§ 45. ЦИФРОВЫЕ СВЕДЕНИЯ O ТЮРЕМНОМ НАСЕЛЕНИИ ЗА ВТОРУЮ ПОЛОВИНУ XVIII BEKA И НАЧАЛО XIX BEKA

При характеристике фактического состояния мест лишения свободы большое значение имеет тюремная статистика. Цифро­вые сведения о количестве тюрем разного наименования и об их населении выявляют место этого средства борьбы с преступно­стью в царской России.

Имеющиеся у меня сведения по статистике тюремного населе­ния в России за вторую половину XVIII века носят совершенно случайный характер и относятся большей частью к тюрьмам сто­лиц. Несмотря на такой их характер, они представляют некото­рый интерес, а потому я счел небесполезным воспроизвести здесь цифры о тюремном населении, приведенные разными авторами за разные годы XVIII столетия. Так, в 1755 году в каторжной тюрьме в Рогервике содержалось до 1000 арестантов. По сообще­нию прокурора Сенату 1767 года, очень неравномерно были рас­пределены арестанты в местах заключения Москвы, где в трех казармах магистрата содержалось всего 19 человек, а в других местах была «превеликая теснота» и скопилось до 300 человек ссыльных. Ha 18 марта 1788 г. в петербургском тюремном замке было 133 арестанта. При посещении Коксом в 1778 году москов­ского тюремного замка он определил наличие 25 отдельных ка­мер с 25—30 арестантами в каждой, в долговой тюрьме—37 чело­век, в военной тюрьме — 48 солдат, а Говард в 1781 году — 130 солдат. B башне Новгорода Кокс нашел восемь арестантов. Он сообщил цифру 1600—2000 арестантов, ежегодно поступав­ших в каторжные тюрьмы Нерчинска. Говард, осматривавший русские тюрьмы через три года после Кокса, в 1781 году, нашел в петербургской пригородной тюрьме в день своего посещения 80 арестантов, размещенных по камерам от 6 до 25 человек, а в кронштадтской тюрьме — 250 человек, размещенных по 10—20 человек в каждой камере, но он же находил и более высокие цифры заключенных в одну камеру.

B начале XIX века делались попытки регулярного собира­ния статистических сведений, по крайней мере, по некоторым ме­стам лишения свободы. Наиболее ранние сведения этого рода попались мне по Москве за 1802 год. Московский губернатор еже­недельно представлял царю «ведомость об арестантах и колод­никах, содержавшихся по московским присутственным местам». Ведомость была составлена по программе, включавшей в себя ука­зания: а) отчетного периода, б) числа оставшихся в местах за­ключения к началу недели, в) числа прибывших за неделю, г) числа выбывших за тот же срок и д) числа оставшихся к концу недели. Кроме того, ведомость содержала в себе эти све­дения по каждому судебному или присутственному месту от­дельно.

Ниже я воспроизвожу в виде примера цифры заключенных, оставшихся к концу отчетной недели за период с 30 августа по 7 сентября.

Эта ведомость дана по различным присутственным местам [160].

ОСТАВАЛОСЬ АРЕСТАНТОВ И КОЛОДНИКОВ B ПРИСУТСТВЕННЫХ МЕСТАХ HA 7 СЕНТЯБРЯ 1802 ГОДА

По палате уголовного суда 60 чел.

По уездному суду............................................................................. 5 »

По управе благочиния и по частям города . . 95 »

По департаментам

( 1................................................. 27 чел.

Народного суда { 2.................................................... 1 »

1 3................................................. 13 »

Магистрата | 2 46 >>

По земскому суду . . 4 »

Из ведомости не видно, указаны ли в ней обвиняемые или осужденные или те и другие. Совершенно отсутствует упоминание тюремного замка и острога. Вероятнее всего, указанные цифры относятся к обвиняемым по неоконченным делам.

Сходные таблицы о той же Москве нам попались за 1806 год.

ВЕДОМОСТЬ O СОДЕРЖАВШИХСЯ ПО МОСКОВСКИМ ПРИСУТСТВЕННЫМ МЕСТАМ АРЕСТАНТАХ И КОЛОДНИКАХ ЗА 1806 ГОД1

Цифры еженедельно прибывавших арестантов и еженедельно выбывавших более или менее сходны между собою.

