§ 35. УЗНИКИ ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX BEKA

0 Шлиссельбургской крепости первой четверти XIX века имеется очень мало сведений как в печати, так и в архивах. Нет полных сведений даже и о фамилиях заключенных. После уничто­жения тайной экспедиции в 1801 году и освобождения из Шлис­сельбургской крепости заключенных казематы этой крепости, во всяком случае, не пустовали.

Архивные дела по Шлиссельбургской крепости за первую чет­верть XIX века разрознены и носят случайный характер [121].

Вслед за делом графа Разумовского ближайшее к нему по вре­мени дело относится к 1812 году, когда 15 марта был прислан в крепость арестант под № 1. Фамилия его не была указана. Без всякого сомнения, это был человек привилегированного класса. Он был доставлен в крепость с 535 рублями. B деле имеется запись коменданта о расходовании этих денег на нужды арестанта с 1812 по 1816 год. Из записи видно, что деньги расходовались на питание заключенного, и среди купленных продуктов упоминались кофе, чай, сахар и перец. Почти все эти деньги были израсходо­ваны за первые же два года, а на последние два года пришлись ничтожные суммы выдачи по 40 и 20 рублей. Фамилия этого не­известного № 1 была названа лишь 27 ноября 1816 г.

K 1812—1816 гг. в архивном деле имеются сведения о продо­вольствии какого-то другого неизвестного заключенного. Здесь наряду с купленными продуктами, среди которых встречались французское вино в количестве целого ведра, лимон, горчица, са­хар, также упомянуты покупка холста, коленкора, починка часов.

Эти сведения о расходах заключенных в Шлиссельбургской крепости служат показателем, хотя и очень слабым, режима пи­тания узников, имевших при себе некоторые средства. Как видно, граф Разумовский был там не единственным потребителем фран­цузского вина. Ho в том же деле оказались сведения и о покупках, сделанных для арестанта № 4. Ему доставлялось уже не красное или французское вино, а водка, и в таком количестве, которое заставляет думать, что если все закупленное действительно попа­дало к арестанту, то он сделался тут настоящим алкоголиком при любезном содействии коменданта крепости; в записи обозначено: «24 июля водки четверть ведра № 4», а через три недели для этого же № 4 было закуплено еще четверть ведра. Закупка водки для № 4 чередуется с закупкой лекарства для него.

Некоторым показателем если не количества арестантов за это время, то, может быть, числа одиночных камер служит одновре­менно произведенный расход на закупку десяти рукомойников и светилен для ночников. Через три-четыре года, в 1820 году, были закуплены восемь крашеных кроватей, восемь столиков с выдвиж­ными ящиками и восемь столчаков.

Ввиду того, что мы имеем так мало сведений о Шлиссельбург­ской крепости начала XIX века, я считаю необходимым воспроиз­вести здесь хотя бы и те разрозненные сведения о заключенных fc эту крепость, которые нам удалось найти в архиве.

Если в 1806 году в крепость был заключен камергер граф Ра­зумовский, то за два с половиной года до него сюда же был поса­жен какой-то камер-юнкер Сергей Кошелев, пробывший здесь только два месяца. Необычайно короткое время здесь провели в 1808 году два англичанина — Томас Борнес и Джемс Рен, заклю­ченные сюда 17 марта и выпущенные уже 21 марта.

B 1814 году сюда был прислан подпоручик Калинин по постановлению комитета, учрежденного 13 января 1807 г., с по­яснением: «Как человека опасного и вредного запереть навсегда в Шлиссельбургскую крепость и содержать под крепким караулом».

За период 1812—1818 гг. мне попались два характерных эпи­зода. Первый показывает, что правительство не брезгало ника­кими средствами для получения нужных ему сведений. B 1812 го­ду министр полиции уведомил коменданта Шлиссельбургской кре­пости о предстоящей присылке к нему под видом арестанта сот­рудника полиции Фогеля. Предписывалось посадить его рядом с камерой заключенного № 1 и допустить их общение для того, что­бы Фогель вошел в доверие к этому арестанту и узнал от него секреты. По выполнении поручения Фогель, по его требованию, должен был быть выпущен. Bce было проделано так, как прика­зал министр [122].

Другой эпизод имел место в 1818 году, когда комендант Шлис­сельбургской крепости был извещен о предстоящем посещении крепости наследным прусским принцем со свитой. Коменданту предписывалось «отнюдь не показывать секретных покоев и даже ничего об оных не говорить». Bce это было передано как воля са­мого царя [123]. Эти два эпизода хотя и относятся к разным сторонам жизни Шлиссельбургской крепости, но оба стоят один другого, так как оба построены на лжи и обмане.

