Борьба с бродяжеством и закон Линча в Сибири

Постоянно наводняющие Сибирь бродяжеские пар­тии так громадны, что ни крестьянству, ни земской поли­ции при помощи первых невозможно сдержать эти армии. Земская полиция в этом случае не может действовать толь­ко с помощью крестьянства: у крестьянства ловля бродяг отняла бы все рабочее время, завлекла бы в бесчислен­ные и бесконечные судебные процессы, наконец, вызвала бы опасную для крестьян месть бродяг.

Отношения крестьянства к бродяжеству тогда только изменяются, когда последними делаются наглые наруше­ния его спокойствия и возмутительные преступления.

Сибиряк тебя накормит, только уж у него ничего не смей тронуть. Топор, теперь, украл - он не спустит: в такой азарт взойдет: “Эй, седлай винтовку, бери кобылу! Суч­ка, сучка! Фер! Фю! Где ты, благословленная!” - заторо­пится, запутается. Сейчас в погоню, и от него не уйдешь: 200 верст будет гнаться, а уж нагонит; он выследит, все тропинки по лесу объедет, где ты прошел, заметит, - сук, шишка лежат не так, как вчера, - уж он видит. Теперь ему довольно только раз взглянуть на человека - упомнит, в чем он проходил, каков собой, какие приметы, и через месяц узнает. Пронзительный этот сибиряк! Как нагонит, сейчас кричит: “Стой, варнаки! Становись все под одну пулю!” Разбойники! Страсть бьют нашего брата. Убить ему ничего за всякую малость, а другие так и ни за что, только бы обобрать у кого деньги, а то и одежонкой бродя- жеской не побрезгают. “Белка ведь стоит 5 коп., - говорит он, - а с горбача (87) все на полтину возьмешь!” Теперь без винтовки его в дороге никогда не встретишь! Скачет - это сущий азиат! Сибиряк и нужду исполняет с винтовкой». Так характеризуют бродяги сибиряка.

Действительно, в рассказах бродяг сибирский мужик является всегда более грозным врагом их, несмотря на свою терпимость, - воинственным мстителем, верхом и с винтов­кой в руке, с зорким глазом таежника, от которого не уй­дешь, не скроешься, который по траве выследит, собакой натравит; он представляется всегда неминуемо настигаю­щим бродягу, беспощадным в своем гневе и страшным, как призрак смерти. Что же за причина, что сибирский крестья­нин, мирный землепашец, становится таким воинственным преследователем и часто жестоким и беспощадным злодеем относительно личности угнетенной и приниженной?

Мы видим, что бродяжество в Сибири стоит совер­шенно в других условиях, чем в России. В России бродяга идет скромно и тихо, только ночью; если он беспаспортен и подозрителен, - среди большого населения, бдительного и непривыкшего покровительствовать ему, боясь быть пой­манным, он ведет себя скромно и не делает преступлений, а потому является личностью безвредной.

«Милый человек, ведь вы у нас пакостите; есть всякие и у вас, - говорил крестьянин бродяге, упрекавшему его в жестокости крестьянских преследований. - Вот намедни взяли ваших в волости: мне вышел наряд везти бродяг; по­казались они смирными; я и отправил своего мальчишку с ними, а они дорогой-то давай давить его: насилу парнишка- то лесками утек от них. Как сказали об этом нам, так у нас ноги у всех подкосились: бродяги бежали, а нас теперь по этому случаю в острог посадили. За что же?.. за ваших все;

вот оно дело-то какое! Тут тоже намедни бродяг наши про­вожали в город; те и попросились с телеги сойти - взяли дреколья да чуть убивства не сделали. Мужики-то прово­жавшие бежать от них; да уж после из деревни нагнали; ну, повесили за ноги на березу, подержали маненько да и по­везли опять». Такую исповедь сибирского крестьянина мы слышали в сибирском остроге. Действительно, положение крестьян в этом случае безвыходно.

Ввиду всего этого сибирское крестьянство создало самосуд, и, таким образом, образовался «закон Линча» на нашей почве. Там, где общество не могло еще устроить­ся и организовать правильный суд и полицию, а между тем преступные нарушения общественной безопасности очень явны и возмутительны, там оно естественно прибе­гает к быстрым и решительным средствам, чтобы сколько- нибудь обуздать зло.