Ho для нас были бы интереснее сведения, которые знакомили бы нас с цифрами заключенных на пространстве если не всей Рос­сии, то большей ее части. Наиболее ранние такие сведения, не появлявшиеся до настоящего времени в печати, относятся к 1820 году. B этом году циркуляр министерства внутренних дел по департаменту полиции or 23 сентября предписал всем губер­наторам представлять по особой форме ежегодно статистические сведения о местах заключения, зависевших от гражданского ве­домства. Предписывалось представить эти сведения и за 1820 год. Конечно, места заключения не были подготовлены к исполнению этого циркуляра, а тюремная статистика делала свои первые шаги. Поэтому представленные цифровые материалы в некоторых случаях явно ошибочны. Иногда число арестантов, содержав­шихся в течение отчетного года, было меньше, чем число суток, проведенных ими в том же году в тюрьмах. Нередко цифры о ко­личестве суток, проведенных в тюрьмах, совсем не указаны. Ве­домость содержит также сведения о стоимости содержания ape-

Ручные и ножные колодки и цепи.

Пореснимок с народной картинки половины XVlII в. из коллекции Ровинского в Музее изобразительных

искусств в Москве.

План гражданского тюремного замка,

построенного в губернском городе Казани в 1823 году. Сочинен во исполнение словесного приказания его превосходительства господина тай­ного советника, сенатора, управляющего Казанскою губерниею на правах генерал-губернатора и кавалера Владимира Юрьевича Соймонова, с по­казанием на оном вновь прибавленной к сему замку части земли для распространения двора тюремного и построенной на оном для больных

арестантов больницы.

O п и с а н и e п л а н а:

A — каменный двухэтажный корпус, где содержатся обоего пола арестанты; Б — ворота н пря них: 1) солдатская караульня, 2) покой для дежурного офицера, 3) лестница в антресоли, 4) в антресолях над семи воротами имеет помещение смотритель аамка. C — баня, 5) сени, 6) водогрейня, 7) раздевальный покой, 8) мыльня. Д — башня, E — ограда каменная тюрем­ного замка. I — чистый двор. Il ~ вновь прибавочное место для распространения тюремного двора и на оном: больница для страждущих арестантов, а в оной: 9) сени, 10) комната для больных мужского пола, 11) для женщин, 12) кухня для приготовления пищи для больных арестантов: 13) лестница наверх, 14) нужное место. K — сломанная часть старой стены.

Подлинный план хранится в Государственном историческом музее в Москве.

стантоь за отчетный год и особую графу с указанием числа пересыльных.

Несмотря на указанные недостатки, эта первая ведомость имеет для нас тот интерес, что дает возможность получить более общее представление о размерах тюремного населения в России за 1820 год. Впрочем, из присланных от губернаторов ведомо­стей департамент полиции не сделал общей сводной ведомости, и нам пришлось самим выполнить эту работу. Так как статисти­ческие сведения были даны по 344 городам, то воспроизведение здесь целиком такой обширной ведомости заняло бы слишком много места, поэтому мы ограничиваемся выработкой особой таб­лицы, с указанием количества тюрем различной населенности.

Губернские и уездные города, перечисленные в количестве 344, расположены на всем пространстве Европейской России, Прибал­тийского края и Сибири. Однако в таблице отсутствуют сведения о тюрьмах обеих столиц и некоторых других городов. B громад­ном большинстве случаев сведения относятся к тюрьмам уездных городов и только в 30 случаях — к губернским. Уездные города, по которым присланы сведения, входят в пределы этих 30 губер­ний. B число 30 губернских городов вошли почти все северные (Петрозаводск, Архангельск, Вятка, Пермь и др.), много южных и западных, часть центральных, несколько поволжских, сибир­ские, а также Ревель и Рига из Прибалтийского края.

Мы подсчитали количество городов, в которых число арестан­тов за год не превышало 50, а также установили следующие дру­гие группы тюрем по степени их населенности: от 51 до 100, от

101 до 200, от 201 до 300, от 301 до 500, от 501 до 1000, от 1001 до 3000 (см. таблицу).

