§ 4. Правонарушения, посягающие на устои православной церкви и христианскую мораль

В обычном праве донских казаков отдельную группу состав­ляли правонарушения, посягающие на общественные отношения в области православной церкви и христианской морали, и они не квалифицировались по церковному праву, не учитывавшему спец­ифику «казачьего присуда».

Вероотступничество, именовавшееся также «охреянством» или «охристианством» (апостасия), выражалось в отказе от пра­вославной веры и принятии другой религии, преимущественно магометанской, что являлось следствием нахождения в плену, применения уговоров, побоев и пыток, избежать этого, получить свободу можно было, приняв ислам. Предатели православия на Дону наказывались смертной казнью, например, в 1696 году, когда в Черкасске на глазах у Петра I казнили захваченных в плен «азов­ских охреян», причем тела усопших не отпевали и не хоронили на погостах, но могли и помиловать, когда лицо совершало право­нарушение «ввиду непреодолимых обстоятельств». В этом случае приговаривали к церковному покаянию.

Раскол, в православии именуемый схизмой, заключался в пе­реходе православных к старообрядчеству или следовании ереси,

нарушающей каноническое единство церкви. Это правонаруше­ние появилось в Войске Донском во второй половине XVII века и было вызвано переселением старообрядцев, которые проповедью и убеждениями переманивали донских казаков с лоно правосла­вия.

Зачинщиков церковного раскола (схизматиков) по приго­вору Войскового круга вешали за шею или ноги на веревке, при­вязанной за кольцо поставленного на базарной площади огром­ного якоря, или «сажали в реку», а иных наказывали телесно в казачьем круге. Однако известны случаи публичного сжигания правонарушителей, например, в 1676 году по войсковому приго­вору раскольничьего попа Савелия и одного из адептов-еретиков, в буйстве зарезавшего трех казаков и одну женщину^[248]; а также высылки зачинщиков в Москву, например, сподвижников Кузь­мы Косого. Скиты старообрядцев уничтожались, а поселения, где пособничали расколу, лишались юрта: в 1677 году пустынь, размещавшаяся в Нижне-Чирском юрте, Усть-Медведицкий скит и несколько медведицких городков^[249], при этом «черного попа» Иова сожгли^[250].

Войсковой атаман Фрол Минаев 04.05.1688 направил в Астра­хань «отписку» (войсковую грамоту) воеводе Тимофею Опухину, отметив, «что вверх по Дону послан развод, который должен был провести дознание среди богохульников и раскольников, “завод­чиков казнить смертию, чтоб впредь такова дела не было”». Двумя царскими грамотами от 03.07.1688 и от 02.08.1688, направленными на Дон через Царицынского воеводу и стольника Илью Дмитриева

и толмача Государственного посольского приказа Ивана Никити­на, предписывалось атаманам и казакам вместе с калмыцким тай- шей Чагань Батырем и его улусными людьми идти на реку Медве­дицу. Идя сообща, требовалось «чинить над ними промысел, взяв воров и раскольников, и их единомышленников, собравшихся из донских городков, а именно из Паншина и Кагалина, теперь си­дящих на реке Медведице, и собирающихся идти на реку Куму, а оттуда для воровства под Царицын и Черкасский городок и на Волгу».

Проживавшие в верховых городках Дона раскольники сово­купно с «воровскими казаками» стали нападать на близлежащие поселения, например, на Сиротин, одновременно осуществляя пропаганду среди верных присяге донцов. Кузьма Косой ратовал на Медведице, старец Перфилей и беглец Демьян Артемьев непо­средственно в Медведицком, а поп Самойла в Черкасске. 07.08.1688 вверх по Дону и по запольным речкам было направленно поход­ное войско, казаки которого привезли в Главное войско «сказки станиц от казаков, обещавших служить государю верно и с Вой­ском Донским быть в соединении, раскольников не молчать, и в том во всем целовали крест».