Крестьянин не щадит в своей расправе бродягу за пре­ступление, особенно за воровство: за самой незначительной украденной вещью крестьянин часто гонится без устали де­сятки верст; иногда погони совершаются даже гуртом. Всех бродяг на пути обыскивают, и виновного жестоко избивают до полусмерти. Обыкновенно такого бродягу бьют дрючка­ми - дубинами в руку толщиной и иногда в сажень длины; иногда бьют по пяткам, по-китайски, «подковывают»; я видал битых таким образом: у одного из них впоследствии постоянно с ног слезала кожа. Если за вором гонится один хозяин, как это и бывает в большинстве случаев, то распра­ва коротка, и пуля неминуема. Расправа за преступления в деревнях делается на виду и целым обществом: даже стару­хи и ребята принимают в ней участие. Смертные приговоры при этом также не редкость. Часто крестьяне расправляют­ся с бродягами, живущими в их деревнях и расстроившими семейные их узы. В Иркутской губернии в одной деревне работник-бродяга имел любовные сношения с женой кре­стьянина: муж апеллировал к обществу; бродягу нача­ли вытеснять из деревни, но он не шел, несмотря даже на увещания и просьбы товарища, который ушел один; через год ушедший бродяга пришел навестить товарища, но уже не нашел его: он был убит. Хотя бы об убийстве бродяги кем-нибудь из крестьян и знала вся деревня, - она молчит и убийцы не выдаст; поэтому крестьяне, не стесняясь, стре­ляют и даже целым обществом расстреливают бродягу, дав - шего им к этому повод своим поведением. Нам рассказыва­ли про следующий любопытный случай в одной из глухих волостей Иркутской губернии. Несколько лет тому назад появился там бродяга и начал пошаливать около деревни. Крестьяне поймали его, привязали к дереву и решились расстрелять, но, сделавши несколько выстрелов, услышали колокольчик заседателя и разбежались: бродяга между тем с простреленной ладонью отвязался и бежал в лес. Несколь­ко лет спустя этот же самый бродяга случайно назначен был в эту же деревню на поселение и, явившись новым со­гражданином уже на легальном основании, показывал свою простреленную ладонь.

Если к экстренным мерам прибегало начальство и создавало в Сибири военные суды для обуздания ссыль­ных и устрашения их, ввиду особенно развитых престу­плений в Сибири, то нечего удивляться, что крестьянство ввиду страшного вреда, наносимого ему, обратилось к тем же мерам. Ими оно не достигло цели, но хоть сколько- нибудь дисциплинировало распущенную и осаждающую его массу. Оно все-таки предписало бродяжеству свои за­коны и заставило выполнять их; оно принудило его, под страхом наказаний и лишения милостыни, не ходить тол­пами по деревням, заставило не разорять крестьянских по - строек и балаганов на полях, наконец, предписало ходить без оружия и дозволило иметь нож не более двух вершков и то с отломленным концом. Это правило так утвердилось, что бродяги приписывают его предписанию официально­го закона, как они и уверяли нас.