КОЛИЧЕСТВО ГОРОДОВ C РАЗЛИЧНЫМ ТЮРЕМНЫМ НАСЕЛЕНИЕМ B 1820 ГОДУ

Число арестантов в тюрьме

Число арестантов »

Число арестантов »

Число арестантов »

Число арестантов »

Число арестантов »

Число арестантов »

не более 50 в тюрьмах 105 городов

от 51 до 100 » 75 >

» 101 » 200 » 64 »

» 201 » 300 » 27 »

» 301 » 500 » 26 »

» 501 » IOCO » 7 »

»1001 » 3000 » 11 »

Из таблицы видко, что в одной трети всех городов население тюрем за год не превышало 50 человек. Оно иногда спускалось даже до цифры менее десяти. Ha втором месте идут тюрьмы с населением от 51 до 100 арестантов; такие тюрьмы оказались в 76 городах. Вообще господствующим типохМ были места с не- 20 М. Н. Гер іет

большим числом заключенных. Совсем немного оказалось горо­дов, где число арестантов за год исчислялось тысячами *.

Подчеркиваю, что в то время как вышеприведенные ведо­мости по Москве относились к содержавшимся по московским присутственным местам, ведомость 1820 года относится к содер­жавшимся в местах заключения гражданского ведомства. Мы видели, что в перечне присутственных мест не было ни тюремного замка, ни острога, но были перечислень* палата уголовного суда, уездный суд и т. д. Неизвестно, относятся ли приведенные цифры к тем заключенным, которые содержались при названных при­сутственных местах или только числились за названными присут­ственными местами, находясь в остроге или тюремном замке. Ве­домость 1820 года определенно говорит о содержащихся в местах заключения и дает основание предполагать, что речь идет о тю­ремных замках и острогах. Однако с полной определенностью этого нельзя предполагать, так как в небольших городах и местечках тюрем не существовало и арестанты содержались при тех учре­ждениях, которые разбирали их дело. Конечно, там, где цифры заключенных более крупные, они даны о заключенных в тюрьмах. Свыше тысячи арестантов оказалось в Минске, Чернигове, Каме­нец-Подольске, Перми, Риге, Иркутске, Ярославле, Курске и т. д.

Мы говорили, что эти ведомости содержат особую графу с ука­занием числа арестантов, пересылавшихся в другие места. Цифры таких пересыльных по отдельным городам еще более разнообразны и колеблются в пределах от нескольких единиц до 5000 человек. Самые крупные цифры приходятся на сибирские города и на города по пути ссылки на окраины. Так, например, число пере­сыльных в местах заключения Екатеринбурга было 5652, в Пер­ми — 4320, в Тюмени — 4090.

Количество суток, проведенных арестантами в местах заклю­чения, зависело, с одной стороны, от числа заключенных, а с другой — от продолжительности их пребывания в тюрьмах в те­чение 1820 года. Последний фактор играл особую роль, так как волокита была обычным явлением и рассмотрение дел арестован­ных очень затягивалось. Указания числа дней, проведенных в тюрьмах, не дано по отношению ко всем заключенным, ибо пе­ресыльные сюда не вошли. Мы произвели исчисления средней продолжительности пребывания арестантов по губернским и уезд­ным городам. При общем числе арестантов 51 198 и при общем количестве 2 184 378 суток их пребывания в тюрьмах средняя продолжительность тюремного заключения в 1820 году оказа­лась 43 суток. B губернских тюрьмах на каждого арестанта в среднем пришлось по 28 суток (22 355 арестантов и 627 000 су­ток заточения), а в уездных — 54 (28 843 арестанта и 1 557 278 суток). Итак, продвижение арестанта через губернские тюрьмы шло скорее, чем через уездные.

Помещенные здесь цифры, взятые мною из неопубликован­ных источников и относящиеся K 1802, 1806 и 1820 гг., дали нам некоторое представление о численности тюремного населения в России или отдельных ее городах и о времени, проведенном B местах заключения. Эти цифры представляют для нас интерес по тем ранним годам, к которым они относятся. Ho у нас остается неразрешенным другой вопрос, связанный с тюремной статисти­кой, а именно, о тех преступлениях и проступках, за совершение которых попадали в места заключения обвиняемые и осужденные. Наиболее ранний год, за который можно дать некоторые сведе­ния и такого характера,— 1829 год. B это время еще не опубли­ковывалось отчетов министерства юстиции. Если вспомнить, что только с 1833 года был введен в действие Свод законов, а до этого времени действовали «Уложение царя Алексея Михайловича», «воинские артикулы» и отдельные указы, то следует признать особенно интересными всякие цифровые указания о составе за­ключенных по преступлениям за такой сравнительно ранний год. Я взял эти сведения из отчета Попечительного о тюрьмах обще- стйД за указанный год.