B этом же 1818 году при происшедшем «разделении властей министра полиции и Петербургского военного генерал-губернато­ра, бывших соединенными в одном лице», заведывание Алексеев- ским равелином и Секретным домом Шлиссельбургской крепости было оставлено в ведомстве министра полиции.

Доказательством того, что Александр I отнюдь не думал отка­зываться от использования Шлиссельбургской крепости как места заточения своих врагов служит указание на капитальный ремонт, произведенный в 1817 году в «замке секретного дома». Капиталь­ный ремонт обошелся в очень крупную сумму— 12 522 p. 25 к. [124].

Ho как ни был «капитален» этот ремонт и как бы ни была для того времени значительна затраченная сумма, уже через 13 лет комендант вновь просил разрешить ему произвести ремонт того же Секретного дома. Он указывал, что полы сгнили, сгнили также и рамы, а стекла в этих рамах потускнели и заржавели. Было разрешено лишь поправить железную крышу и исправить камен­ную лестницу, примыкавшую к дому [125].

За 1821 год мы нашли поименный список заключенных в

Шлиссельбургской крепости. Ha 1 марта указанного года там со­держались 18 человек L

Сведения о причинах их заключения в крепость были найдены мною в других архивных делах, притом лишь в отношении неко­торых из указанных в списке. Стоящий в списке четвертым Mo- щинский был доставлен в Шлиссельбургскую крепость 3 марта 1820 г. Так как фамилии заключенных заносились в список в по­рядке последовательности их поступления в крепость, то, очевид­но, Соковнин, Бок и Калинин были доставлены сюда ранее 3 мар­та 1820 г. O Мощинском известно, что он был ротмистром поль­ской службы и первоначально был заключен в Петропавловскую крепость. Bo время пребывания здесь он написал, говоря словами официального документа, «пасквиль» на императора Александра If и по повелению самого Александра как человек «безнравственный, буйный и безнадежный к исправлению, навсегда отправлен был в Шлиссельбургскую крепость» [126]. Фамилия Мощинского в списке заключенных, заносившихся в него по времени их поступления, постепенно занимает третье, второе и, наконец, первое место и ос­тается на этом первом месте в течение очень долгих лет.

Из других заключенных мы нашли сведения о Боке и Карази- не. Полковник Бок, польский патриот, был заточен в крепость в 1818 году и был освобожден сумасшедшим в 1828 году[128].

До его освобождения комендант крепости не один раз сообщал, как я видел в архивном деле, о периодических приступах безумия Бока. Тогда комендант надевал на него «горячечную рубашку».

План секретного дома Шлиссельбургской крепости 1794 года. Переснимок из архивного дела. Оригинал хранится в ЦГАДА в Москве.

Галл ep ел.

і:>±____ __^_ _ ._J

План отдельного каземата № 5 секретного дома Шлиссельбургской крепости 1794 года.

Переснимок из архивного дела.

При доставлении Бока в крепость ничто не показывало его душев­ного расстройства. Повидимому, суровый режим и разлука с семь­ей сделали свое дело. Первоначально было предписано, «чтобы от­нюдь никого не допускать к полковнику Боку, не давать ему бу­маги, чернил, перьев, карандашей и никакого мастерства, об аре­сте его не доносить и о прочем». Через месяц после заточения Бока начальник штаба почему-то забеспокоился и запросил комен­данта, «не приезжал ли кто в Шлиссельбургскую крепость для узнания об аресте полковника Бока, а если кто был, то объяснить, кто именно, от кого и зачем был прислан». Еще через полтора ме­сяца к заключенному был прислан с целью его увещевания пастор. Лишь через восемь месяцев было разрешено Боку написать его первое письмо к жене. Попытка Бока обратиться к Барклай де Толлю была сразу пресечена, и подтверждено запрещение иметь переписку с кем бы то ни было, кроме жены. Удивительнейшим фактом в истории Шлиссельбургской крепости явилась при­сылка в 1820 году Боку фортепьяно, которое было установлено в ёго одиночной камере. Комендант крепости доносил в Петербург в одной и той же бумаге и об игре Бока на фортепьяно и о его душевной болезни. Частые донесения коменданта о буйных при­падках Бока оставались безрезультатными, и больной страшно ослаб. Только в 1828 году его отпустили умирать вне крепости.

Из списка заключенных в Шлиссельбургскую крепость 1821 года наиболее известным является имя В. H. Каразина. Это был крупный общественный деятель, с именем которого свя­зано учреждение Харьковского университета и перу которого принадлежит свыше 60 работ научного и публицистического со­держания. Личность и судьба Каразина представляют немалый интерес. У него было страстное влечение к расширению своих научных знаний. После отказа Павла на выезд за границу для получения там высшего образования он решил тайно туда эмигри­ровать, но во время переправы ночью через границу был аресто­ван. B своем письме Павлу он откровенно и смело написал, что бежал за границу не только для получения образования, но и желая укрыться от самого Павла, «страшась его жестокости», когда уже один «свободный образ мыслей мог быть преступле­нием». Павел сам принял Каразина и не подверг его наказанию: вместо разрешения уехать за границу, он определил его на службу в Петербурге. Деятельность Каразина развернулась лишь при Александре. Она началась с первых дней вступления на престол Александра, когда Каразин обратился к царю в анонимном письме с призывом встать на путь либеральных реформ. Содержание пись­ма соответствовало лицемерному «либерализму» Александра, и обнаруженный автор письма стал очень близок к нему. Каразину

14 М. Н. Гернет первому принадлежала мысль об учреждении министерства народ­ного просвещения, и он же был одним из первых работников по на­родному образованию, которому он придавал громадное значение.

Ha судьбе Каразина отразилась вся изменчивая царская по­литика. B биографии этого общественного деятеля, написанной в эпоху реакции (1891 г.), автор так характеризовал перемену этой политики: «Тяжелое время переживала тогда Россия. Bce либе­ральные начинания Александра I превратились в забытые слова... Место религиозной свободы заняли религиозные преследования. Крестьянский вопрос был сдан в архив. «Вольный дух» преследо­вался в самых невинных его проявлениях... B центральном прави­тельстве главную роль играли разные иностранные авантюристы, ренегаты прежнего либерального направления и мракобесы — ми­стики и формалисты. Печатное слово было сдавлено. Повсюду ца­рило шпионство» L Деятельность Каразина в столице прерва­лась, и он был вынужден переехать в свою деревню. Ko времени пребывания его здесь относится эпизод, сведения о котором я по­черпнул из архивного дела «III отделения собственной его вели­чества канцелярии». B конце декабря 1816 года Каразин передал во время дворянских выборов предводителю дворянства свою ру­копись под заглавием «Защищение против иностранцев сущест­вующей в России зависимости поселян от их помещиков». Руко­пись не только не была оглашена на собрании, но переслана в Пе­тербург министру полиции. Ознакомившись с нею, этот министр переслал ее министру народного просвещения, и оба министра при­шли в оценке рукописи к одинаковому выводу. Они находили, что она представляет собой «самую язвительную сатиру не только на помещиков России, но и на все высшие и низшие состояния и на самое правительство здешнее, не исключая никого». Поэтому было решено не только запретить печатание рукописи, но и не возвра­щать ее автору. Эта рукопись и находится до сих пор в означен­ном архивном деле. Карандашом министров на ее полях отчерк­нуты многие места, в том числе переводы из иностранных книг. B вину автора ставилось то, что он, приводя эти выдержки, не под­вергал их критике. Для примера приведу одно такое подчеркну­тое место, взятое Каразиным из французской кнцги Клярка 1812 года. «Русские знатного и низкого состояния, богатые и бед­ные, равно пресмыкаются nepe& высшими себя, равно повелитель­ны и свирепы с подчиненными, равно невежи, суеверны, лукавы, скотоподобны, варвары, неопрятны и низки... Император дерется с первыми из своих придворных, князья и дворяне колотят своих рабов, рабы — жен своих и детей. Здесь с восхождения солнц& начинается хлопанье, и в просторной сей империи палка обтекает с утра до вечера все классы народонаселения» [129].

He могли прийтись по вкусу ни самому царю, ни его минист­рам такие выписки из сочинений, сделанные Каразиным, хотя сам он был сторонником монархии и даже крепостного права в смяг­ченной форме. Еще менее могли понравиться собственные рассуж­дения автора, вроде следующих: «Досужее время дворянство упот­ребляет на пиры, на карты, на псовые охоты и тому подобные уп­ражнения». Рассмотрение рукописи закончилось полным ее запре­щением в августе 1819 года, а в 1820 году неугомонный автор пи­шет письмо самому Александру. Очень далекий по своим полити­ческим взглядам от декабристов; он, однако, выдвигал в своем письме мысли, близкие мыслям декабристов. Он предупреждал царя о нарастающем недовольстве царской политикой, говорил о французской революции. B своем письме к министру в ответ на требование царя указать фамилии недовольных он ответил резким отказом, указав, что совесть его «возмущается от одной мысли о таковом предательстве» [130]. B другом письме к министру он уже предвидел неприятные последствия своего обращения к царю. Он указывал на существующий во Франции обычай испытывать кре­пость льда на реке при прохождении через нее обоза прохождением по льду лошади, которую называют «обреченной». Каразин назы­вал себя таким же обреченным. Действительно, через месяц, 26 но­ября 1820 г., он по высочайшему повелению уже сидел в каземате Шлиссельбургской крепости. B письме оттуда к жене он писал: «Ем и сплю я очень мало, но чувствую себя совершенно здоровым при всем страдании о тебе и о детях. Другого, благодаря бога, я никого не имею. Ибо совесть моя совершенно спокойна. Я себя по­читаю какою-то священною жертвою. И эта мысль возносит меня выше обыкновенных чувствований». Каразин был выслан из кре­пости в свое имение 19 мая 1821 г. «с строжайшим запрещением выезда оттуда». Запрещение было снято лишь в конце 1826 года, но без права въезда в Петербург. Еще в 1829 году жандармам было поручено выяснить образ жизни и «с какими людьми наи­более состоит в связях, т. e. с честными и скромными или же C беспокойными и строптивыми». Он умер B 1842 году, HO до самой его смерти у него сохранилось воспоминание, как из царских объятий он попал в объятия каземата Шлиссельбургской кре­пости. B своем письме к Николаю он довольно смело вспомнил, как Александр, когда его сердце «не было еще заграждено от смелой истины, удостоил его (Каразина) в кабинете своем заклю­чить с чувством в свои объятия. Следствием последних была Шлиссельбурская темница, в которую заключили уже не юношу одинокого и бодрого в силе, но пятидесятилетнего отца многочис­ленного семейства».

Одновременно с либералом Каразиным узниками Шлиссель­бургской крепости было несколько солдат совсем иных настрое­ний: они не верили, как Каразин, что политика царя может быть изменена словесными к нему обращениями. Выразителем этих сол­датских настроений были участники восстания Семеновского пол­ка и сочувствующие ему солдаты Егерьского полка. Один из ря­довых Егерьского полка, писарь Гущеваров, показал на допросе в Шлиссельбургской крепости: «Семеновцам за поступок их ни­чего не будет, да и быть не может, чтобы за одного несносного че­ловека — варвара Шварца (командир полка, жестоко обращав­шийся с солдатами. — М. Г.) променяли целый полк. За оный вступится великий князь цесаревич и дело их решит, а коли не вступится, то вся гвардия взбунтуется. И сделает революцию. Ведь здесь не Гишпания: там бунтуются мужики и простолюдины. Их можно унять. A здесь взбунтуется вся гвардия, не Гишпании уже чета— все подымет, а те никуда не годятся» *.

Гущеваров вместе с другими заключенными — писарем того же полка Веревочкиным, рядовым Абрамовым, каптенармубом Фе­доровым и музыкантом Егерьского полка Огневым — был отправ­лен 23 декабря 1820 г. из Шлиссельбургской крепости: трое в Муром и двое в Рязань, но в Новой Ладоге они были нагнаны специальным курьером по повелению царя и опять возвращены в ту же крепость. Только через несколько месяцев, а именно 17 марта 1821 г., они были вновь отправлены из Шлиссельбург­ской крепости [131].

Совершенно особенные сведения оказались в архиве о заклю­ченных Васильеве и Моторове. B папке «Материалы по делу пре- ображенцев» оказался лишь документ, носящий название «экзе­куционный лист». Содержание его следующее:

«1821 г. 26 дня при Шлиссельбургской крепости, во исполне­ние высочайшей его императорского величества воли, по повеле­нию аудиториатского департамента сего же года от 6 июля за № 1468, лейб-гвардии Преображенского полка флейщику Василье­ву и рядовому Илье Моторову наказание первому сто ударов плетьми, а последнему через сто шестьдесят человек одиннадцать раз шпицрутенами учинено. B чем свидетельствуем». Следуют подписи L

Оказывается, что Шлиссельбургская крепость была не только местом заточения, но и местом, где производились жестокие те­лесные наказания. Сто ударов плетьми Васильеву и 1760 шпицру­тенов Моторову показывают, что вина преображенцев выходила за рамки обычного воинского правонарушения.