Крестьянство управляло и управляет бродягами тер­рором, и только этим вынудило исполнять свои требова­ния. Террор поддерживается систематически: иногда не находят виновного, и гонения крестьян обрушиваются на всех. «Вы все одной шайки», - говорят им. Бьют их за во­ровство, бьют по случайности, по подозрению. Один из странников рассказывал мне, как в одной деревне взлупи- ли его ни за что, ни про что. Их шло двое; один остался в поле, а другой пошел в деревню к знакомому крестьянину просить о работе; крестьянин велел им идти на мельницу и там обождать до завтра. Бродяги направились туда; но, по - дойдя к озеру, за которым лежала мельница, они увидели бегущего от них в испуге парня и ревущего благим матом. Пришедши к мельнице, они было расположились отдох­нуть около нее, но вдруг увидали скачущий к ним отряд мужиков верхами и с винтовками за плечами. Крестьяне с неистовством накинулись на бродяг и требовали, чтобы те отдали им свои ножи; как бродяги ни клялись, что у них ножей не было, им не верили. На них пало обвинение в том, что они подкрадывались к мельнице с ножами и пере - пугали караульного парня, который и дал знать об этом в деревню. Парню все это просто почудилось; но крестьяне все-таки напустились на бродяг и жестоко их поколоти­ли. Бродяги только молили не убивать их. Искалеченные и ободранные, они дотащились кое-как до другой деревни, и тут только нашли участие; здесь, узнавши, что их поко­лотили безвинно, им дали азямы (88) и рубахи. В другой раз те же бродяги наткнулись на пашенную избушку, в ко­торой никого не было, и все было в беспорядке: кадуш­ки опрокинуты, мука и крупа валялись рассыпанными по полу; они, однако, расположились здесь. Через несколько времени хозяин, ездивший на соседнюю пашню, вернулся с семьей домой и, осмотрев балаган, нашел его обокра­денным; оставленные азямы, топоры, провизия - все было унесено. Узнавши, что присутствующие - бродяги, он на­кинулся на них, несмотря на уверения, что они только что вошли; им не поверили и, задержав их, дожидались толь­ко вечера, чтобы учинить расправу. К счастью, расправе этой помешали приехавшие на работу солдаты, и бродя­ги спаслись. Иногда даже ремешок, отвязанный от сохи и найденный у вора-бродяги, вызывает наказание. Привыч­ка расправляться с бродягами смертью последних создала в Сибири систему безразборного истребления бродяг, и наконец, породила бесчеловечный промысел этими убий­ствами. Это - род охоты за бродягами и обирание убитых; к ней дала повод, конечно, ничем не гарантированная жизнь бродяг и безответственность за них. От этих промыслов, которыми занимаются некоторые сибирские крестьяне, и получила начало известная пословица: «белка стоит 5 коп., а с горбуна все на полтину возьмешь»; отсюда же взялся и анекдот о том, что крестьянский мальчик просит отца убить бродягу из винтовки, чтобы посмотреть, «как горбун будет на горбе вертеться». В Сибири есть мест­ности, прославившиеся избиением бродяг. Около Фингу- ля есть колки (редкий лес), про которые бродяги говорят: «здесь нет столько лесу, сколько нашего брата положено в сырую землю». Про речку Карасук в Томской губернии го­ворят: «Карасук уже провонял: так его завалили нашими бродягами». Есть и крестьянские имена, сохранившиеся в памяти бродяг, с которыми сопряжено понятие о зверских поступках с ними. Так известен Битков, живший и про­мышлявший на Ангаре, Романов в Фингуле, Заворота в Енисейской губернии, какой-то Волков и многие другие. Много ходит рассказов об этих промыслах. Бьют бродяг по дорогам и по рекам; Романов, например, выезжал за деревню и ложился в колки поджидать бродяг, и стрелял проходящих по дороге; Битков стрелял с берега в плывших по реке; так же промышляли два брата на Бирюсе. Говорят, что бывали крестьяне, убивавшие по 60, 90 и более чело­век бродяг. Бродяги, с своей стороны, старались мстить таким крестьянам-убийцам и только выжидали случая. Плодом этой мести осталось много рассказов - например, о двух братьях на Бирюсе. Раз плыли двое бродяг; из ку­стов раздались два выстрела; оба бродяги упали в воду; но один был только ранен и незаметно выплыл. Сидя на берегу, он дождался и предупредил плот с 15 человеками бродяг о случившемся и об угрожающей им опасности. Тогда они все разом отправились мстить за убитых и, пой­мав братьев-крестьян в избушке на берегу, изрубили их в куски и бросили в воду. Ожесточение и месть одинаково сильны как со стороны крестьян, так и со стороны бро­дяг; крестьяне подрезывали бродягам жилы, убивали их в мучениях и пытках. Это была упорная и жестокая борьба. До какой степени ожесточились обе стороны, характери­зует следующий рассказ, сохранившийся в памяти бродяг. Один из крестьян, преследовавших бродяг, засел на берегу Енисея и дожидался плывших бродяг. Показалась лодка; в ней сидело двое. Тогда крестьянин выстрелил по одному гребцу и убил его; за другим надо было гнаться. Он вско­чил в лодку и начал нагонять бродягу; последний греб изо всей мочи. Наконец, видя, что крестьянин догоняет его, бродяга в порыве злобы и отчаяния встал в лодке, вынул огромный мешок денег, показал их крестьянину и, сказав «не достанется же и тебе, разбойник», бросился в воду и утонул. Так непримирима была эта вражда.