B отчетах за указанный год помещены различные таблицы, m которых мы получаем не только интересные, но иногда совсем неожиданные сведения. Было бы излишне воспроизводить эти таблицы здесь целиком, но извлечение из них необходимо.

Так, в течение 1829 года в петербургской городской тюрьме всего содержалось 3858 мужчин и 685 женщин. Самая крупная цифра приходится на группу, которая названа в таблице пере­сыльной: 917 мужчин и 401 женщина. Ha следующем месте стоит группа заключенных, содержавшихся за кражу, — 683 мужчины и 106 женщин. Третье место занимают содержавшиеся за долги — 312 мужчин и 36 женщин. Нарушение правил паспортной си­стемы со всеми ее строгостями дало несколько групп заключен­ных, а именно: 215 человек обоего пола содержались за неимение паспорта, за его утрату и пр., 145 человек обвинялись за побеги и 114 за бродяжничество.

Некоторые наименования граф преступлений останавливают на себе наше внимание своей необычностью. Так, трое мужчин со­держались в тюрьме за то, что долго не были на исповеди; две­надцать человек — за покушение на самоубийство; два человека— S0>

за незаконную женитьбу; три человека — за неповиновение роди­телям; одиннадцать человек — за «отыскание вольностей и не­справедливые жалобы».

Наряду с преступлением незаконной продажи вина (кормче- ство) в таблицу попадает малопонятное для последующего вре­мени преступление «порча вина», т. e. подмесь в вино посторонних жидкостей (фальсификация). Число содержавшихся за эти пре­ступления достигло крупной цифры — 91 человек.

Под своды петербургской городской тюрьмы в ее переполнен­ные камеры попадали и просто за «дурное поведение» — 22 че­ловека обоего пола, «за распутную жизнь» — 14 мужчин и 14 женщин.

За неповиновение помещикам содержались в этой тюрьме де­вять мужчин и одна женщина, но главная масса крепостных, кото­рых лишали свободы по воле их помещиков, попадала в съезжие дома, и за 1829 год их было направлено туда 3358 человек.

Кроме указанной крупной цифры содержавшихся за кражу, были заключены в тюрьму и за другие имущественные преступ­ления: за грабеж — 32 мужчины, за мошенничество — столько же, за растрату—13. Вероятно, сюда же надо отнести неопределен­ную, расплывчатую графу «фальшивые поступки разного рода» — 76 человек.

Что касается преступлений против личности, то число содер­жавшихся за эти преступления было невелико: 17 мужчин и пять женщин; за отравленне — две женщины и за увечье—17 муж­чин.

B таблице имеется графа о содержавшихся «по секрету и за неизвестные преступления» — 49 мужчин; «за злоупотребление по службе и растрату казенных вещей» содержалось десять муж­чин и «за распространение сект» — двое мужчин.

Приведенные цифры не имеют безусловной достоверности и являются показателями лишь до некоторой степени. Неизвестно, насколько полно и точно собирались эти цифры. B некоторых случаях они расходятся, — и иногда значительно, — с цифрами другой таблицы того же отчета.

Для получения более полного представления о составе тюрем­ного населения в Петербурге приведем некоторые цифры из таб­лиц того же отчета, относящихся к другим местам заключения столицы.

Так, например, в том же 1829 году в работном доме к началу года состояло 78 арестантов, поступило в году 292 и выбыло 272 человека. Главную массу населения работного дома составляли представители неимущего класса, которым не под силу оказался цлатеж податей, — к началу года их было 49 и в течение года поступило 152 человека. За кражу в течение года поступило 122 человека. Число поступивших за другие проступки очень не­велико, всего 18 человек. Таким образом, мы можем сделать вы­вод, что население этого дома составлялось почти исключительно из двух групп — неплательщиков податей и воров.

B смирительном доме к началу 1829 года содержалось в Пе­тербурге всего 109 человек, из которых 63 мужчины и 46 женщин. Прибыло же в году 1268 человек, из которых 886 мужчин и 382 женщины. Число выбывших почти равняется числу прибывших.