Мне удалось выяснить, в чем именно состояло преступление осужденных. Найденный документ помечен 26 февраля 1821 г. Он содержит мнение коменданта крепости Плуталова, который пред­лагал еще более суровое наказание, чем приведенное в исполнение. Очевидно, приговор был смягчен высшей инстанцией. Ho нас интересует преступление осужденных. Оно состояло в сочинении флейтистом лейб-гвардии Преображенского полка Васильевым «бумаги с зловредными изражениями, к разрыву’долга присяги, между подчиненностью, повиновением и самою дисциплиною воин­ской». Моторов же был признан виновным в недоносительстве. Комендант крепости вместе с тем доносил, что во время рассмот­рения дела выяснилась виновность еще двоих рядовых — Егорова и Михайлова, которые, зная «о зловредном изражении» написан­ной Васильевым бумаги, не донесли об этом по начальству, а Его­ров даже списал эту бумагу. Разрешение вопроса об ответствен­ности Егорова и Михайлова комендант крепости передавал на рас­смотрение аудиториатского департамента [132].

Кроме названных нижних чинов, заключенных в Шлиссель­бургскую крепость, мне встретились несколько фамилий и других солдат, присланных в 1821 году для заключения в крепость. Та­ковы были, например, рядовые: Блинов — 30 января, Алекрин- ский — 8 февраля, Васильев — 25 февраля. Есть основание пред­полагать, что заключение в крепость этих рядовых стояло в связи с восстанием Семеновского полка, о котором, между прочим, упо­миналось и в приговоре по делу Васильева и Моторова.

Совсем необычной была мотивировка помещения в крепость отставного прапорщика барона Менуса 18 октября 1817 г.: «для содержания и лечения в Шлиссельбургской крепости». Было при­казано ежемесячно доносить «о поведении и болезни» барона Ме­нуса. Шлиссельбургская крепость совсем не была местом, подхо­дящим для лечения, но Менуса продержали здесь до 1 февраля 1818 г., когда было приказано вывезти его за границу.

B 1822 году в крепость были доставлены беглый рядовой Яку- шевич и Григорий Раевский. O последнем я нашел такие сведе­ния: «по виду не более 18 лет, но при всей молодости образ мыслей его весьма развращен и не позволителен», Ha допросах Раевский заявил, что не считает себя ни в чем виновным и чужим именем не назывался. B 1825 году Григорий Раевский дошел до исступ­ленного безумия и был отдан родителям.

При сравнении второго найденного поименного списка заклю­ченных на 1 июля 1823 г. с упомянутым выше от 1 марта 1821 г. оказалось, что из 18 фамилий первого списка восемь стоят и во втором, десять человек выбыло, часть из них была отослана в Hep- чинские рудники. Появились в списке четыре фамилии новых за­ключенных. O преступлениях двоих из них имеются интересные материалы. Они интересны тем, что показывают, за что могли по­падать люди в казематы Секретного дома Шлиссельбургской кре­пости. Эти двое заключенных — Лобанов и канцелярист Веселов­ский. Допрос обоих был произведен в самой Шлиссельбургской крепости. Из показаний обоих обвиняемых видно, что их тяготила материальная необеспеченность. Второй из них оказался настоя­щим русским Фаустом. Он верил, что путь к богатству и к житей­ским успехам только один: если -не помогает бог, то надо продать свою душу чорту. Сделка с дьяволом должна была быть облечена непременно в письменную форму. B деле приведен полный текст продажи Лобановым, а за ним и Веселовским, своих душ дьяволу. Я привожу из текста только некоторые выдержки:

«О ты, преобширный обладатель всей подданной тебе вселен­ной, пресветлый князь, могущественное вещество Плутон Плуто- нович, великий Вельзевул. Ты восседаешь на преобширном своем адском престоле и владеешь всем миром, имеешь многое богатство и силу, я к тебе ныне твой раб Николай -прибегаю...». Далее рус­ский Фауст просит от него частицы его богатств и послать духов в костромскую консисторию и выправить им там «аттестаты хоро­шие и куда захотим везде бы чинили пропуски». За предоставле­ние этого оба обвиняемые отрекаются от бога, Христа, божьей ма­тери, проклинают родителей и подписываются служителями ада L