Раскольничьи попы Досифей, Пафнутий и Феодосий с едино­мышленниками еще в конце апреля ушли в степь на Куму, а дру­гие «воры» в количестве до 500 человек во главе с Кузьмой Косым двинулись вверх по руслу Медведицы под Тамбов и Козлов, постро­ив там укрепление. Походное войско во главе с атаманом Осипом Михайловым осадило раскольников, а затем вступило с ними в бой. Оставшиеся же в Войске Донском в верховых городках и по заполь­ным рекам раскольники были усмирены, отказавшись от ереси, подвергнуты наказанию, а «непослушных» казнили смертью. Дру­гие «пущие заводчики у тех воров»: атаман Ивашко Заяц, Сенька Топилин, Сенька Колодин, Сенька Роспопа, Сидорко Провоторов, Васька Коновалов, Максимко Мельник и иные - не были казнены, но под надежной охраной жили «за поруками до войскового съезда».

14.08.1689 казачество организовало разгром очередного рас­кольничьего поселения, их духовные предводители сбежали на Куму, некоторые атаманы были пойманы и переданы на поруки до созыва Войскового круга: Илья Зерщиков (в Черкесском), Иваш­ко Крапов сын Терской и Ясаулов Левка Епифановский (в Цим- лянском)^[251].

В XVIII столетии староверов на Дону преследователи от слу­чая к случаю, обычно по требованию российского правительства, и во второй половине XVIII века на реке Сал даже была установ­лена застава, задерживавшая «беглецов на Куму», но во второй половине 60-х годов ее упразднили «из-за недостатка лошадей»^[253]. В Войсковую канцелярию 25.05.1765 прислали требование строго наказывать за «переход в раскольничью веру»^[254], на основе которо­го пойманных старообрядцев за их «безумное суеверие и упрям­ство» приговаривали к лишению свободы, «за возмущение казаков к переходу в раскол» били плетьми, клир «увещевали к раскаянью, не сговорных» высылали за пределы Войска Донского, например, в 1767 году попа Ярыжен ской станицы Алексея - на три года в Острогожский монастырь. Могли также предварительно лишить сана, как в том же году произошло с дьяконом Власом Федотовым, признанным «явным богохулителем и мерзким суеверцем», после лишения сана его передали в Воронежскую губернскую канцеля­рию. Найденные при этих лицах «волшебные тетрадки» подвер­глись сожжению.

В проблеме распространения раскола на Дону особняком стоит дело Евлампия Кательникова, основавшего в крае секту «духоносцев», за что в 1805 году был лишен чина. В 1807 году около сотни духоборов были высланы на Северо-Запад империи, причем детей у них отняли и передали в гарнизонные школы и монастыри, а через три года «за побег к раскольникам» лишен сана священник Нагавской станицы Авраамий Феоктистов^[255]. В 1815 году Евлампий Кательников выслужил свой чин, но че­рез два года за «публичное порицание священников в церкви и ерись» по суду в течение четырех лет он отбывал наказание в виде лишения свободы в тюрьме Новочеркасска, а с 1825 года на­ходился за пределами Донского края в юрисдикции общероссий­ского правосудия^[256].

Кроме того, отдельно от раскола в обычном праве донских казаков выделялось пособничество сектантам, заключавшееся в предоставлении им крова, снабжении продуктами питания и ины­ми необходимыми для жизнедеятельности вещами, а также в вы­даче замуж за сектантов девиц и казачьих вдов. Наказаниями за совершение данного преступления являлись арест, битье плетями, лишение свободы, при этом городки, в которых пособничали сек­тантам, лишались юртового довольствия.

Богохульство заключалось в публично произносимых оскор­бительных речах, а также иных действиях в отношении православ­ных святынь, например, во множественном публичном упомина­нии Бога «в суе», то есть без какой-либо надобности, что нарушало третью христианскую заповедь: «Не произноси имени Господа Бога твоего напрасно». Причем совершение данных действий в состоянии алкогольного опьянения, по невежеству или без злого умысла не освобождало от ответственности и не смягчало вину. Санкциями за богохульство являлись арест, битье плетями или со­держание в остроге.