Рассматриваемый нами отчет сообщает цифры и относительно съезжих домов и управы благочиния, где задерживались, с од­ной стороны, по обвинению в преступлениях, а с другой — нару­шители «благочиния», за так называемые полицейские проступки. Таких съезжих домов в Петербурге было 13 при 13 полицейских частях города.

Часть нарушителей «благочиния», арестованных за маловаж­ные поступки (как, например, пьянство, буйство, шум, драки), за­держивалась некоторое время в этих домах и затем отпускалась. Другая часть направлялась в управу благочиния, которая часть дел разрешала сама, а прочие дела направляла по подсудности.

Bo всех 13 съезжих домах за 1829 год перебывало около 22 000 человек. Почти половина, а именно, 12 382 человека, была арестована за пьянство. Ha втором месте идут жертвы барского произвола: за грубость «против своих владельцев» содержалось 3358 человек, за буйство было задержано 2656 человек, за бро­дяжничество — 2033 человека и крепостных «беглых, пойманных и возвращенных по принадлежности» — 1458 человек.

Из съезжих домов в управу благочиния было передано муж­ского пола 3634 и женского 860 человек, всего 4494 человека.

Из таблицы отчета видно, что при петербургской управе бла­гочиния содержались главным образом «за кражу и мошенни­чество» (1626 человек), «за неимение паспортов, просрочку их и побег» (1126 человек), «пьянство и дурное поведение» (709 че­ловек), «бродяжничество и прошение милостыни» (635 человек), «за фальшивые поступки» (181 человек). Содержалось также не­сколько человек по обвинению в тяжелых преступлениях. Бро­сается в глаза цифра арестованных крепостных за жалобы на их владельцев (19 человек).

Приведенные нами цифры имеют двоякий интерес. C одной стороны, они знакомят нас с составом населения мест заключе­ния Петербурга, а с другой — дают нам некоторое представление о столичной преступности того времени.

Относительно населения мест заключения Москвы отчет дает сведения, с одной стороны, о численности этого населения, а с другой — о преступности арестованных, но лишь по некоторым местам заключения. За 1829 год в Москве в губернском замке было к началу года 469 человек обоего пола, а поступило 2526 че­ловек. B съезжих домах при 20 частях города к началу года оставалось десять человек и поступило обоего пола 11 556 чело­век, из них женщин 2337 человек, в смирительном и работном до­мах к началу года было 314 человек, а поступило 754 человека обоего пола.

Состав населения московского губернского тюремного замка по преступности соответствует в основном уже известному нам распределению по преступлениям петербургской городской тюрь­мы. Если имеются некоторые особенности, то они имеют значе­ние не столько для характеристики населения этого замка, сколько для выяснения сравнительной преступности в Петербурге И B Москве. Ho это не входит в нашу задачу. To же самое прихо­дится сказать и о населении смирительного и работного домов. Оно сходно с населением этих домов в Петербурге.

B рассматриваемом отчете имеются сведения о населении мест заключения некоторых провинциальных городов (Кронштадта, Архангельска, Перми, Вологды и Орла). Эти сведения даны не по одинаковой программе и не по всем местам заключения, но и они имеют для нас тот интерес, что дают нам сведения о чис­ленности населения мест заключения в провинции и о составе этого населения по преступлениям. Поэтому мы воспроизведем здесь хотя бы некоторые цифры, тем более, что они не встре­чаются за столь ранние годы в других источниках.

Вследствие разнообразия преступлений и проступков, учтен­ных в таблицах об арестованных по разным тюрьмам разных городов, нам удалось дать сравнительную таблицу о проступках арестованных в съезжих домах и при полиции по пяти городам, особо выделив пять групп проступков. Относительно заключен­ных в тюремные замки по четырем провинциальным городам уч­тены, кроме общего числа заключенных, также осужденные по трем группам преступлений.

Рассматривая таблицу арестованных в съезжих домах, не­смотря на скудость сведений о проступках по Архангельску, можно сделать некоторые выводы. Наиболее значительную часть аре­стованных полицией составляли задержанные за пьянство, буйство и драки. Число воров было по этим городам невелико.

Что касается заключенных тюремного замка, то здесь значи­тельное число приходилось на задержанных за паспортные пре­ступления.

Таблица не дает сведений о преступлениях большей части арестованных.

ЧИСЛО СОДЕРЖАВШИХСЯ B 1829 ГОДУ B СЪЕЗЖИХ ДОМАХ И ПРИ ПОЛИЦИИ

Как ни незначительны эти цифры, они дают возможность вы­явить характерные черты преступности, приводившей в 20-е годы XIX века в тюрьму.

ЧИСЛО СОДЕРЖАВШИХСЯ B 1829 ГОДУ B ТЮРЕМНЫХ ЗАМКАХ

Шествие арестованных в места заключения — тюремные замки, городские тюрьмы, смирительные и работные дома, съезжие дома — настоящий парад самодержавия с его феодально-крепост­ническим строем.

Рассмотрение отчетов Попечительного о тюрьмах общества по разным городам за 20-е годы XIX века показывает, что тол­пами идут в тюрьмы нарушители паспортной системы. Паспорт­ные законы, административные распоряжения, как сетью, опу­тывали свободу передвижения российского подданного. Сеть этих предписаний и запретов настоящими цепями сковывала по ногам больше всего крепостных. B эту группу преступников входили арестованные за непрописку паспортов, за просрочку их, за про­живание по чужому паспорту, за подделку паспортов, беспаспорт­ные и бродяги. Эта группа арестованных бросалась в глаза еще за 40—50 лет перед тем Говарду и Коксу; это преступление было в то время тем более важно, что нарушало собственнические ин­тересы помещиков-крепостников. Недаром один из названных англичан видел малолетнего из числа таких беспаспортных беглых с тяжелой цепью на шее.

Крепостное право поставляло в места заключения еще и дру­гих арестантов. Таблицы отчетов Попечительного о тюрьмах об­щества показали, что в провинциальных местах заключения, и особенно в столичных, содержались крепостные не за преступле­ния, а просто по воле их помещиков. Часть таких крепостных при­сылалась в съезжие дома и в полицию для наказания их розгами и отпускалась обратно к помещику после исполнения этого его требования. Часть же задерживалась для более длительного ли­шения свободы. Напомню здесь, что по одному Петербургу было прислано помещиками в 1829 году в съезжие дома 3358 крепост­ных за грубости. B этих случаях полиция была простой испол­нительницей воли помещика, который выступал в роли судьи, без права обжалования его требования.

Знаменательно, что цитируемые нами таблицы содержат ука­зания цифр крепостных, арестованных, как дословно значится в таблицах, «за жалобы на своихвладельцев». Так расплачивался крепостной, осмеливавшийся искать справедливость у власти и жаловавшийся на своего помещика.

Среди арестованных в съезжих домах в таблицах значатся и такие, которые были заключены в них за картежную игру. Ве­роятно, это были крепостные, заключенные по воле тех их гос­под, которые сами проводили за картежной игрой дни и ночи и ставили на карту своих крепостных.

Наряду с крепостным игом русское крестьянство несло и дру­гую великую тягость: военную службу в царской армии и флоте. Тягости ее общеизвестны. Недаром она была даже видом нака­зания, — и право отдачи помещиком крепостного в рекруты было одним из самых страшных для крестьянства прав господской власти. B орловском тюремном замке за 1829 год содержалось 93 человека за преступления, связанные с рекрутчиной. Стати­стика мест заключения прекрасно отражает тягости рекрутчины и военной службы. Так, в Москве в 1829 году было 26 аресто­ванных за самоизувечение в целях уклонения от солдатчины, за укрывательство от военной службы, за побеги с нее, за укрыва­тельство беглых солдат и пр.

B ЦГИА в Москве мне попалось очень интересное дело, ярко характеризующее отношение населения к военной службе. B 1829 году 6 октября шеф жандармов генерал Бенкендорф до­носил царю: мещане города Астрахани, как, впрочем, и во всех других губерниях, с целью воспрепятствовать побегам от рекрут­ства, после объявления о наборе «тот час всех состоявших на рекрутской очереди заковывают в кандалы». B кандалах держат месяца по два, и, как добавлял Бенкендорф, случается, что че­ловек, совершенно неспособный к военной службе, — «томится бесполезно в заключении» 7

Бенкендорф своим донесением как будто подчеркивал беспо­лезность лишения свободы и заковывания в кандалы только в случаях негодности к военной службе. Для нас же важно зако­вывание вообще как мера предупреждения побегов тех, кому гро­зила эта великая тягость службы в рядах царской армии и во флоте.

Другой, тоже очень яркий пример я беру из донесений того же Бенкендорфа Николаю в 1826 году. Здесь распоряжение об отдаче в рекруты последовало в виде наказания нескольким фаб­ричным рабочим.

Ha Корицком чугунно-литейном заводе и на зеркальной фаб­рике Генике четверо фабричных рабочих за грубость и непови­новение были сданы в рекруты. Более сотни фабричных рабочих, считая эту сдачу в рекруты неправильной, силой освободили всех четырех арестованных, сбили с них кандалы и укрыли у себя. Уговоры приехавшего рязанского губернатора не привели ни к каким результатам. Рабочие отказались выдать освобожденных ими товарищей. B результате были вызваны две роты солдат и назначен военный суд. Он приговорил шестерых к шпицрутенам и к ссылке в дальние казенные рудники и троих к наказанию че­рез полицию. Четверо рабочих, назначенных к сдаче в рекруты, но освобожденных толпой товарищей, так и не были найдены. Бенкендорф добавлял в своем докладе царю, что рабочие покля­лись воспрепятствовать сдаче кого-либо в рекруты, «пренебрегая наказанием». Этот случай товарищеской рабочей солидарности, стоивший так дорого рабочим, показывает в одно и то же время и отношение к рекрутчине, и широкое бесконтрольное пользова­ние правом сдачи рабочих в рекруты [162].

Еще один пример я взял также из ЦГИА в Москве из докла­дов III отделения «собственной его величества канцелярии». Он относится уже к характеристике только начатой рекрутом воен­ной службы. Ha этот раз командированный в провинцию жан­дармский полковник Маслов доносил, что военное начальство со­вершенно неосновательно и ошибочно заподозрило сданного в рекруты в симуляции болезни ног. K нему были применены же­стокие истязания. Несмотря на слабое здоровье, его, по сентенции военного суда, подвергли 500 шпицрутенам, провозя сквозь ряды привязанным на тележке. «Ho все сии истязания остались тщет­ными, и мнимое его притворство не обнаружено» *.

Сам царь отнесся к этому способу испытания, действительно ли болен солдат или он притворяется, очень спокойно: в его ре­золюции всего два слова: «генералу Чернышеву» (военному

министру).

Возвращаясь к анализу цифр статистики арестованных по преступлениям, напоминаем, что самые крупные цифры их при­ходятся на задержанных за пьянство. Мы уже видели, что в сто­лицах они исчисляются даже очень многими тысячами. Торговля вином на основе откупной системы составляла монополию госу­дарства и давала ему значительный источник его доходов. Спаи­вание входило в интересы правительства. Ho это же правительство строго следило за всяким подрывом этой торговли, в частности, за разбавливанием вина какими-либо примесями. Вот почему в таблицах наряду с арестованными за пьянство мы встречаем также и содержавшихся «за «порчу вина».

Среди заключенных были также корчемники, т. e. лица, за­держанные за незаконную торговлю вином. Ha почве корчемства совершались разнообразные преступления как протест против откупной системы. При осмотре мною докладов министра внут­ренних дел царю часто попадались донесения о таких преступле­ниях. Многие из них превращались в кровавые столкновения жи­телей с контролерами винной торговли и с военными командами. Нередко целые толпы вступали в защиту корчемников против администрации и откупщиков. Так, например, в Орловской гу­бернии в селе Рябчиче, когда были арестованы крестьяне-корчем­ники и было отобрано 100 ведер вина, остальные, собравшись «в великом множестве», не допустили дальнейших обысков, по­ломали штыки у солдат, освободили арестованных и обратили в бегство чиновников и солдат. Обыск был произведен по заявкам откупщиков [163]. B той же губернии в селе Евдокимовке в 1827 году контролер винной торговли был убит крестьянами, пившими кор-

чемное вино L B том же 1827 году жертвами другого кровавого столкновения военной команды и контролера с группой крестьян сделались крестьяне: при попытке отнять у них вино один из них был убит насмерть, один ранен, четверо арестованы, а прочие разбежались [164].

Тюрьмы имели за своими стенами и жертвы семейного дес­потизма: среди заключенных мы встречаем содержавшихся за вступление в брак без разрешения, за неповиновение власти ро­дителей, которые имели право лишать своих детей свободы без всякого суда.