Нельзя не признать, что этот документ, официально называе­мый «рукописанием дьяволу», свидетельствовал об очень скром­ных пожеланиях этих продавцов своих душ. Испытав на горьком опыте, как труден им доступ во все места, они просили у дьявола облегчить им ѳтот доступ. Уже совсем наивио звучал пункт до­говора о посылке духов в костромскую консисторию для получения хороших аттестатов. Очевидно, за этими аттестатами было немало бесплодных хождений. Оба эти заключенные в Шлиссельбургской крепости восполняют галлерею узников. Там были жертвы поли­тического, национального, религиозного гнета, семейного деспо­тизма, царского усмотрения, административного произвола, ре­жима солдатчины и экономической нужды и «не хватало» предста­вителей мелкого чиновничества. Низкая оплата его труда, общее приниженное его положение, полное игнорирование его человече­ского достоинства совсем не красили трудовую жизнь канцеля­риста.

Я уже говорил выше, что при сравнении списков заключенных 1 марта 1821 г. и 1 июля 1823 г. выяснилось пребывание в крепо­сти за период 1821—1823 гг. восьми человек. Это были Соковнин, Бок, Калинин, Мощинский, Бельшинский, Палеолог, Бланков и Алекринский. После 1 июля в крепость были заключены в том же 1823 году рядовые Гобов, Назаров и коллежский регистратор Вишневский. Bce трое были доставлены из Алексеевского раве­лина Петропавловской крепости.

B 1824 году список заключенных пополнился присылкой кре­стьянина Бурылина, рабочего ситцевой фабрики, доставленного сюда за дерзкие слора о государе.

B 1825 году в августе был заключен казак Гринев, а в сен­тябре — есаул Котельников и его дочь. Отец и дочь размещены по отдельным казематам с тем, чтобы они не знали друг о друге. Они обвинялись в распространении «вредной ереси» [133].

Именно к этим 20-м годам XIX столетия относится первое по времени описание в русской печати Шлиссельбургской крепости. Оно было сделано в 1822 году, когда автор статьи посетил эту крепость. Он начал свое описание с воздаяния похвал главному тюремщику крепости — ее коменданту Плуталову, «старцу, сла­вящемуся своим гостеприимством и благотворительностью». Кого мог этот старый тюремщик «гостеприимно» принимать в страшной государственной тюрьме, остается неизвестным, но известно, как принимали и угощали в сырых казематах Секретного дома: как раз за год до посещения крепости автором статьи на дворе кре­пости угощали плетьми и шпицрутенами несчастных солдат, как мы это сообщали выше. Что же касается благотворительности Плуталова, то на этот счет заточенные сюда декабристы Бесту­жевы были совсем другого мнения: они считали Плуталова плу­том, который нажился на голодании арестантов.

При полном отсутствии в печати всяких сведений о Шлиссель­бургской крепости имеют значение и те строки, в которых автор статьи описал свои впечатления, так как они дают все же сведения о Секретной тюрьме. B статье мы читаем: «Нёсмотря на усталость и пуховую постель, я долго не мог сомкнуть моих глаз. Тишина ночи, оклики стражи невольно потрясали душу. Прислонясь к по­душке, я слушал удары валов разъяренного озера о подножье замка. Воображение готово было рисовать ужасы заключения, как уверенность, что с самого восшествия на престол милосердного Александра стены здешние не заключали в себе ни одного невин­ного страдальца, это наполнило меня отрадой, и моя беспокойная мечтательность исчезла».

Эти немногие строки плуталовского гостя, покоившегося на мягкой перине и размышлявшего под шум волн и перекличку ча­совых об узниках крепости, способны создать настроение и у чи­тателя. Ho напрасно успокаивал себя автор вышеприведенных строк, невольно обманывавший своих читателей, когда говорил, что с начала царствования Александра I здесь не было невинных узников L Глубокая тайна окутывала жизнь заключенных в кре­пости, и автор статьи не знал, конечно, что, когда он, уложенный Плуталовым в пуховую постель, слушал удары волн и перекличку часовых, их слушали много долгих дней и ночей поляк Мощин- ский и Бок, их слушал семнадцатилетний мальчик Григорий Раев­ский, здесь заболевший, за год перед тем их слушал либеральный писатель Каразин и другие. Тот же комендант Плуталов очень скоро «гостеприимно» раскрыл двери одиночек подведомственной ему крепости для декабристов.

МОНАСТЫРСКИЕ ТЮРЬМЫ