Начало этой ожесточенной и упорной борьбы коренит­ся в далеком прошлом, когда каторжное бродяжество было сильно и дерзко в Сибири, когда оно ходило шайками по деревням, подобно князю Баратаеву с каторжными, и дава­ло крестьянству генеральные сражения. Об этой борьбе и теперь еще сохранились предания. Так, один старый бро­дяга рассказывал, что еще в 1838 г. в Иркутской губернии 60 человек бродяг окружили одну крестьянскую заимку, перевязали крестьян, обобрали имущество и винтовки и ушли. Связанные крестьяне развязали друг друга зубами, пустились в деревню, подняли своих односельцев и отпра­вились преследовать бродяг, нагнали их в лесу, и завязалась сильная перестрелка; наконец, крестьяне начали загонять бродяг в болото, где погибли те, кто не был убит. Много и других преданий существует о столкновении таких шаек. Победа в конце концов все-таки оставалась за крестьяна­ми и развила в них ту смелость и самонадеянность, с какой они относятся к бродягам и доныне. Из оборонительного положения крестьяне перешли в наступательное и скоро пустились тайком истреблять бродяг по всей Сибири. Били и бьют бродяг не только инородцы, как забайкальские бу­ряты, но и все сибирское крестьянство от Якутска до Урала. Это была не случайность, не индивидуальная жестокость, но довольно единодушная и согласная оппозиция ссыльно­му бродяжеству со стороны всего оседлого крестьянства. Как ни сильно было развито истребление бродяг, но уни­чтожить их само собой крестьянство было не в состоянии: наводнение ссылкой было слишком велико и постоянно возобновлялось. Все, что смогло и умело сделать крестьян­ство, это - сколько-нибудь усмирить дерзкие проявления бродяжества, разбить его силы и заставить его опуститься до обыкновенных нищих и мелких воров, которые страшат­ся крестьянина как своего властелина и страшного судью. Истребление бродяг и жестокий промысел на них, конечно, нынче уменьшился: некоторые места Сибири уже слишком заселены и гражданственны для этого, - например, Тоболь­ская губерния; буряты Иркутской губернии уже не бьют бродяг, как прежде; крестьяне не так явно действуют и в других местах. Но бродяжество не уменьшилось в Сиби­ри: оно так же велико и в том же положении; преступления бродяг хотя измельчали, но так же часты, а потому борьба с бродяжеством еще не кончена. Она перешла только в та­инственные тайги, где выполняются по-прежнему роковые приговоры за преступления; но как ни скрывалась бы те­перь эта борьба темнотой лесов, мы все-таки видим в ней две резко рисующиеся фигуры, имеющие свое историческое значение: одна - это представитель штрафной колонизации, бегущей от ссылки; другая - это крестьянин, представи­тель гражданственности, с винтовкой в руке стоящий около своей поскотины и защищающий свой дом, имущество, се­мью и все свое благосостояние.

К таким столкновениям послужило соединение двух противоположных элементов Сибири. В широком значе­нии на истребление бродяг посмотрел уже один из писате­лей, беспристрастно наблюдавший Сибирь. Мы говорим о г-не Д. Завалишине (89). Видя в упомянутом явлении оппо­зицию ссылке и результатам ее, он приходит к заключению, что, может быть, только это истребление бродяг не дало развиться до чудовищных размеров тому злу и преступле­ниям, какие могли покрыть Сибирь при громадном числе бродячего штрафного населения. Мы сказали, что кре­стьянство силилось такими средствами если не истребить, то дисциплинировать ссыльных. Чувствами этих предста­вителей гражданственности и должно измеряться влияние ссылки; при усиливающемся развитии края и создавшейся в нем гражданской жизни необходимо взглянуть на нее с точ­ки зрения безопасности и интересов местного населения.