§ 40. СОСТОЯНИЕ ТЮРЕМ BO ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII BEKA

Исследование состояния общеуголовных тюрем во второй половине XVIII века сопряжено с еще более значитель­

ными трудностями, чем изучение за этот период заточе­

ния в Шлиссельбургской и Петропавловской крепостях и

в монастырских тюрьмах.

Эти трудности состоят в ограниченности материалов. Само правительство уделяло общеуголовным преступникам мало инте­реса, сосредоточивая его в наибольшей степени на политических и на преступниках против веры.

Вся масса уголовных преступников, за ничтожными исключе­ниями, была из гущи народа, или, говоря языком правившего класса того времени, из людей «подлого звания» или «черни». Сами заключенные не оставили нам никаких воспоминаний об их пребывании в острогах и тюремных замках.

Общественное мнение современников второй половины XVIII столетия очень мало интересовалось тюрьмами для уголовных преступников. Оно не шло далее подачи милостыни колодникам. B литературе того времени вопрос о состоянии тюрем обходился полным молчанием, и исключения из этого правила составляют величайшую редкость.

Заключение в тюрьму, будучи мерой предварительного задер­жания обвиняемых до суда и средством наказания, не играло большой роли в те годы как наказание. Это весьма ослабляло так­же внимание законодателя и администрации к острогам.

Bce это и привело к крайней ограниченности всех материалов о состоянии тюрем во второй половине XVIII века как прави­тельственных, официальных, так и неофициальных*

Ho имеется еще и другая трудность для исследователя обще­уголовной тюрьмы. Места заключения в разных монастырях были почти однотипны, а тюрьмы в крепостях, исчислявшиеся лишь единицами, также имеют много черт сходства между собою. Со­вершенно иное приходится сказать относительно общеуголовных тюрем. Остроги, тюремные замки, съезжие дома, места заклю­чения при полиции были разбросаны по всем городам и разным населенным пунктам империи.

C начала XIX столетия исследователи истории царской тюрь­мы находятся в несравненно лучшем положении, так как архивы министерства внутренних дел и другие архивы начали собирать разнообразные материалы. Впрочем, и здесь надо признать в зна­чительной степени правильными замечания Тальберга в его статье «К истории тюрьмы и ссылки в России» 7

Работая в архиве министерства внутренних дел (в конце се­мидесятых годов прошлого века), Тальберг с сожалением увидел, что кто-то постарался уничтожить много интересных, судя по за­главиям, дел. B частности, он указал, что за период 1802—1817 гг. имеются года, за которые не сохранилось ни одного дела по тю­ремной части. Правильность этого замечания приходится под­твердить и мне. Ho при моей работе в архиве в 1938 году удалось, однако, найти очень интересные дела о тюрьмах первой четверти XIX века, оставшиеся до сих пор неизвестными и никем не ис­пользованными.

При знакомстве с тюрьмами второй половины XVIII века пе­ред нами встают два вопроса. Первый из них касается выявления внешней стороны тюрем того времени, а второй — внутреннего их устройства.

Относительно внешнего вида мест заключения мы можем со­ставить себе довольно определенное представление на основании документов того времени, главным образом о ремонте острогов.

Вопрос о внешнем виде мест заключения с наибольшей полно­той разработал Краинский, автор книги «Материалы к истории исследования русских тюрем» [144]. B его распоряжении были ар­хивные материалы по городу Чернигову и нескольким уездным городам Черниговской губернии. Он иМёл возможность с полной ясностью определить тип устройства острогов в городах Черни­говской губернии, размеры острогов и внутреннее их устройство. Помещенные в книге планы тюрем позволяют точнее уяснить уст­ройство острогов при Екатерине.

Приведем в основных чертах описание тюрем Черниговской губернии.

Остроги как самого губернского города, так и уездных горо­дов занимают прямоугольные или квадратные участки разной ве­личины, огороженные со всех сторон бревенчатым тыном. Тын состоит из бревен, большею частью дубовых, заостренных вверху. Поставленные стоймя, вплотную одно к другому, эти бревна, верш­ков шести в диаметре, врыты на три аршина в землю. Эти бревна возвышаются над поверхностью земли сажени на три. Указанные выше размеры менялись. Из документов видно, что толщина ду­бовых бревен в нижнем конце была до полуаршина, а длина бре­вен — 11 аршин. Иногда такие бревна ставились по всем четы­рем сторонам прямоугольника в два ряда, и тогда бревна одного из этих рядов зарывались глубже бревен другого ряда.

B городах Черниговской губернии общие размеры площадей под острогами в интересующие нас годы были: черниговский остров занимал площадь в 425 кв. сажен; в г. Соснице— 100 кв. са­жен; в Стародубе — 288 кв. сажен; в Глухове — 256 кв. сажен; в Нежине—289 кв. сажен; в Козельце — 400 кв. сажен; в При­луках— 169 кв. сажен; в Зенькове — 484 кв. сажени.

Размер площади под острогом определял общую длину ост­рожного тына со всех четырех сторон. Так, например, он равнялся1 84 сажени в Чернигове, 83 сажени в Козельце, 48 сажени в Старо­дубе, 40 сажен в Соснице и т. д. Эти бревна для большей крепости были соединены между собою поперечными бревнами.

Ha такой тын требовалось очень большое количество бревен. Так, например, острог (так называлась и сама ограда тюрьмы) длиною в 25 сажен и шириною в 17 сажен имел 424 дубовых сваи большого размера длиною «со вкопом в землю» девятиаршинных и 424 меньших, а всего 848 пал (свай).

B четырех стенах ограды устраивался только один вход. Этим облегчался надзор за входом в острог и за выходом из него.

Нередко именно у этого входа устраивалось помещение дл# караула.

Что касается самих помещений для арестантов, то они устраи­вались в виде отдельных зданий, или «связей», внутри тюремной ограды. Чем обширнее была тюрьма, тем больше было таких зда­ний. Например, в Чернигове их было четыре, а в уездных городах большею частью по одному зданию.

Познакомимся с устройством этих зданий из описания Kpa- инского. B Прилуках острожное здание включало две камеры для арестантов. Размер каждой камеры был 8 аршин в длину и столько же в ширину, а в вышину 4 аршина 2 вершка. Здание отапливалось двумя печами, и в нем было только пять окон. Ho это число окон оказывалось немалым, так как в Козель­ском, например, остроге в каждой из двух камер было только по одному окну величиною в три четверти аршина за решетками. Дневного света в камере было совсем недостаточно, и о чистоте воздуха не приходилось говорить.

He баловали светом и воздухом и караульные помещения. При обычном размере — 7 аршин длины и 7 аршин ширины, т. e. при 49 кв. аршин площади —имелось лишь одно окно. Ка­раульное помещение отапливалось печью.

Устройство тюремных зданий в виде небольших изб за бре­венчатым тыном перешло в половину XVIII века от XVII сто­летия. Именно такие же описания острогов дает Сергеевский в его исследовании «Наказание в русском праве XVII века». Так, например, Белозерский острог занимает площадь 108 кв. сажен. Участок обнесен тыном из бревен, врытых на 3 аршина в землю и укрепленных там также бревнами. Внутри двора — изба в два этажа (этим она отличается от тюрем второй половины XVIII века). Размер избы — 4 сажени в длину и 3Ч2 в ширину.

