключница налетела на меня; как ударит ключами, так голову и проломила: ты, говорит, паскуда, всему причинен! На конюшню тебя отправить! - Воля, мол, ваша, а только я никак тому делу непричинен, потому как трубы в покоях княгини закрывал не я, а их капельдинер, черный арап. Тут меня позвали к князю; тот тоже хотел на конюшню отправить; я и ему то же сказал, что виноват не я. Тогда он напустился на черного арапа и отправил его на конюшню - дать 50 розог. С тех пор у нас дело с арапом разошлось. Стал арап своей барыне, белой арапке, все на меня насказывать да наушничать. Встали раз утром, а в большой зале статуй разбит - такой большой: голый стоял.

Кто такой это сделал? Допрос. А арап и говорит княгине: «Это, - говорит, - больше некому, как истопнику!» Я говорю: «Мне на што статуя бить; пусть его стоит; нешто!» Однако белая арапка отправила меня на конюшню и велела мне дать 25 розог. Пришел я; жисть мне не в жисть: стыд, срамота! Потом, немного погодя, у арапки кто-то ночью умывальник разбил, а умывальник-то у ней был любимый: в приданое ей был дан отцом, хрустальный, с кольцом золотым. Опять на меня арап-капельдинер наскочил, а я ни сном, ни духом не виноват был. Арапка разозлилась, велела дать мне 50 розог. Я арапу погрозился: погоди, мол; все твои штуки выведу! Глядь, - в ту же ночь кто-то зеркало, что во всю стену было в гостиной, расколотил. Арап говорит про меня: «Это он за дранье отомщает». Велели мне 100 розог дать. Невтерпеж мне было житье. Вижу - арап мне, капельдинер, пакостит; князь сулит в солдаты отдать. Тут мы с Кирюшкой, молодым форейтором, воспла- кались (он тоже в тот день дран был) и порешили бежать. Вечером-то у господ бал был; белая арапка расфуфыренная ходит посреди генералов и князей: наехало - страсть! Мы с Кирюшкой в это время взяли лучших двух господских серых жеребцов из конюшни и. айда! Примчались прямо в Москву, там жеребцов продали и пошли пешком в свою деревню. Приходим. Сначала староста - ничего, а потом получил от барина письмо и говорит нам: «Вас, ежели вы придете, князь приказал взять и в солдаты отдать». - «Что же, - мол, - уж нам лучше в солдаты идти!» Сдали нас в Киеве и лоб забрили. Пробыли мы не больше полугода в военной службе. Трудна показалась солдатская служба: в то время крепко наказывали. Пошли мы с Кирюшей опять в бега. Шатались мы, шатались, и посоветовали нам добрые люди идти к помещику Петру Александровичу Волкову. Он беглых принимал и зачислял за- место своих беглых крестьян. Принял он и нас. Жили мы с полгода, да случись тут дело! Присланы к нему были на улику его беглые дворовые люди; они как-то и разузнай, что нас двое недавно принято помещиком, и покажи они при деле, что нас в бегах видели, да к своему воровству и причислили, так как остальные их товарищи скрылись.

Нас осудили и отправили в Сибирь конвертными[114] для исполнения наказания. Жили мы с год в Сибири, в Тоболе, как вышло наказать нас 20 ударами плетей. Перепужались мы и пошли опять бродить по Сибири. В те поры тут было свободно; бродяги ватагами ходили; много они и разбоев, и грабежей учиняли, да нас Бог помиловал: мы в стороне держались. Однако при розысках нас взяли в 1854 г. в Ишимском округе. Обсудили нас тогда плетьми наказать и в завод сослать, да под манифест подошли и посланы были на поселенье в Иркутск. Тут я где работишкой промышлял - вот я сапоги умею шить-с, - да стар стал-с, так больше подаянием питался-с. Начал я опять по деревням ходить, отлучался далеко да 12 лет и проходил вчуже. Теперь снова за бесписьменность судился-с.

- Чего же ждешь, дедушка?

- Я уж получил 20 плетей и на четыре года в заводы иду. За непомнящего судился.

- Да ведь уж тебе много лет?

- А 65-й годок-с. Плох уж я, стар-с. Уж там, видно, и помру-с.

Дедушко повернул шею и невозмутимо хладнокровно посмотрел своими птичьими глазами.

VI.

<< | >>

↑

Источник: О. А. Платонов. Русская община в тюрьме и ссылке / Сост., авт. предисл. и примеч. С. А. Иникова / Отв. ред. О. А. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации,2015. — 752 с.. 2015

Еще по теме дедушко Абрамов: