§ 11. УЗНИКИ ТРУБЕЦКОГО БАСТИОНА B ПЕРВЫЕ ГОДЫ XX BEKA

Начало истории Петропавловской крепости в XX веке совпало с огромным событием в истории революционного движения в России. B 1900—1901 гг. появились в печати первые выпуски основанной В.

K этому же времени относится и грандиозное выступление петербургского пролетариата. Ha военном Обуховском заводе произошло кровавое вооруженное столкновение рабочих, отмечав­ших день первомайского праздника, с царскими войсками. До 800 рабочих было арестовано. Тюрьмы заполнились участниками обуховской обороны.

B следующем году произошли организованные батумским со­циал-демократическим комитетом забастовки и демонстрации батумских рабочих, отразившиеся волнениями рабочих и крестьян на пространстве всего Закавказья. B том же 1902 году в Ростове- на-Дону разразилась по почину железнодорожников стачка де­сятков тысяч рабочих под руководством Донского комитета

РСДРП.

1903 год вошел в историю рабочего движения в России, как год создания большевистской партии, как год массовых полити­ческих стачек рабочих на юге, в Закавказье (Баку, Тифлис, Ба- тум) и на Украине (Одесса, Киев, Екатеринослав). Эти стачки под руководством социал-демократических комитетов по сравне­нию с прежними стали более организованными и более длитель­ными. Так рабочий класс выступил на арену борьбы с царской властью.

Это происходило в годы промышленного кризиса, захватив­шего Россию, повлекшего за собою массовую безработицу среди рабочих. Вследствие таких экономических и политических усло­вий царская Россия в начале XX столетия стала узлом противо­речий империализма и центром мирового революционного дви­жения.

B третьем томе «Истории царской тюрьмы» мне приходилось приводить различные сведения, характеризующие рост рабочего движения в конце XIX века.

Сам департамент полиции признавал безуспешность произ­веденных им арестов в конце 1895 и начале 1896 года, а затем и в августе 1896 года. Он отмечал лишь временный перерыв в деятельности «Союза борьбы за освобон^дение рабочего класса». K началу 1897 года она, по словам жандармского отчета, «вновь оживилась». За Невской заставой делаются попытки вновь вос­становить разбитые рабочие кружки. Были произведены (20— 22 марта 1897 г.) новые многочисленные обыски, в том числе у Николая Баумана, заключенного вслед за тем в Трубецкой бастион [59]. У пятнадцати человек, обысканных одновременно с Бауманом, была отобрана различная нелегальная литература.

Эти аресты также оказались бессильными остановить движе­ние петербургских рабочих и агитацию среди них борцов за ра­бочее дело. B архиве охранного отделения были собраны обшир­ные сведения на эту тему с упоминанием и того самого Обухов­ского завода, на котором произошли события 1901 года. Охранное отделение сообщало в департамент полиции о появлении в ноябре 1898 года среди рабочих Шлиссельбургского района в Петер­бурге «преступных воззваний, воспроизведенных посредством пишущей машины и мимеографа» и подписанных «Союзом борьбы за освобождение рабочего класса» и С.-Петербургским комитетом Российской социал-демократической партии» с датой «Октябрь 1898 г.» [60] и озаглавленных: «К рабочим Обуховского завода».

Как доносило охранное отделение, вслед за тем подобные же прокламации были распространены и на других заводах со спе­циальным обращением «К рабочим товарищества Александро- Невской мануфактуры К.

С.-Петербургское охранное отделение, производя слежку за агитаторами, раскрыло в декабре того же года организационное собрание нескольких участников рабочих кружков, рассматривав­ших вопрос о возобновлении издания газеты «Рабочее знамя», выход в свет которой был прерван в июле того же года. Среди выслеженных участников этого совещания оказался Сергей Андропов, ставший позднее узником Трубецкого бастиона.

При декабрьских обысках и арестах в 1898 году по Шлиссель- бургскому району Петербурга произошли события, явившиеся в известной степени предтечей Обуховской обороны 1901 года в том же районе. Полиция явилась в общежитие в доме № 63 по Шлиссельбургскому проспекту, где жило до 900 рабочих. Она встретила такое энергичное сопротивление рабочих, что потребо­вался вызов не только значительных полицейских сил, но и жан­дармского дивизиона.

Повторявшиеся в Петербурге по нескольку раз в году погро­мы и политические сыски среди борцов за рабочее дело и в особенности среди членов «Союза борьбы за освобождение ра­бочего класса» сопровождались жандармскими погромами и в дру­гих городах. Так, например, 27 ноября 1898 г. начальник Киев­ского губернского жандармского управления доносил департа­менту полиции, что «кроме 120 лиц, о которых подробно сообща­лось, привлечены к допросу еще 19 лиц» [61]. Грандиозные обыски и аресты 11 марта 1898 г., произведенные среди членов «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», вырвали из пролетар­ской среды большое число борцов за рабочее дело.

Многочисленные аресты были произведены (13 марта 1900 г.) в Петербурге, а именно, как видно из жандармского обзора, были арестованы «лица, принадлежавшие к составу противоправитель­ственных организаций — «Союза борьбы за освобождение рабо­чего класса» и др. [62].

Одновременно массовые обыски по делу «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» были произведены в нескольких городах (Вильно, Ковно, Гродно и др.).

Жандармерия самого Петербурга, очевидно в предвидении выступления петербургского пролетариата в день рабочего празд­ника Первое мая, усилила свою розыскную деятельность. Охран­ное отделение доносило 15 февраля 1901 г. начальнику Петер­бургского губернского жандармского управления, что разбитые последовательными ликвидациями 27, 28 и 29 апреля минувшего года остатки известного «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» начинают вновь организовываться в иной форме [63].

Предположение охранки об «иной форме» организации «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» не отвечало действительности. B своем донесении охранное отделение дает сводку обнаружений его агентами прокламаций и листовок с точ­ными указаниями времени, когда они были найдены, и места, где они были обнаружены, но это была та же форма агитации, кото­рая имела место и ранее. «На революционный опыт петербург­ского «Союза борьбы» опирался Ленин в своей дальнейшей ра­боте по созданию марксистской социал-демократической партии в России» [64].

Представляет интерес привести из отчета охранного отделе­ния сведения об обнаруженных прокламациях хотя бы за корот­кое время и лишь по одному району Петербурга из тех несколь­ких районов, по которым сделаны сводки в докладе жандарм­скому управлению. Это покажет нам, до какой степени была интенсивна агитационная деятельность в виде распространения воззваний среди рабочих. При этом следует иметь в виду, что, конечно, не всегда полиции и ее явным и тайным агентам удава­лось обнаруживать распространение нелегальной литературы.

Мы выписали сведения по Шлиссельбургскому району о про­кламациях под названием «К рабочим фабрики Торнтона», най­денных 16 октября на Охте, 19 октября — на фабрике Чешера и K0, 13 ноября — на фабрике Торнтона, 22 ноября — на фаб­рике Северной ткацкой мануфактуры Гука. B первых числах декабря полиция обнаруживает распространение «Рабочего листка», а также «Рабочей мысли» и др.

K концу XIX века и к первым годам XX века относится за­ключение в петербургские места лишения свободы многих борцов за дело рабочего класса. Большая часть их была помещена в Дом предварительного заключения. Среди них были и такие революционные деятели, которые являлись членами партии большевиков.

Некоторые, пробыв в различных провинциальных тюрьмах и петербургском Доме предварительного заключения, стали впо­следствии узниками Трубецкого бастиона Петропавловской кре­пости. B числе последних оказались H. Э. Бауман а также

B. П. Ногин (с 3 октября 1901 г. по 29 августа 1902 г.), П. H. Ле- пешинский (с 20 ноября 1902 г. по 20 февраля 1903 г.),

C. Андропов (с 22 июля 1903 г. по 3 мая 1904 г.).

Из перечисленных нами революционных деятелей рабочего класса ранее других стал узником Трубецкого бастиона в XX веке В. П. Ногин. Он был заключен в крепость через четыре месяца после Обуховской обороны и провел в одиночной камере Трубец­кого бастиона десять месяцев. Ho еще за два года до этого он пробыл год в Доме предварительного заключения, куда был поса­жен 16 декабря 1898 г. Bo время своего пребывания в Доме предварительного заключения он написал агитационную бро­шюру «Фабрика Паля». Высланный в Полтаву, он эмигрировал в Англию. B том же году он примкнул к группе «искровцев» и вернулся в Россию «с революционными целями», как сообщалось об этом в жандармском «Обзоре важнейших дознаний».

C 1903 года началась полоса побегов Ногина из Сибири, куда он ссылался шесть раз. После Великой Октябрьской социали­стической революции он отдался творческой работе. Ho пребы­вание в тюрьмах и в ссылке сократило его жизнь. Он умер на сорок шестом году жизни. Менее чем через три месяца после освобождения Ногина из Трубецкого бастиона туда был заклю­чен его товарищ по партии — П. H. Лепешинский. Последний провел в крепости ровно три месяца, так что срок его заключе­ния был чуть не в четыре раза менее продолжительным, чем время пребывания Ногина в казематах бастиона. Лепешинский оставил воспоминания о своем пребывании в петербургском Доме предварительного заключения и в Петропавловской крепости. Три месяца пребывания в казематах бастиона тяжело отразились на его здоровье.

Лепешинский описал здание тюрьмы, тюремную камеру и двор для прогулок. B третьем томе «Истории царской тюрьмы» было приведено несколько описаний тюремной камеры Трубец­кого бастиона, сделанное заключенными в различные годы их пребывания в крепости. Описание Лепешинского было первым по времени в XX веке. Три десятка лет, протекшие со времени постройки этой государственной тюрьмы, не внесли сколько-ни­будь существенных изменений во внешний вид тюрьмы и ее внут­реннее устройство. Тридцать лет — небольшой период B жизни каменного здания, истекшее время, казалось бы еще не могло оказать своего разрушающего влияния. При этом высокие кре­постные стены защищали со всех сторон тюрьму от действия ветров. Ho стены же не допускали к тюрьме и солнечных лучей. Поэтому разрушение шло изнутри: сырость пропитывала тюрем­ные стены. Насколько было много сырости, настолько же оказы­валось мало тепла и света. Это отмечал Лепешинский так же, как на это жаловались все его предшественники, узники одиночных камер Трубецкого бастиона в XIX веке. Ho пусть сам Лепешин- ский даст свое описание. Он не знал, что повторяет описание своих предшественников за первые тридцать лет существования Трубецкого бастиона.

«Представьте себе, — говорит Лепешинский, — двухэтажное здание, расположенное замкнутым пятиугольным кольцом. Внутри здания — небольшой дворик, имеющий в диаметре саже­ней 12—15. По периферии дворика — дорожка для прогулок. Внутри его расположено небольшое деревянное строение — баня. Несколько торчащих деревцев придают дворику вид садика. K внутренней стене здания идут по двум этажам коридоры. K внешней стене примыкают камеры, 10 или 11 шагов в длину и 6 шагов в ширину».

Обращаясь к описанию камер, Лепешинский, как и все его предшественники, отмечал отсутствие в камере сколько-нибудь достаточного дневного света, доступ которого в камеры через окна заслонялся высокими крепостными стенами, расположен­ными на очень близком расстоянии от тюремных стен.

«Благодаря этому обстоятельству нижние, вечно полутемные камеры напоминали сырые подвальные помещения или погреба. Редкий из узников выживал в них несколько месяцев, не полу­чивши чахотку и не расстроивши окончательно своего здоровья». Ho и в камерах верхнего этажа дневного света так мало, что в зимние месяцы Лепешинскому удавалось «только в те­чение не более часа около полудня разбирать печатные строки книги».

При таком антисанитарном состоянии камер заключенный особенно дорожил прогулками, несмотря на всю их 15-минутную краткость. Характерно, что у него нехватало решимости назвать место прогулки определенно «садиком». Он называл его то сади­ком, то двориком, на котором торчало несколько деревцев. Инте­ресно отметить, что за тридцать лет существования в крепости места для прогулок на нем не разрослось сада, а торчали лишь несколько де^евцев. Крепостные стены не давали и им солнца и воздуха, и они чахли, как чахли узники тюрьмы.

Всего за три месяца своего заключения познал Лепешинский тяжелый режим Трубецкого бастиона. Впрочем, он должен был ощущаться и за более короткое время, а тягости такого ощуще­ния должны были расти с каждым новым днем и с каждой новою ночью заточения.

Он познал тяжесть своей полнейшей изолированности, от­сутствия всякого общения. Ha попытку перестукивания последо­вало полное молчание со стороны соседних камер, а со стороны тюремщиков — угроза наказанием. Сами тюремщики были немы, как рыбы, и на обращенный к ним вопрос следовал холодный ответ: «разговаривать не полагается».

Бичом заточения в Петропавловской крепости для всех за­ключенных была невозможность каких-либо занятий в одиночных камерах. От такой бездеятельности страдали люди и физического и умственного труда. Тюрьма Трубецкого бастиона просущество­вала почти полвека. За эти почти 50 лет ни на один час никому из заключенных не была дана возможность занять свои руки ка- ким-либо трудом.

Тяжесть такого лишения была особенно велика для того, кто переходил в Трубецкой бастион от станка фабрики или завода, а таких было немало среди узников крепости конца XIX века, т. e. с начала роста рабочего движения.

He менее тяжко было лишение возможности занятия привыч­ным умственным трудом и вообще ограничение возможности удовлетворять свои умственные запросы. Если за период 1870— 1917 гг. история Трубецкого бастиона знает примеры разреше­ния узникам занятия научной или литературной работой, то это были редчайшие случаи. Несколько ипаче обстояло дело с чте­нием. Мы уже отмечали в первой главе, что тюремная админи­страция не затратила ни копейки на крепостную библиотеку, созданную самими заключенными из их собственных книг. Ле- пешинский, этот узник начала XX века, рассказывает об его попытках пользоваться этой библиотекой. Оказывается, что та­кое право предоставлялось не всякому. Еще труднее было полу­чить для занятий бумагу, перо и чернила.

Лепешинский, отмечая «могильную тишину» и «однообразие тюремной жизни» в бастионе, вложил в уста своих читателей вопрос: «Как так, — а книги? а бумага, перо и чернила, — разве это не спасительные средства переживать тяжесть тюремного одиночного заключения, разве это ие истинные друзья всякого узника? Вот в том-то и штука, что этих благ я был долгее время лишен. Когда я потребовал себе книг из библиотеки, мне ска­зали, что я могу получить только евангелие. Я запротестовал и гордо отказался».

C иронией, прикрывающей несомненную тяжесть прошлых переживаний, вспоминал Лепешинский отказ в выдаче ему для занят^ бумаги, чернила и пера. Вместо этого ему обещали вы­дать позднее грифельную доску, если он будет себя хорошо вести. «Я опять зашумел, — пишет далее Лепешинский, — и стал за­являть, что на такой режим моего согласия нет и что я буду тревожить жалобами высшее начальство. B ответ на это мне была заявлено, что я не получу и грифельной доски».

У этого же автора мы нашли указание на то, какой высокой степени может достичь страдание от лишения возможности вести умственную работу. B попытках занять свой мозг Лепешинский остановился на решениях математических задач. Он начал решать какую-то задачу по дифсренциальному исчислению. Ho нехва- тало сил проделать в уме сложное преобразование от начала до конца. Задача «гвоздем засела в мозгу, и не удавалось, не­смотря на все старания, выкинуть ее из головы». Узник начал опасаться «какой-нибудь катастрофы: или кровоизлияния в

мозг, или сумасшествия».

Так прошло несколько мучительных дкей. Автор вспоминал, что он готов был бы отдать за обладание на один вечер грифель­ной доской весь остаток своей жизни. Он сам спас себя, заполу­чив обманом и хитростью от жандарма перышко и использовав клочки клозетной бумаги. Он сделал чернильницу из огарка стеариновой свечи и отлил в нее чернил из чернильницы, при­несенной к нему для написания письма жене. Разрешив ночью свою математическую проблему, автор почувствовал некоторое ослабление своего напряженно-нервного состояния.

Мне хочется остановиться еще на нескольких строках из ме­муаров Лепешинского, а именно на его воспоминаниях о пере­писке из крепости с женою. Эти строки имеют не какой-нибудь частный, а общий интерес, так как относятся ко многим заклю­ченным Трубецкого бастиона. Bce письма от узников на волю проходили через строгую полицейскую цензуру. Чрезвычайно подозрительная, она видела нарушение пределов дозволенного в переписке и там, где никаких посягательств на обход цензур­ных правил совсем не было. Заподозренные письма не отправля­лись по назначению. Увеличивалось беспокойство заключенных за родных и близких, вместе с тем росло раздражение против тюремной администрации. Лепешинский вспоминал, что в этих условиях он «в бешеной злобе бегал по камере, как раненый зверь». B своем новом очередном письме под видом обращения к жене он в действительности адресовался к самой администра­ции, издеваясь над нею и раздражая ее. Конечно, это приносило лишь самоудовлетворение и еще крепче запирало выход письма на свободу.

Я несколько подробнее остановился на воспоминаниях Лепе­шинского не только потому, что они знакомят нас с тюремными переживаниями этсго борца за рабочее дело, но и потому, что они в той или иной степени отражают переживания многих заключенных Петропавловской крепости. Подчеркнем еще раз, что они охватывают короткий период в три месяца, а между тем огромное большинство заключений в крепости занимало более продолжительное время, а именно в 338 случаях — от трех меся­цев до трех лет и более.

Заключению Лепешинского в Трубецком бастионе предшество­вало короткое пребывание его в петербургском Доме предвари­тельного заключения, где он находился и ранее, а именно одно­временно с В. И. Лениным в декабре 1895 года. Ero арест 4 ноября 1902 г. был произведен в Пскове по делу организации «Искры». B 1902 году департамент полиции завел специальное дело «О комитете Петербургской группы революционной органи­зации «Искра».

Аресту Лепешинского жандармы придавали большое значе­ние. «Обзор важнейших дознаний» за 1902 год назвал его «вид­ным членом» организации «Искры» и отметил на своих страни­цах составление им программы съезда «искровцев» !. Департа­мент же полиции, выясняя результаты произведенного у Лепе­шинского обыска, отметил, что обнаруженные у арестованного документы имеют первостепенное значение. Были забраны: реферат о съезде революционных фракций, о программе съезда и обсуждавшихся на нем вопросах революционной политики, на­писанный рукой его жены, рукописи и стихотворения противопра­вительственного содержания [65].

Ha допросах Лепешинский держался тактики, выработанной революционерами-борцами за рабочее дело, — не давать агентам политического сыска материалов для расследования на дознании и следствии. Поэтому он «совершенно не признал себя виновным» в принадлежности к тайному революционному сообществу, именующемуся «Искра». Он лишь заявил, что, будучи за грани­цей, видел в витринах книжных магазинов газету «Искра», но не знает, имеет ли она отношение к тому сообществу, в принад­лежности к которому он обвиняется. Категорически отказался от­вечать на вопросы о его знакомствах.

Для разрешения дела об «искровцах» не в судебном, а в уста­новившемся административном порядке департамент полиции сообщил сведения об арестованном из его прошлой деятельности: о привлечении его в 1895 году к дознанию по делу с.-петербург- ских социал-демократических кружков, о печатании им преступ­ных сочинений, о связях с рабочими, которых он собирал у себя на квартире, о произнесении речи в 1895 году на пароходе «Тулон», поднимающей рабочих против правительства, и о по­следовавшей затем высылке его в Восточную Сибирь. Туда же он был отправлен и по новому делу «искровцев» и уже оттуда бежал за границу.

Наступило то время, о котором в Кратком курсе истории ВКП(б) сказано: «Видя, как все более грозным потоком раз­ливается по стране рабочее и крестьянское движение, царизм принимает все меры к тому, чтобы остановить революционное движение. Bce чаще и чаще против рабочих стачек и демонстра­ций применяется военная сила, пуля и нагайка становятся обыч­ным ответом царского правительства на выступления рабочих и крестьян, тюрьмы и ссылки переполняются» *.

Именно в эти годы началось резкое увеличение числа заклю­ченных и в Петропавловской крепости. Хотя число поступлений в эту важнейшую государственную тюрьму с ее 72 одиночными камерами не могло быть крупным, однако начиная с 1902 года оно быстро растет и увеличивается к 1904 году более чем в че­тыре раза. K этим годам относится и заключение в Трубецкой бастион Петропавловской крепости арестованных по делу «Искры». Число привлеченных по этому делу в Петербурге до­стигло 27 человек, из которых Ногин, Андропов и Флегонтов были заключены в крепость.

Современником Ногина и Лепешинского по пребыванию в Трубецком бастионе был «искровец» Флегонтов (с 10 июня 1902 г. по 26 октября 1902 г.). Он был на примете у полиции еще со времени студенчества, когда принимал участие в демон­страции учащейся молодежи по случаю смерти Марии Ветровой. Позднее, в 1899 году, он был арестован за участие в нелегальной студенческой организации и исключен из университета. Ему было зачтено пребывание в Доме предварительного заключения. Он выехал за границу, где жандармерия установила его принадлеж­ность к «Искре». При возвращении в Россию его подвергли на границе обыску и обнаружили в чемодане с двойным дном нелегальную литературу, преимущественно издания «Искры». Будучи арестован, он провел в крепости шесть с половиной месяцев [66].

B одиночной камере Трубецкого бастиона в борьбе за рабочее дело был также заключен Сергей Андропов. Двери камеры Трубецкого бастиона захлопнулись за ним позднее, чем за назван­ными его товарищами «искровцами» (с 22 июля 1903 г. по 3 мая 1904 г.). Как и Флегонтов, он был исключен из Петербургского университета. Ero фамилия как участника группы «Рабочего Знамени» встречается в отчетах охранного отделения.

B «Обзоре» жандармских дознаний за 1901 год Андропову уделено довольно много внимания и, между прочим, отмечено: «В 1901 году после небольшого перерыва социал-демократы про­явили свою деятельность среди рабочего населения. Руководство приняла на себя группа «Рабочее Знамя». Новые представители, преимущественно студенты, устроили ряд тайных кружков. Вес­ной 1900 года существовало уже 18 подобных кружков». K этому времени у Андропова была тесная связь с «Рабочим Знаменем». Дело Андропова и других было разрешено административно, и по повелению царя от 28 июня 1900 г. ему была назначена высылка в Восточную Сибирь на восемь лет. Будучи в ссылке, он не пре­рывал свосй связи с «Рабочим Знаменем» и в марте 1901 года бежал в Лондон, где принял участие в издании газеты «Свобод­ное слово», не разрешенных сочинений Л. Толстого и др. Изда­вал брошюры и уже «по собственной инициативе напечатал сочи­нение Карла Маркса «Революция и контрреволюция в Гер­мании» !.

Из протокола допроса Андропова по делу издания «Искры» после его возвращения в Россию видно, что он признал опубли­кование им за границей, кроме названной брошюры Маркса, так же и других брошюр. Что же касается его отношения к програм­мам «Рабочего Знамени» и «Искры», то, по его словам, эконо­мизм «Рабочей мысли» его не удовлетворял и он был на стороне «Искры» по вопросу о способах политической борьбы [67].