Достойным завершением такой статистики заключенных яв­ляются цифры содержавшихся за покушение на самоубийство (СПБ— 12 человек).

He надо забывать, что приведенные нами цифры тюремной статистики не отражают всей преступности в России начала XIX века. Объяснение такой неполноты лежит в особенностях классового правосудия. Судьи и вся администрация почти цели­ком принадлежали к дворянству. Это обстоятельство оказывало влияние и на привлечение дворян к судебной ответственности и на признание их виновными: принимались все меры к установ­лению полной их безнаказанности.

Кроме того, продажность судей, чрезвычайное распростране­ние взяток были на-руку представителям имущего класса: боль­шими или меньшими суммами они откупались от судебной ответ­ственности или выходили из воды сухими. Так происходило C преступниками из числа купцов и промышленников. Подтвержде­ние всему сказанному дает тюремная статистика с ее ничтожными цифрами преступников из дворян и купцов, с очень незначитель­ным числом содержавшихся по должностным преступлениям и по преступлениям, связанным с торговым оборотом.

Принимая во внимание этот классовый момент, приходится до­полнять картину преступности начала XIX века вместо цифр характеристикой «нравственного состояния русского общества того периода».

Вот что писал об этом один из авторов, специально интере­совавшийся этим вопросом: «Нравственный уровень русского об­щества вообще был невысок. Взяточничество и лихоимство ца­рили повсеместно и не считались явлением предосудительным. Расхищение казенного имущества оказывалось тоже событием за­урядным и подмечалось по всем отраслям государственного xo- зяйства. Купечество вообще, разумеется, не могло быть выше других слоев русского общества и свой барыш добывало, глав­ным образом, подлогом, обманом, подкупом властей; ростовщи­чество развилось повсюду. При таком режиме общественной жизни чиновники администрации и суд, поддаваясь общему влия­нию, тоже кривили душой и жали подчиненных и слабых. Про­извол властей стал нормальным порядком, губернаторы сдела­лись всесильными, и народ испытывал притеснения со всех сто­рон». Автор приведенных слов добавлял: «Представленная кар­тина склада общественной жизни в России в начале XIX века непривлекательна, но для Сибири она слаба» Y Описанные пре­ступления привилегированных классов были у всех на виду, но их не видели те, кому видеть надлежало, и тюрьма почти не знала заключенных по этим преступлениям.

Bce наши материалы и, в частности, найденные нами архив­ные, за период второй половины XVIII и первой четверти XIX века характеризуют царскую тюрьму как находившееся в руках самодержавия средство произвола и всяческого угнетения и подавления революционного, общественного и национального движения в России.

Ha русской тюрьме выявились самые отрицательные, самые отвратительные черты царского самодержавия, о котором товарищ Сталин писал: «...царская Россия была очагом всякого рода гнета — и капиталистического, и колониального, и военного, — взятого в его наиболее бесчеловечной и варварской форме. Кому не известно, что в России всесилие капитала сливалось с деспо­тизмом царизма, агрессивность русского национализма — с пала­чеством царизма в отношении нерусских народов...» [165].

^Xoтя со второй половины XVIII века русское самодержавие, как и правительства на Западе, переходит к более широкому при­менению лишения свободы в форме тюремного заключения, по­степенно отказываясь от более ранних форм борьбы с преступ­ностью, но и эта форма носила на себе все черты беспощадно жестокой расправы с заключенными крепостей, острогов, мона­стырских и общеуголовных тюрем. Состояние всех этих мест лишения свободы и режим в них сохранили черты предшествую­щего XVIII века.

Появившееся в первой четверти XIX столетия филантропиче­ское Попечительное о тюрьмах общество фактически почти ни­сколько не изменило положения заключенных! B этом отношении целиком применимы слова Маркса, сказанныё им по поводу тю­ремного конгресса в Брюсселе, что эти филантропы больше стре­мились оградить свои собственные интересы и свою «мирную жизнь» от всякого посягательства, чем облегчить положение уз­ников 7

Однако никакие репрессии не могли остановить движения рево­люционного народа, — и на смену Радищеву и другим борцам про­тив самодержавия XVIII и первой четверти XIX века пришли декабристы, революционеры-разночинцы и — как передовой отряд борцов с русским самодержавием — могучий рабочий класс.