Для подтверждения правильности предположения, что архи­тектура тюреміных острогов второй половины XVIII столетия по­вторяет тип устройства острогов значительно более раннего вре­мени, я приведу описание тюремного двора в городе Азове, сде­ланное в 1702 году.

После такого описания даются сведения о колодниках.

«Имена тюремного двора невольников всяких чинов людей, которые сидят на тюремном дворе: разных чинов люди — 98 че­ловек: малолетних стрельцов — 8 человек, турок и татар—10, шведов—51; прислан из приказные палаты черкес; да по делам которые сидят на тюремном дворе полковника Афанасьева, кон­ной службы капитан Афанасий Смирнов, рядовые казаки — 8, стрелец— 1 и т. д. (в описи перечислено еще 17 арестантов сол­дат, казаков и др. — М. Г.). Да по записям, которые освобож­дены с тюремного двора разных чинов люди 18 человек, малолет­ние стрельцы — 6 человек, шведы—13 человек»[145].

Как видно из описи, арестанты размещались в небольших из­бах. Необходимой принадлежностью острога оказывались кан­далы и разные цепи. Мы с ними встретимся еще не один раз в истории тюрьмы всего последующего времени.

Краинский, останавливаясь на терминологии по тюремному делу второй половины XVIII века, приводит соображение о том, что слово «изба» не всегда означало отдельное здание, а обычно лишь отдельное помещение, отдельную камеру или комнату. Наи­более убедительным доказательством правильности такого толко­вания служат встречающиеся указания на то, что две избы на­ходятся под одною общею крышею. Возможно, что и в приведен­ном мною описании тюремного двора 1702 года под названием «изба» подразумевается не отдельное здание, а отдельная камера. За такое толкование говорят и небольшие размеры этих по­мещений, а именно менее 4 кв. сажен для арестантов и 2—3 кв. са­жени для караула (для караула было три таких избы).

Нет строго выдержанной терминологии во второй половине XVIII века и в первой четверти XIX столетия для обозначения мест лишения свободы. Для этого употребляются слова тюрьма, темница, съезжий двор, колодничья изба, частный дом, острог, тюремный замок и др. Ho, кроме того, места заключения были устроены при самых различных присутственных местах, как, на­пример, при земском суде, при словесном суде, в ратушах, в ду­мах и пр. Даже в Сенате имелись «покои», в которых можно было содержать арестантов^В архивном деле 1762 года мне попалось постановление собрания «конторы правительствующего Сената» относительно одного доносчика о государственном преступлении. Было приказано заковать его в кандалы и посадить в особый по­кой конторы Сената под крепкий караул, не давая ему два дня ни пить, ни есть, чтобы он за это время «поразмыслил» о сделанном доносе. Отсюда видно, что контора Сената располагала не только покоем для содержания арестованных, но и необходимыми для тюрьмы того времени принадлежностями в виде кандалов.

Наиболее часто встречаются во второй половине XVIII века и в первой четверти XIX века названия «острог» и «тюремный замок».

Под именем «острога» первоначально понималось укрепление, защищавшее тот или иной пункт от нападения неприятелей. Та­кое укрепление состояло из бревен, заостренных вверху и врытых достаточно глубоко в землю. Острогом называлась и эта стена из бревен. Позднее такие же стены-остроги стали окружать тюрь­мы, на которые и распространилось название острогов.

Позднее стены из бревен, врытых в землю, стали заменяться каменными с башнями на углах, и тюрьма по своему внешнему виду стала напоминать замки или стены кремля. Тип тюрьмы- замка стал распространяться с конца XVIII века.

Издание «Учреждения о губерниях 1775 г.» выдвинуло вопрос об устройстве зданий для различных присутственных мест в гу­бернских и уездных городах. He только из более ранних мате­риалов Краинского, но и из архивных дел даже начала 30-годов XIX века видно, насколько часто арестантские помещения нахо­дились при присутственных местах. Названная реформа 1775 го­да заставила обратить внимание на состояние мест лишения сво­боды. Имеющиеся у нас сведения о таком состоянии относятся не­редко к последнему десятилетию XVIII века, HO они позволяют судить о состоянии тюрем и за предшествующие годы.

Повидимому, самым лучшим зданием острога в России было воздвигнутое в Москве, надо предполагать, после 1775 года. Это здание было воздвигнуто под несомненным влиянием основных идей, вложенных Екатериною в ее проект тюремного устава. Острог осматривал Джон Говард, поместивший в своем труде (1784 г.) описание и план этого острога. Я воспроизвожу здесь означенный план, не появлявшийся до сих пор в русской печати.

Чертеж фасада здания свидетельствует о том, что здание не было чисто тюремного типа. Правда, две больщие башни по уг^ лэм одноэтажного здания с 13 окнами и двумя входными дверями придают зданию вид замка, но мы не назвали бы его тюремным. Нет внешней суровости, есть некоторая красота. K зданию, а имен­но к угловым башням, примыкают стены, окружающие с четырех сторон прямоугольный участок земли с тюремными зданиями.

Как в свое время проектировала Екатерина, подследственные, или «подстражные», отделены от осужденных и от ссыльных, и мужчины размещены особо от женщин. B этом самом здании, фасад которого выходит на улицу, устроено пять камер для под- стражных. За внутренней стеной на дворе имеются помещения для женщин, а именно — отдельные камеры для уголовных, приго­воренных и ссыльных. Строения, предназначенные для мужчин, имеют по две и по три камеры, предназначенные для различных категорий арестантов. Осужденные мужчины размещены в зда­ниях по левой стороне земельного участка. Число комнат в этих зданиях исчисляется от двух до трех. Ha плане обозначены ча­совня, помещение для стражи, будки для часовых, колодезь, коло­кольня, несколько дворов и пр.

Размер тюремных камер вполне отвечал требованиям проекта Екатерины, а именно каждая из них имела по 3 сажени в длину и ширину и 2 сажени в высоту.

Из описания Говарда видно, что было проведено размещение арестантов по сословному признаку, с выделением особо приви­легированных. B первой комнате основного каменного корпуса Го­вард видел четыре деревянных клетки, в двух из которых поме­щалось по арестанту, прикованному цепями за шею к стене и с кандалами на ногах. Женщины, которых Говард видел в особой женской камере в числе десяти, содержались без оков.

За три года до Говарда, в 1778 году, этот же острог осматри­вал другой англичанин — Кокс. Он издал в 1781 году описание осмотренных им больниц и тюрем в виде небольшой брошюры. Описание тюрем появилось в русском переводе в журнале «Рус­ская старина» лишь в 1907 году [146].

Кокс, описывая московский острог, говорил, что он находится в предместье и занимает огромный участок земли в виде четырех­угольника. Весь участок обнесен высокой стеною. Внутри участка выстроено 25 зданий для размещения арестантов. Эти здания внутри не перегорожены, и в каждом находится по одной камере с 25—30 заключенными. Означенные здания расположены не на одном дворе, а на нескольких — по четыре, по шести и по восьми домов на каждом дворе. Кокс считает такое распределение зданий по отдельным дворам очень удобным, так как это дает возмож­ность арестантам быть чаще на воздухе. Он отмечает, как и Го­вард, наличие особого колодца для пользования водою из него заключенными.