Несоблюдение постов однозначно относилось к «станичной юрисдикции» и заключалось в нарушении церковного календаря,

определяющего гастрономическое поведение христиан, например, Святое Писание требует соблюдать в течение года четыре боль­ших поста и ограничивать себя в еде по средам и пятницам. Это нарушение, когда оно носило злостный характер (еретический или атеистический), не поддававшийся перевоспитанию, наказы­валось вождением по станице на веревке, плетями, внеочередной службой, «битьем и грабежом» (позор и штраф) или только «гра­бежом», хотя в редких случаях допускались щадящие взыскания. Впрочем, наибольшее распространение до 70-х годов XIX века имело битье палками, плетями или сечение розгами на полных станичных или хуторских сборах^[257]. К середине XIX века наказа­ние за раскол носило характер церковной епитимии, имеющей ха­рактер церковного покаяния.

Непослушание детей родителям нарушало пятую христиан­скую заповедь: «Почитай отца своего и мать свою, чтобы тебе хо­рошо было, и чтобы ты долго прожил на земле»; причем в случае отсутствия (смерти) родителей, их место занимали опекуны, по­печители.

Превосходящей формой неуважения являлось оскорбление родителей детьми, которое могло проявляться не только устно (бранные слова, обзывания), но и в поступках (невнимание, гру­бость, побои), и вмешательство общественности в такие дела было неизбежно. Непосредственно заключалось это правонарушение в

унизительных высказываниях или действиях по отношению к отцу или матери, или к замещавшим их лицам как результат своенра­вия и неуважения к старшим. Неповиновение детей родителям и оскорбление их относились к компетенции станичного суда, руко­водствовавшегося казачьими обычаями, которые предписывали примирение родственников, порицание детей, и после 1870 года их могли наказать арестом на 3-7 суток или денежным штрафом в размере 1-3 рублей^[259]. Однако прежде этого виновные публично посрамлялись и подвергались телесному наказанию.

Покушение на самоубийство, совершавшееся обычно пу­тем повешения или зарезания, заключалось в приготовлении к преднамеренным действиям, направленным на добровольное самостоятельное лишение жизни или их совершение, не при­ведшее к наступлению смерти. С религиозной точки зрения самоубийство считалось преступным, так как оно являлось по­пыткой вмешательства в божественный промысел и нарушало таинство появления жизни, дальнейшей репродукции человека и естественной смерти, и поэтому под влиянием религиозного мировоззрения порицалось обществом. Суициды в казачьей среде считались не только психическим отклонением, а скорее наваждением «нечистой силы», толкающим на «тяжкий грех», вызванным болезненным состоянием, тяжелыми жизненными условиями, в том числе семейными неурядицами, примеры ко­торых приводятся ниже.

«1. На казака напала тоска, люди посоветовали ему лечиться, и он стал ходить по зорям к знахарю, который наговаривал ему воду и поил его. Ходил он долго, наконец, в одну зорю из дома ушел, а к лекарю не явился. Его стали искать и нашли повесившим­ся под сараем лекаря. 2. У казачки умер на службе муж. Оставшись вдовою в бедности и с детьми, она почти помешалась от печали. Умерший муж стал являться к ней каждую ночь. Была зима, у нее нет ни хлеба, ни корма для скотины, пошла просить в займы - ни­кто не дает, и она повесилась в чулане своей избы в то время, когда

дети ее спали. 3. Казак рос сиротой, выросши у чужих людей, он пристал в другой двор: несмотря на то, что он был трудолюбивым и безответным, но от тестя, тещи и жены не было ему, как говорит­ся, промытой воды, и он перерезал себе горло бритвой»^[260].

Покушение на самоубийство в обычном праве санкциони­ровалось взятием на поруки отставных казаков, осуществлявших присмотр и помощь склонным к суициду, делая это в течение одно­го года в счет несения внутренней службы с возможностью назна­чения другого донца по истечению указанного срока. Индивидов, покончивших с жизнью, как известно, не отпевали и не хоронили на кладбищах, а только за оградой погоста. Кроме того, воля само­убийцы как завещателя, выраженная в предсмертной записке либо в вербальном или письменном завещании, не имела решающего характера при разделе наследства.

Травление плода в утробе, именовавшиеся у казаков «детоу­бийством», представляло собой искусственное умышленное пре­рывание беременности или действия, закончившиеся неудачной попыткой аборта, представляющие угрозу для развития плода в материнской утробе, а также жизни и здоровья женщины. Со­вершение этого деяния считалось противоестественным и отно­силось к правонарушениям соответствующего рода. Его субъек­том выступала беременная женщина, осознанно предпринявшая действия по прерыванию своего положения, а также иные лица, осуществлявшие аборт или способствовавшие его проведению (повитухи, знахарки, колдуньи, ведьмы).

Травление плода в утробе матери с XVIII века имело место в казачьей среде, что предопределялось длительной поголовной воинской службой донцов, а также присутствием в станицах не­казачьего элемента, не мобилизовавшегося в русскую армию, а также казаков, находящихся на льготе в станицах. Мотивом «детоуби- ства» или покушения на него почти всегда являлось чувство сты­да, боязнь общественного осуждения и «семейного наказания». К способам совершения преступления следует отнести: механиче­ский, химический и экстрасенсорный. К каждому из них женщи­

ны прибегали в определенной степени, не отдавая особого пред­почтения.

Механический способ заключался в прерывании беремен­ности путем физического воздействия на плод, осуществляемого как путем внешнего влияния через брюшину, так и внутреннего вмешательства, причем в этом случае обращались к «сведущей женщине» нередко при посредничестве собственной матери. Тещи были полностью на стороне дочерей, избавляя их и себя от позора, и некоторые не считали аборт грехом и даже не испове- довались^[261].

Химический способ заключался в употреблении «ядовитого зелья», обычно ртути или сулемы (дихлорида ртути), осаждающего в организме белок, обладая дезинфицирующими антибактериаль­ными свойствами, использовавшимися даже при лечении неко­торых форм рака, который возник на паразитарной основе. Ртуть растирали на ладони, а затем слизывали языком, а сулему прини­мали в водном или спиртовом растворе, клиническими симпто­мами этих действий побочно являлись нарушения в работе желу­дочно-кишечного тракта, обильное слюновыделение, воспаление слизистых оболочек глаз и появление нагноений (конъюнктивита).

Экстрасенсорный способ чаще всего совмещался с химиче­ским и был направлен на искусственное стимулирование самоо- борта, вызываемого заговорами или колдовством, а также употре­блением «снадобья», хотя и не всегда с использованием ядовитых токсичных веществ. Обычно «снадобье» получалось путем купажа веществ в спиртовом, водочном или водяном растворе: крепко­го настоя чайной заварки, перца, табака, нашатыря, белой нефти, скипидара, мускатного ореха и уксуса. В «народной медицине» также использовали квасцы, деревянное масло, мед, воск, сало, траву зверобоя, шалфей, липовый лист, бузину, ромашку, тысяче­листник, мяту, подлестник, турлыч-траву, мак, душицу, полынь, ливерь китайский, рвотную траву, имбирь, калган, подбел, сурик, киноварь, английскую соль, камфару и многое другое^[262].

Заговоры (приговоры), «отшептывание» и колдовство осу­ществлялись с использованием воды и ранее упомянутых «суевер­ных средств», причем с совершением определенных ритуальных действий, которые в своем многочисленном изложении походят более на «обряды общения с нечистой силой». Снадобье приго­тавливалось, например, в виде водочной настойки кореньев, и как отмечали современники, «какие именно коренья употребляются для этого разузнать никак нельзя: секрет этот строго таится между женщинами и передается от одной к другой. Настой всегда воз­буждает кровообращение и производит к менструации». Кроме того, обращением к этому способу осуществляли контрацепцию, например, жевали какую-то сырую траву, как говорили в этом слу­чае, «заедали детей»^[263].

Травление плода в утробе при всей многочисленной практике его применения в XVIII - начале XX века оставалось латентным и практически никогда не наказывалось, проявляясь только на цер­ковных исповедях, когда многое рассказывалось «как на духу», о чем без упоминания имен виновных казачек свидетельствовали свя- щеннослужители^[264]. Поэтому невозможно точно сказать, какая в этом случае применялась санкция к самой виновной, исполните­лям и участникам данного злодеяния.

Ворожба выражалась в знахарстве, гаданиях, заговорах (на­говорных речах и шепоте), привораживании и колдовстве, упо­треблении в пищу растворов различных жидкостей и веществ, прошедших определенный обряд, осуществлявшаяся с целью ис­пользования сверхъестественных возможностей, недоступных че­ловеческой природе. Обычно применялась настойка кореньев на водке, соли, хлебе или иного, а в некоторых случаях неожиданно стреляли возле человека или обливали ушатом воды, или голоси­ли о пожаре (пугали), что являлось частью ритуала, причем эти действия походили как на языческие обряды, так и на общение «с нечистой силой». Впрочем, расцвет ворожбы детерминиро­вался недоступностью научных медицинских или ветеринарных

средств, когда обращение к знахарям оказывалось единственной доступной мерой для излечения. Так, при эпизоотии нередко от­правляли депутацию к «лекарю» за десятки километров, который обещал вылечить скотину, но на проверку оказывался обманщи­ком или суевером. «Лечил он одним из двух способов: набирает во что-нибудь воды, выгоняет всех из дому и начинает над ней читать молитвы, и что-то подмешивает в нее. Потом велит давать скоту по зорям... Или велел собрать весь здоровый и больной скот всего поселка в одно какое-нибудь место. Собирается в таком случае очень много скота, которые очень много гоняют. Ту боль­ную, которая уже не может ходить, везут на возу. Лекарь между тем добывает трение дерева так называемый живой огонь, обходя с ним весь собранный скот, а потом кладет его в канаву и велит перегонять или перетаскивать через него скот. После этого ле­карь считает роль свою конченною и поскорее, взяв за труд плату, уезжает. Между тем скот после сгона и пребывания его на одном месте день или два, начинает заболевать и падать еще в большем количестве»^[265].

Ворожба, если не имела иных более серьезных последствий, опасных для жизни и здоровья, и не влекла имущественного ущер­ба, например, вследствие нечаянно возникшего пожара, наказыва­лась телесно, и ответственность соразмерялась с объемом причи­ненного вреда, а виновные осуждались по обычаям, касавшимся наказания за совершение более тяжких деяний, например, против жизни и здоровья. Известен случай битья плетями казачьих жен Прасковьи Исаевой, Федосьи Семеновой и Степаниды Фатеевой по приговору, вынесенному в 1783 году Войсковым гражданским правительством, причем Фатеева в деле именовалась «паговор- щицей». Инкриминировался им «наговор и употребление в пищу соли и дача оной казаку Ивану Сарвилину», что не принесло ему вреда. Приговор звучал следующим образом: «в страх и впредь от того им в воздержание и дабы другие того чинить не отважились, на станичном сборе наказать жестоко плетями»^[266]. Соль в данном

случае использовалась как предмет, на который читался заговор (наговор), что и сделала Степанида Фатеева, причем используемое вещество могло быть кристаллами сулемы.

Злодеяния клира представляли собой совершение различных проступков, влекущих потерю доверия паствы, и дальнейшую не­возможность виновным осуществлять богослужение, например, «связи с раскольниками», наказание за которые не могло огра­ничиться только епитимией. Поэтому таких лиц по приговору местных казаков изгоняли или в особых случаях направляли в «Главное войско» для вынесения строгого приговора, связанного с лишением духовного сана, с дальнейшим применением наказаний, используемых по отношению к провинившимся мирянам.