Описания острога, сделанные Говардом и Коксом, совпадают в одних чертах и расходятся в других отношениях. По плану Го­варда обозначено всего четырнадцать зданий, кроме основного, а Кокс говорит о 25 камерах, из которых каждая помещается в от­дельном здании. Ho, может быть, в это число 25 камер вошли те, которые были расположены в основном здании. Непонятно, по­чему так мало число заключенных, которое указано Говардом,— 74 человека. Для нанесенного им на плане количества зданий это число арестантов слишком ничтожно. Кокс указал число арестан­тов в остроге при его посещении в 1778 году в количестве 800 че­ловек, т. e. больше чем в десять раз вышецифры, сообщенной Го­вардом. Возможно, что Говард указывал число заключенных в тюрьмах какого-нибудь одного двора московского острога. Кокс со своей стороны указывал, что в зданиях, расположенных на одном дворе, было 97 арестантов. Эти цифры не так сильно рас­ходятся.

Говард поместил в своем труде также план петербургского смирительного дома, который тоже не появлялся в русской пе­чати и который мы также здесь воспроизводим.

Двухэтажное здание смирительного дома находилось на Екате­рининском канале у русла Мойки. Говард назвал его простым, но изящным. B нем по фасаду несколько десятков окон. Находя­щиеся на задней стороне здания две галлереи поддерживались колоннами. B верхний этаж вела каменная лестница. B здании около 30 комнат, с площадью 33X23 фута. Окна — на высоте 6 футов от пола. B оконных рамах — форточки.

Говард называет это здание исправительным или прядильным домом. B противоположность Московскому дому заключения, Петербургский исправительный дом представлял собою единое и очень большое по своим размерам здание. Другая петербургская тюрьма, которую Говард называет пригородною, состояла, как и московский острог, из ряда небольших деревянных домов, в каж­дом из которых содержалось от 5—6 до 25 арестантов в канда­лах. При тюрьме была своя хлебопекарня. Вся тюрьма обнесена обычным для того времени высоким деревянным тыном. При тюрьме — свой особый двор для прогулок арестантов. Общее чис­ло заключенных было в день посещения до 80, и среди них, по словам Говарда, мальчики двенадцати — пятнадцати лет.

K тому же времени относится описание Коксом Бутырской тюрьмы. По его словам, она была предназначена для тюремного заключения солдат. Расположенная в двух милях от города, она стояла на ровном, открытом месте и была обнесена деревянной стеною, высотою в 25 футов. Посредине участка стоял деревянный дом, занимавший около 30 кв. футов. B здании была всего одна камера с 48 заключенными. Высота от пола до потолка была 15 футов. Вдоль стен шли в несколько рядов широкие нары для спанья. Кокс отмечал запрещение арестантам иметь постель, одеяло и даже солому. Днем им разрешалось гулять по двору, а на ночь их запирали в здании. Заболевших арестантов отправляли в военный госпиталь, за исключением осужденных на каторжные работы, которых лечил тюремный врач.

При посещении этой же тюрьмы в 1781 году Говардом она находилась уже в одной миле от приблизившегося к ней города. Она попрежнему была предназначена для арестантов военного звания, попрежнему состояла из одной камеры. Имеются различия в определении площади этой камеры Коксом и Говардом. Кокс определил эту площадь круглой цифрой в 30 кв. футов, а Говард дал точное указание — длина 29 и ширина 26 футов. Различие размеров камеры столь резко, что возможно только одно предпо­ложение: ко времени посещения Говарда было выстроено новое здание. Такое предположение подтверждается и различиями вы­соты от пола до потолка: у Кокса указано 15 футов, а у Говарда только около девяти. Кокс, так же как и Говард, говорил о нарах для спанья, но не упоминал, что эти нары шли в два яруса, как это отметил Говард. Оба автора указали на деревянную стену, окру­жавшую тюрьму. За палисадом Говард видел два или три зда­ния, в одном из которых помещались девять арестованных офице­ров. Они были в лучших условиях, так как им были предостав­лены кровати. Вместо 48 военных арестантов, найденных Коксом в этой тюрьме в 1778 году, Говард нашел их 130, скученными в тесноте. Свои общие впечатления он сформулировал в выводе о тяжелом состоянии этого острога, которое и приводило к разви­тию болезней. Он нашел на больничном дворе при военном госпи­тале 55 человек.

У Кокса мы находим описание и других мест заключения в разных городах на пути между Москвой и Петербургом. Так как эти описания — одни из самых первых по времени, к которому они относятся, то я воспроизведу их здесь более полно. Описания Коксом внешнего вида тюрем даны вместе с указанием некото­рых характерных черт внутреннего быта острога 1778—1779 гг. Они так между собой связаны, что я не буду их разделять.

Тюрьма, осмотренная Коксом в Новгороде, находилась в ста­рой башне кремлевской стены. Башня была окружена высокой стеной. B комнате нижнего этажа помещались восемь каторжни­ков. Сюда проникал свет лишь через маленькое оконце в дверях. Арестантов никогда не выпускали на воздух. Прочие арестанты, помещенные в верхнем этаже, имели на ногах деревянные колоды; волосы на голове и на бороде наполовину были обриты. Им были разрешены прогулки на тюремном дворе. Женщины сидели в осо­бой камере возле караульной.

B городе Твери при посещении Кокса строилась тюрьма по новому плану, по которому должны были быть выстроены замки и в некоторых других городах. Она должна была быть каменная, в два этажа, с размещением по отдельным камерам разных катего­рий арестантов и с разобщением мужчин от женщин. Впрочем, Кокс в осмотренных им тюрьмах всегда отмечал размещение жен­щин отдельно от мужчин.

Полное недоумение вызывает у нас короткое описание Говар­дом новой тюрьмы в Твери. Поскольку Кокс писал о постройке новой образцовой тюрьмы, еще не законченной в 1778 году, мож­но предположить, что Говард посетил именно эту отстроенную тюрьму. Такое предположение отчасти подтверждается словами Кокса и Говарда, называвшими эту тюрьму образцом для дру­гих. Ho Говард добавил: «Я надеюсь, что она не служит образ- цом для других тюрем». Камеры этой новой тюрьмы оказались в таком плохом состоянии, что, по словам Говарда, даже врач не решался заглянуть больше, чем в одну из этих камер.

B Кронштадте острог был за городом. B нем было несколько небольших камер с 10—20 человеками в каждой, общее же число> арестантов достигало 250.

B Петербурге Кокс осмотрел арестное помещение при нижнем суде. B одной из двух камер были помещены мужчины, а в дру­гой — женщины. B глаза посетителю бросились два мальчика лет по 14, привлеченные за то, что бежали со своими родными из де­ревни. У одного из них на шею была надета цепь с ошейником. Кокс сообщает совершенно невероятный вес шейной цепи с ошей­ником — 282 английских фунта.

Таких же мальчиков увидел Кокс в московской долговой тюрьме. Они сидели за долги их отцов. Один из мальчиков сидел вместо матери за долг ее умершего мужа, т. e. за своего отца. Здесь же автор видел женщину, содержавшуюся уже три месяца за неуплату долга в два рубля. Здание долговой тюрьмы камен­ное, в два этажа, находилось посередине города. Мужчины и жен­щины разделялись друг от друга только на ночь. Ha содержание им ничего не отпускалось, и они питались милостыней. Число их достигало 37 человек.

Долговую тюрьму в Москве описал и Говард, осмотревший ее через три года после Кокса. Она произвела на него самое отвра­тительное впечатление. Он даже выразился с резкостью, не при­сущей ему при описании других осмотренных им русских тюрем. B пяти комнатах он видел более ста, говоря его словами, «жалких существ, лежащих на полу, большинство из которых были полу­голыми», а отдельную комнату с шестью заключенными он на­звал одной из самых омерзительных, какие только пришлось ему когда-либо посещать.

Говард дал описание и других московских тюрем, не осмот­ренных Коксом. Одну из них он называет новой правительствен­ной тюрьмой. B большой комнате нижнего этажа этой тюрьмы он нашел 69 арестантов, в том числе 14 женщин. Bce они были задержаны за мелкие преступления, выглядели бледными, были грязны. B камере второго этажа он нашел восемь преступников в шейных цепях и прикованных цепью к бревну. Возможно, ЧТО OH видел здесь на заключенных так называемые «стулья» (см. при­ложенную фотографию со «стула», хранившуюся в музейных кол­лекциях Всесоюзного института юридических наук). B каждой камере стоял солдат с обнаженной шашкой.

B то время как Кокс ограничился лишь упоминанием о рабо­тах арестованных на огородах и о земляных работах при Екатери­нинской больнице, Говард осмотрел тюремную камеру позади Екатерининской больницы на дворе инвалидов. Здесь содержа­лось вместе 52 мужчины и 17 женщин. Они были все без оков, но спины их были отмечены черным крестом. Это указание на черный крест не встречалось нам в других описаниях. Должно быть, этот черный крест на одежде заключенных работного дома был предшественником «бубнового туза» на платье каторжан цар­ской каторги вплоть до XX века.

O содержании арестантов за счет частной благотворительно­сти говорит и Кокс, описывая московский острог. Осужденные получали на пропитание по одной копейке в день, а обвиняемые должны были прокармливать себя милостыней. Собранные деньги распределялись раз в неделю, и на каждого арестанта приходи­лось за неделю от. 5 до 50 коп., а в среднем 15 коп. Очевидно, в этот подсчет не вошла стоимость пожертвованных продуктов. Позднее мы увидим, как щедры были эти пожертвования в Моск­ве даже к концу первой четверти XIX века. Размеры подаяний продуктами и деньгами давали возможность арестантам в мос­ковских тюрьмах быть сытыми, и Кокс отметил, что «они не имели вида голодных людей». Ho впечатления Говарда были ча­сто противоположного характера. Располагая деньгами, арестан­ты покупали на тюремном дворе хлеб и сбитень.

Кокс отмечает на страницах своего описания виденные им кандалы и колодки. Так, например, он видел в московском остроге каторжан, скованных по-двое. Так же попарно скованными от­правляли в Сибирь, связывая ссыльных длинной веревкой. Видел Кокс и женщин, закованных в кандалы, но администрация объ­ясняла ему, что заковывание женщин практикуется редко, а на ви­новных в более тяжелых уголовных преступлениях надевают ко­лодки.

Указывал Кокс и на чрезвычайную медлительность следствия и суда: ему приходилось видеть в русских тюрьмах арестантов, дожидавшихся по три года решения судом их участи. Помощь больным арестантам была поставлена очень слабо, больные про­должали оставаться вместе с прочими заключенными, и только заразные переводились в Москву в специальный барак, построен­ный для арестантов во время чумы.

Кокс внимательно останавливался на тех случаях, когда он из­редка замечал занятие арестантов трудом. Тяжелый каторжный труд был предназначен для ссыльных в рудники Нерчинска. Пе­ред приездом Кокса в Москву отсюда была отправлена в Нер­чинск партия в 248 человек. B Нерчинск же поступало за год 1600—2000 человек. Холостые жили там в казармах, а женатые могли строить избы подле рудников. Ha содержание им закон определял полторы копейки в день и 70 фунтов ржаной муки в месяц. Стоимость же содержания арестанта для казны равня­лась 35 рублей в год.

Тяжелые условия труда в Нерчинске и тягости пути туда дали Коксу право сделать такой общий вывод, мало приятный для Ека­терины: «Если принять во внимание, сколько преступников уми­рает под кнутом, сколько их погибает от усталости во время про­должительного путешествия в Нерчинск и тяжелые условия жизни в рудниках, то окажется, что уголовные законы в России далеко не так гуманны, как утверждают некоторые писатели».

Bo внутренних губерниях и в осмотренных Коксом столичных и уездных тюрьмах работы производились арестантами далеко не везде и не всеми категориями заключенных. Работы были обяза­тельны для отправленных в смирительные дома. B Москве они производились при Екатерининской больнице. Кокс видел заклю­ченных на работе: одни рыли ров, другие снимали насыпь, третьи работали на огороде. Работы происходили с 7 часов утра до 12 и с одного часа дня до 8 часов вечера. B зимнее время работы состояли в разбивке камня, рубке дров и пр.

Из других городов, где производились работы заключенных, Кокс назвал Тверь, Вышний Волочек, Кронштадт и Шлиссель­бург. B первых двух городах работы были земляные.- B Вышнем

GDM

Фасад и тілан тюрьмы в Москве 1781 года. Из книги Д. Говарда «О тюрьмах», 1784 г.

Onuccuoc CLtaytW J&OCKQ*CAO&0 tysnpttCxcvLO за~лл и .

М. Церкечь

2, 4Laj>*cm*L дл.г, ссосржалия лрдв стражею W fOOAzasb и nd3ospioattstx*. а *едвкаоаннихо преступленш иИужоскисо пела.

'3 Л'олглатос 2. Нол паты, CAX содьтчеакгя 'ic2b CmpQzvtAol OS долглХь и tia3osafoaeAvst ust V*opjM%.

5 ft1wpL*et длх соЯсржакіх no&s ксраулс.п долезанлнхъ цріетитлсніа> ю апрссл.і/нннлУв л » na*asaruse и. ot c*u*y.

6. U*tjft /7epK*u. тсл.на^л дл.ѵ ipttmyrwuoeet лулквслаи «їм.

Z. СНхяшща для. преступАшц» PKxsunau

ЛМО/.

3. CccciTudax ггцорьлих dxusn JJyprou. длххужс — екаго псла.

Э. OeodSTu*ax т/оролш. для жекскаи поил. jLO. Отд.&лемяои гішнмоииГ доср. и Wxatrur для

для

хужоекаге пола.

uu кояьатли

JLL Отдаллпксш dcAtKurnou. 'doop*

лѵечскаго пола.

1%. fJjdjzuT ci;pt сг саролпш Ъх 04pty,'*st{HK*

План московского губернского замка для содержания под стражей преступников, построенного близ Бутырской заставы. Из архива М. Ф. Казакова, хранящегося в Государственном историческом

музее в Москве.

Волочке арестанты углубляли канал, соединявший реку Тверцу с Мстою. B Кронштадте заключенные чистили гавань, исправляли доки. Здесь арестанты получали халат из грубого сукна, сапоги, рукавицы и тулуп с шапкой. B Шлиссельбурге труд заключенных эксплоатировался частным предпринимателем фабрикантом Ли­маном на его ситценабивной фабрике/Кокс не говорил о зара­ботной плате арестантов на этой фабрике, ограничиваясь указа­ниями о выдаче таким рабочим одежды, еды и помещения.

Кокс отмечал отсутствие в осмотренных им русских тюрьмах эпидемий и, в частности, «тюремной лихорадки». Он объяснял это незначительной скученностью заключенных в тюрьмах, пре­доставлением им прогулок по тюремному двору, разрешением мыться в бане. Он указывал также на хорошее влияние кваса, который пили колодники как противоцынготное средство. Такое же значение он придавал и ржаному хлебу.

Bce описания тюрем, вышедшие из-под пера Кокса, не со­провождаются никакой оценкой виденного им, никакими критиче­скими замечаниями. Страницы книги носят чисто описательный характер, без общих выводов автора. Надо думать, что состояние русских тюрем не удивило иностранца. Ho некоторые факты, подчеркнутые Коксом в его брошюре, очевидно, остановили на себе его внимание. K числу таких фактов относятся указания Кокса на найденных им в долговой тюрьме детей, сидевших там за долги отцов, на двух крепостных мальчиков с тяжелой цепью на шее у одного из них, на тяжелые условия труда каторжных в Нерчинске и пр. Кокс был далек от критики, так как был далек и от цели даже скромной тюремной реформы.

Ho и одно простое, без всякой критики, описание осмотрен­ных Коксом тюрем имеет для нас интерес потому, что хотя бы отчасти знакомит нас с внешним видом и бытом тюрем начала последней четверти XVIII века. Мы видим, что не было и речи

0 каком-либо едином типе мест лишения свободы. Тюрьмы ока­зывались и в специальных тюремных зданиях, и в старинных башнях кремлевских стен, и при нижних судах, и при частной фабрике. He было какого-нибудь выработанного тюремного устава и тюремнрго режима. Отсутствовала тюремная администрация, и задача тюремного караула сводилась лишь к охране арестантов от побегов. Заботы о прокормлении арестантов большей частью лежали на них самих. Автор не считал тюрьмы переполненными, не отметил их грязи и антисанитарного состояния. Между тем все дошедшие до нас описания тюрем этого периода согласно от­мечают переполнение мест лишения свободы, крайнюю их вет­хость и грязь в них. Может быть, визиты знатных иностранцев

1 7 M.' Н. Герает не заставали врасплох места заключения обеих столиц и городов на пути между этими столицами.

Обратимся теперь к этим описаниям, давая их в хронологи­ческом порядке. Первое имеющееся в моей коллекции материалов описание тюрьмы относится к 1775 году к каторжной тюрьме в Рогервике (бухта в Финском заливе). Оно было сделано оче­видцем — караульным офицером Болотовым. Я приводил выше яркое свидетельство этого очевидца о неравенстве положения в каторжной тюрьме Рогервика арестантов разного сословия: со­стоятельных и неимущих. Болотов оставил нам в своих воспоми­наниях строки, посвященные описанию рогервикского острога.

Огромная стена из толстых бревен окружала участок земли, посредине которого стояло здание тюрьмы. Автор называет его «привеликим и огромным». Внутри этого здания находились аре­стантские помещения, названные Болотовым «казармами и свет­лицами». Очевидно, казармами названы камеры общего заклю­чения, а светлицами — одиночные камеры. По словам автора, эти помещения «были набиты полно злодеями» в количестве до 1000 человек. Автор указывал, что арестанты размещались внутри зда­ния на нарах, расположенных в два яруса. Ho наибольшее коли­чество заключенных размещалось на койках, привешанных к по­толку. Нигде в другом месте я не встречал таких указаний на подвесные койки. Более состоятельные, как мы указывали выше, пользовались здесь преимуществами, имея особые «отгородки или коморочки». Bce арестанты были закованы в кандалы, а многие имели даже «двойные» и «тройные железа» для безопасности, чтобы не могли уйти с работы. Припоминая уже ранее приведен­ное нами замечание Болотова об освобождении от каторжных работ состоятельных арестантов, надо думать, что они были осво­бождены по крайней мере от «двойных» и «тройных желез». Более всего поразило Болотова обилие в остроге вшей, которым он по­свящает в своей книге целых два столбца текста. Производя ежедневную перекличку арестантов, он сам обовшивел. Для предохранения себя от вшей, дождем сыпавшихся с подвешенных к потолку коек, Болотову пришлось надевать на голову шляпу с широкими полями и облекаться в плащ 7

Особенностью Рогервикской каторжной тюрьмы является уст­ройство ее в одном огромном здании. Если и были в то время тюрьмы, рассчитанные также почти на 1000 человек (Кокс на­шел в московском остроге 800 человек), то они устраивались не в одном здании, а в очень большом количестве отдельных строе­ний, рассчитанных каждое на несколько десятков человек.

Воспоминания Болотова о каторжной тюрьме в Рогервике стоят совсем обособленно: тюрьма была совсем особенной, пред­назначенной для осужденных на каторжные работы, и место ее нахождения было особенное — на морском берегу, и численность ее населения была наредкость большая.

Большой интерес представляет для нас документ, относящийся к 1767 году. Этот документ на двенадцать лет моложе описания Болотова. Это указ Сената от 24 декабря 1767 г. Поводом к его изданию послужило сообщение генерал-прокурора Вяземского о результатах ревизии розыскной экспедиции, проведенной им в Москве, где он осматривал помещение для колодников -и для военного караула. Сообщение генерал-прокурора с описанием мест заключения открывает собой длинный ряд таких же описаний с указанием всегда одного и того же, из рук вон плохого состоя­ния тюрем. B этом ряду сообщений различие их состоит лишь в том, что они исходят от разных официальных лиц, относятся к разным годам XVIII века и к разным тюрьмам внутренних губерний России.

B своем сообщении Сенату генерал-прокурор писал: «казармы ветхи и на них крыша так худа, что опасно, дабы людей не при­давило; в некоторых казармах привеликая теснота, а напротив того есть тут нарочно построенные от Магистрата три казармы, и в них только сидят 19 колодников. До трехсот человек колодни­ков, приговоренных к ссылке, задерживаются за неимением кон­воя. Подаяние колодникам не выдается, а зачисляется в кормовую дачу. Продажа хлеба отдана одному лицу, и тот дает за 2 коп. не трц с половиной фунта хлеба, а только два. Караульные сол­даты— до 140 человек не имеют места, где отдохнуть» [147].

Одновременно московский прокурор сообщал, что колодники претерпевают «крайний недостаток в пище», а тюрьмы перепол­нены приговоренными к ссылке. Сенат дал указания размещать в московском остроге по три человека на квадратную сажень, а в магистрацких казармах не меньше трех человек на квадратную сажень. Вместе с тем было приказано подготовить в Коломне острог на 400 человек «ссылочных» и караула. Было повелено допускать свободно продажу хлеба в остроге, не зачитывать по­данных денег в кормовые (по 1 коп. в день). B случае, если кор­мовых денег вместе с поданными в виде милостыни окажется на день более трех копеек, зачитывать излишек на приобретение одежды для арестантов.

Итак, одни тюрьмы Москвы оказывались переполненными, а другие (магистрацкие казармы для арестантов) почти пустую­щими. Число ссыльных, подлежащих отправке на место назначе­ния, исчислялось сотнями. «Скромное» выражение прокурора «о крайнем недостатке пищи» для арестантов следует понимать как их голодание. Ha глазах тюремного начальства монопольный про­давец хлеба брал за хлеб почти в два раза дороже, чем следовало бы. Тюремное здание оказалось настолько ветхим, что грозило обрушиться и придавить колодников.

Сенат предписал исправить эти недостатки и установил раз­меры жилой площади для арестантов. Ha этих размерах стоит остановиться. Они определены неодинаково для острога в Мо­скве и для тюрьмы магистрата. Ho те и другие размеры пока­зывают, в какой тесноте, в каком переполнении проживали за­ключенные арестанты, если было предписано помещать в остроге на каждую квадратную сажень по три человека, а в тюрьме ма­гистрата — не менее трех на такой же площади. Размеры жил­площади для арестанта в остроге составляли ровно столько, сколько отводилось для могилы, а в тюрьме магистрата можно было помещать сколько угодно заключенных, так как была уста­новлена лишь наименьшая норма в три человека на квадратную сажень. Это оригинальное предписание Сената было вызвано на­личием большой свободной площади в тюрьме магистрата, Сенат предпочел другую крайность — переполнение вместо пустоты.

Такое состояние московских тюрем оказалось значительно хуже через десять лет — при посещении Кокса и через двенадцать лет — при осмотре Говарда. Отсутствие в уже известных нам описаниях обоих англичан каких-либо указаний на переполнение тюрем вызывает удивление. Именно переполнение тюрем и ветхое их состояние подчеркивалось во всех известных нам материалах второй половины XVIII века. B частности, особая нужда в рас­ширении тюремных помещений возникла в Москве в 1774 году в связи с процессом участников восстания Пугачева.

B указанном году (28 октября) у Екатерины испрашивалось разрешение открыть новую тюрьму в здании «Рязанского по­дворья» 7 При этом указывалось, что часть привлеченных по делу Пугачева размещена на Монетном дворе в специально «по­наделанных для них номерах». Номерами в то время назывались небольшие одиночные камеры. Мы уже знаем, что на этом же Монетном дворе, в такой же камере содержался в кандалах при­кованный к стене Пугачев.

Ходатайство о предоставлении для тюрьмы здания «Рязан­ского подворья» (здесь останавливался рязанский архиерей при его приездах в Москву) мотивировалось не только недостатком помещения для арестованных, но и близостью подворья от места нахождения следственной комиссии и удобством устраивать здесь очные ставки. Само же подворье, в котором почти никто не про­живал, представляло собой каменное здание, обнесенное кирпич­ною стеною, с железными воротами и с железными решетками. Екатерина разрешила временное занятие «Рязанского подворья» под тюрьму. Ho через два года, в 1776 году, тайная экспедиция просила предоставить ей подворье навсегда. Она указывала на полную ветхость ее тюрьмы в Преображенском и на неудобства, связанные с дальностью расстояния Преображенского от Мо­сквы. Эта просьба Екатериной также была удовлетворена. Вслед за этим тайная экспедиция получила 3000 руб. на ремонт по­дворья, превращенного в тюрьму.

Таким образом, временная тюрьма в «Рязанском подворье» превратилась в постоянную, находившуюся в распоряжении тай­ной экспедиции. Неизвестно, насколько долго были отведены под тюрьму помещения на Монетном дворе, занятые для арестован­ных по процессу Пугачева.

K 80-м годам XVIII столетия относится чрезвычайно яркое описание тюрем в губернском городе Тамбове. Описание при­обретает для нас еще большее значение потому, что автором его является знаменитый поэт Державин. Назначенный губернато­ром в Тамбовскую губернию в конце 1785 года, он вскоре после своего назначения писал Гудовичу о своих впечатлениях при ознакомлении с тюрьмой в Тамбове. Осмотр был сделан Держа? виным всего через четыре года после посещения Говардом петер­бургских и московских тюрем. Результат осмотра губернской тюрьмы Державиным очень резко расходится с описанием Го­вардом столичных мест заключения. Стоит привести выдержку из письма Державина: «При обозрении моем губернских тюрем в ужас меня привело гибельное состояние сих несчастных (т. e. колодников). He только в кроткое и человеколюбивое нынешнее, но и в самое жестокое правление, кажется, могла ли бы когда приуготовляться казнь, равная их содержанию, за их преступле­ния, выведенная из законов наших. Более 150 человек, а бывает, как сказывают, нередко и по 200, повержены и заперты, без раз? личия вин, пола и состояния, в смердящие и опустившиеся в землю, без света, без печей, избы или, лучше сказать, скверные хлевы. Нары, подмощенные от потолка не более zU расстоянием, помещают.сие число узников. Следовательно, согревает их одна только теснота, а освещает между собой одно.^дзадне^^^д^ц

норы едва видны их полумертвые лица и высунутые головы, произ­носящие жалобный стон,сопровождаемый звуком оковицепей»[148].

Это — жуткая картина. Губернская тюрьма оказывалась без света, без воздуха, без печей. Отмеченного Коксом разделения арестантов по полу не было, и арестованные мужчины и женщины лежали в темноте на общих нарах под потолком. Темнота была такова, что приходилось пользоваться не зрением, а осязанием. Державин нашел наиболее подходящим названием для тюрьмы слово «хлев».

Державин считает, что такая тюрьма является настоящей казнью, отмененной за общие преступления. Она является не только казнью, но и жестокой казнью. Этим самым Державин подчеркивал, что слова правительства о человеколюбии расхо­дятся с его практикой.

Описание губернских тюрем Державиным совпадает с описа­ниями уездных тюрем Черниговской губернии в 1797 году. Авто­рами этих описаний были городничие, т. e. люди, которые по своему служебному положению не могли себе позволить сильных выражений, употребленных губернатором Державиным, и делали они свои описания в официальных донесениях начальству, а не в частном письме. Поэтому их описания не красочны. Ho сооб­щаемые ими факты сами за себя говорят и сами по себе очень красноречивы. Для примера приведем описание острога из со­общения Городецкого, городничего Полтавской губернии.

«В остроге число арестантов так увеличилось, что в помеще­нии длиною в две сажени и один с половиною аршин и шириною четыре сажени, при наличии печи, занимающей четверть всего помещения, бывает столь воздух ядовит и вреден, что люди немалым числом впадают в болезни». Городничий добавлял, что воздух «ядовит и вреден», несмотря на открытые настежь двери в течение всего дня и на вынутые оконные рамы. Городничий был вынужден разрешить оставаться арестантам на тюремном дворе вплоть до настѵпления ночи.

B том же 1797 году городничий города Конотопа сообщал о переполнении арестантских помещений и о развитии заболеваний вследствие «нечистот». Речь шла, попросту говоря, об арестант­ских испражнениях вокруг того присутственного места, при ко­тором арестанты находились, — одно прохождение мимо этого зда­ния посторонних лиц представлялось неудобным вследствие вони.

B 1798 году городничий города Прилуки доносил о тюрьме своего города. B арестантском помещении при городничестве на-

ХОДИЛОСЬ OT 30 до 60 человек. Здесь больные не отделены OT здоровых. Говоря словами городничего, сюда «часто вторгается болезнь», и люди нередко умирали.

Такое состояние мест заключения в Черниговской губернии выдвинуло вопрос об устройстве новых зданий для тюрем. Было выработано два типа таких зданий. Один тип для больших го­родов и другой — для 14 малых. Только смета 1800 года попреж- нему предусматривала расход на бревенчатую стену вокруг ост­рога. Лишь фундаменты под тюреМными зданиями предусматри­вались кирпичные. Ho произошла ббычная история: денег не оказалось. Только в самом Чернигове построили в ограде два деревянных здания на кирпичном фундаменте и одно двухэтажное каменное.

Повторное ходатайство о тюремном строительстве привело к утверждению 20 апреля 1803 г. Александром I предположений малороссийского губернатора князя Куракина о постройке остро­гов и о разделении арестантов на три группы.

B первую группу арестантов были включены смертоубийцы, святотатцы, изменники, разбойники, фальшивомонетчики.

Bo вторую группу вошли воры, мошенники, половые пре­ступники.

B третью группу были отнесены задержанные за долги и пр.

Различался режим, предположенный для каждой группы. Аре­станты первой группы должны были содержаться в кандалах и в здании с решетками на окнах. Заключенные второй группы должны были помещаться в зданиях без решеток на окнах, а вме­сто кандалов иметь на себе колодки. Для третьей группы арестантов должны были быть отведены помещения прч городничестве. Что касается женщин, то для них должно было быть выделено отдельное небольшое помещение при каждой группе. Заключенные в административном порядке, без суда, должны были быть содержимы при полиции и на съезжих дворах.

Планы этого губернатора были утверждены царем и разо­сланы по местам. По этим планам ограды должны были быть каменные.

Ho от слов до дела было очень далеко. B 1806 году была за­кончена постройка кирпичной ограды вокруг острога в Чернигове с употреблением на нее миллиона кирпичей на сумму в 16 000 руб. Вероятно, это подорвало средства на тюремное строительство. Только в 1809 году была закончена постройка острогов в Глухове и Нежине.

Акт приемки от подрядчиков тюрьмы, высТроенной в Глухозе, знакомит нас с внешним и внутренним видом острога, . . **«

Вновь отстроенный острог в Глухове был обнесен каменною оградою, длиною вокруг всего участка 37 пог. сажен 1 аршин, 6 вершков, высотою от цоколя 7 аршин, а с цоколем 8 аршин. У ворот стены было построено каменное здание для караула. Вся ограда была оштукатурена и побелена. Вделанные в стене ворота были полукруглые, деревянные. B каменном здании при воротах, где помещалась караульня, была устроена также тюремная кладо­вая. Двери, рамы и окна в этом здании были окрашены черной краской.

Внутри участка за каменной стеною находились три деревян­ных корпуса на каменном фундаменте. B первом корпусе на­право — три комнаты и сени с двумя окошками, окрашенными черной краской, по четыре стекла каждое. Дверей в корпусе всего четыре, две печи зеленого изразца; полы везде досчатые. B каж­дой камере было по два окошка серой окраски с восемью стек­лами, по две лавки, а для спанья нары. B средней комнате против входа — одно окно с восемью стеклами. Двери снаружи и внутри всех комнат были выбелены с клеем, а крыша здания была окра­шена красной краской. Окна в этом здании были за железными решетками.

Второй корпус с левой стороны от ворот был такой же, как и первый, но его окна не были снабжены решетками.

Против ворот помещался третий корпус с шестью деревян­ными колоннами, побеленными масляной краской. Здесь помеща­лись кухня в два окна, баня в одно окно, нужник на два места и две камеры с одним окном в каждой. Вокруг острога снаружи было устроено шесть будок для охраны.

По этому акту о приемке острога в Глухове, казалось, все об­стоит благополучно в смысле прочности зданий, но в действи­тельности оказалось совсем не так. Воровство и мошенничество подрядчика привели к тому, что строения быстро пришли в не­годность, столь обычную для тюрем. B 20-х годах был составлен новый план о сносе этих строений и о замене их одним двух­этажным зданием. Это и было осуществлено впоследствии.

Описанное здание тюрьмы было построено, как указано выше, по планам, утвержденным царем в 1803 году. Это были первые годы «либерализма» Александра I. Это сказалось и на тюрем­ной архитектуре. Были оставлены железные решетки на окнах острога только в том здании, которое предназначалось для аре­стантов, задержанных за более серьезные преступления. Ho с этим «либерализмом» уживались кандалы, предназначавшиеся для всех арестантов первой группы, и колодки для заключенных вто­рой группы. Размещение арестант©э проиаводилось по тяжести ррестуялеиия-. . . . . .* ,. .; > .• .-.> • * ■■■• ,-✓••■•

B то время как в Черниговской губернии тюремное строи­тельство подвигалось туго, в Москве, куда заглядывали и ино­странцы, уже была закончена постройка губернского замка. Ero строителем был великий русский зодчий Матвей Федорович Ка­заков. Создав ряд дворцов, правительственных зданий, поме­щичьих усадеб, больниц, он явился архитектором и московского тюремного замка.

B Государственном историческом музее хранятся собрания планов и чертежей этого архитектора. B альбоме 5-го собрания чертежей Казакова имеется план под таким названием: «План московского губернского замка для содержания под стражей и преступников, построенного близ Бутырской заставы в 1800 г.». Под планом, а именно под объяснениями к нему, стоит такая подпись: «Оный замок для содержания под стражею проектиро­вал и строил архитектор Матвей Казаков». Я воспроизвожу здесь фотографию как с плана, так и с описания плана.

Из плана и описания к нему видно, что замок был обнесен кирпичными стенами с четырьмя башнями на углах. Тюремное здание представляет собой крест с церковью в центре. Ha плане заметно безусловное влияние екатерининского проекта тюремного устава. Влияние сказалось даже и на терминологии: в описании плана мы встречаем такие, например, термины, как «комната кни- годержателя». B самом названии замка встречается противопо­ставление терминов «преступник» и «содержание под стражей» (у Екатерины — «подстражные», т. e. подследственные). Прове­дено разделение арестантов по полу, выделены особые камеры для следственных, для осужденных и для приговоренных к ссылке. He забыты и обвиняемые из дворян, которые не смешаны с остальной массой заключенных.

^ля выявления общего распорядка жизни в тюрьме конца XVIII века очень помогла бы тюремная инструкция, т. e. поло­жение о правилах и обязанностях чинов тюремной администра­ции. Ho такой инструкции, которая относилась бы ко всем ме­стам заключения империи, во второй половине XVIII столетия не существовало. Нам известно содержание наиболее ранней та­кой инструкции от 1799 года. Она относится к петербургской тюрьме и предназначена для офицера военного караула при этой тюрьме. Для того времени она довольно подробно регламенти­рует разные стороны тюремного быта. B противоположность бо­лее поздним правилам внутреннего распорядка в местах заклю­чения начала XIX столетия, она еще ничего не говорит ни о за­нятиях заключенных работами, ни о церковной службе в тюрьме, ни о правилах гигиены, ни о лечении арестантов. Тем не менее фна'ДОЛал^ йоиытку определить специальными правилами уоло- вия содержания арестантов в тюрьме Петербурга. B этом — ее интерес и значение. При оценкё же ее следует помнить, что она была одной из первых попыток регламентации распорядка в тюрьме^

B инструкции 1799 года имеется только 13 статей. Содержа­ние этих статей оказало влияние на более поздние инструкции.

Говоря о порядке приема новых арестантов, рассматриваемые нами правила различают две группы арестантов. B одну из них входят так называемые секретные арестанты, а в другую — все гірочие. При доставлении в тюрьму секретных арестантов офицер не стеснен правилом требовать соответствующий письменный приказ, в этом случае он может ограничиться и словесным при­казом. Первая статья предписывает ему принимать таких арестан­тов «глубокой ночью», добавляя, что офицеру не должно быть дела ни до имени, ни до преступления секретного арестанта. Та­ким образом, уже в то время устанавливалась в тюрьме власть тех органов, которым была поручена внесудебная расправа по делам особой важности. Прочих арестантов офицер принимает лишь по письменным приказам.

Если арестант прислан без объяснения причин его задержа­ния, то офицер обязан через 24 часа рапортовать об этом гу­бернскому прокурору. Для того времени такая гарантия личной свободы была совсем необычной, но нет никакого сомнения, что означенное требование не имело практического значения. Оно врезывалось клином во всю государственную систему, в условия общего положения российского подданного. Вот почему в других частных инструкциях начала XIX века эта гарантия позабыта и о 24 часах для возможного задержания без объяснения причин уже нет и помину.

Следуя проекту Екатерины о содержании в тюрьмах, инструк­ция 1799 года требует размещения арестантов в камерах по пре­ступлениям, а именно, выделения в особую камеру убийц и раз­бойников, в другую камеру — воров и мошенников, в третью — подследственных, в четвертую — задержанных за неуплату дол­гов, в пятую — «женщин и девок за воровство и непристойного жития», в шестую — женщин, задержанных за долги и по мало­важным делам. При этом предписывается подсудимых, задер­жанных по одному и тому же делу, помещать «в разные покои».

C точки зрения тюремного распорядка указанное размещение арестантов являлось бы несомненным улучшением тюремного дела, но и оно даже в петербургской тюрьме было трудно осуще­ствимо ввиду недостатка помещений.

Разумеется, оставалось в силе выделение в особые камеры лиц НривилегированнОгО сОсловдя. ЭTQ еще бфлёе затрудняло ИСйОЛ* нение требования размещать арестантов по преступлениям. Об отношении тюремного начальства к привилегированным аре­стантам имеется в инструкции одна маленькая, но очень харак­терная оговорочка: предписывается не давать арестантам ножей и добавляется — не давать их «даже чиновным арестантам». Эта оговорка характерна потому, что говорит очень ясно об особом положении «чиновных арестантов»: приходилось специально огова­ривать, что запрещение выдавать ножи распространяется и на них.

Было еще одно нововведение, но, должно быть, к удоволь­ствию арестантов и их посетителей, оно также осталось только на бумаге. По крайней мере, через двадцать лет губернский про- курор отмечал полное отсутствие правил о посещении арестантов их роднымиУИнструкция 1799 года допускала свидание с аре­стантами лишь в особой комнате в присутствии офицера и запре­щала одновременное свидание многих лиц сразу. Повидимому, впервые предписывалось офицеру наблюдать, чтобы при свида­ниях не было «потайных разговоров»./

Если запрещались потайные разговоры, то принимались меры и для ограничения возможности письменных сношений тюрьмы C волей. Ho это запрещение выдавать арестантам письменные при­надлежности русская тюрьма усвоила уже задолго перед этим и проводила его очень строго для «государственных преступни­ков» и для заточенных в монастыри. Распространение этого пра­вила на общеуголовные тюрьмы не было новостью для заключен­ных. Устанавливался просмотр всего написанного арестантами с разрешения начальства.

Начальство же было немногочисленно. Оно состояло из офи­цера и так называемого гражданского пристава. Главенствующая роль принадлежала первому, ио точного разграничения обязан­ностей этих двух лиц тюремной администрации не было прове­дено. Ha обязанности гражданского пристава лежало наблюдение за чистотой и перемещение арестантов в больницу, но по указа­нию офицера.

B некоторых случаях требовалось присутствие обоих назван­ных чинов администрации. Так производилась утренняя и ве­черняя перекличка арестантов. B присутствии их обоих произво­дилось распределение между арестантами подаяний, поступивших в тюрьму, при этом также впервые рекомендовалось просматри­вать подаяние, наблюдая, чтобы в продуктах не были спрятаны запрещенные предметы, оружие и переписка.

Неразграниченность в некоторых отношениях правомочий офицера и гражданского пристава сказывается в девятой статье, обязывающей офицера рапортовать ежедневно о состоянии тюрь­мы, о Числе арестантов и о прЬ^сшеСтвиях в месте з^точения*

To же самое обязан был проделывать и гражданский пристав, с той только разницей, что он посылал свои рапорты губернскому прокурору, а офицер — военному губернатору. Этим, как видно, было положено начало статистического учета тюремного населе­ния петербургской тюрьмы. K инструкции была приложена даже форма таких ежедневных утренних и вечерних рапортов, но мне не попались рапорты с цифрами заключенных ранее 1802 года.

Инструкция повторяла правило, введенное еще Екатериною в 1775 году, о посещении прокурором раз в неделю мест заклю­чения. При таких посещениях офицер и гражданский пристав со­провождали его по тюрьме.

Состоявший при тюрьме офицер не был ее постоянным на­чальником, а лишь на то время, которое он проводил в ней, отбывая свое дежурство. Ero заместитель приступал к несению своих обязанностей, приняв от своего предшественника по ре­естру все имущество и весь наличный состав заключенных. Эта смена офицеров при наличии одного и того же гражданского пристава вносила путаницу в дело управления тюрьмы. C одной стороны, офицеру принадлежало более прав, чем приставу, а с другой — этот последний имел преимущества как постоянный на­чальник тюрьмы. Споры о правах власти каждого и об обязан­ностях каждого не замедлили разгореться в петербургской тюрьме, и высшему начальству пришлось разрешать возникшие пререка­ния.

B распоряжении караульного офицера было какое-то количе­ство солдат. Часть из них расставлялась внутри тюрьмы. Они обязаны были наблюдать за недопущением общения между со­бою арестантов из разных камер и вообще за тюремным поряд­ком. Инструкция не забывала напомнить, что эти караульные солдаты не должны в тюрьме играть на инструментах и распе­вать песни.

Таково содержание инструкции в ее наиболее существенных чертах. Она была попыткой установления внешнего порядка петербургской тюрьмы. Факт издания через двадцать лет для той же тюрьмы новой инструкции показывает, что она не полу­чила практического значения или сохраняла его только некоторое время. Правильнее предположить, что она не имела значения вследствие общего положения тюремного дела, отсутствия надле­жащего помещения и соответствующего тюремного персонала [149].

«^Другими словами, по существу инструкция была не действенна и достигала в той или иной степени лишь внешнего эффекта^