§ 5. Правонарушения, посягающие на общественное спокойствие и нравственность

К противоправным деяниям, посягающим на обществен­ное спокойствие и нравственность, в обычном праве относились: оскорбление, клевета, мелкий ложный донос, сквернословье, буй­ство, пьянство, дурное поведение, соседские и семейные ссоры, постыдная леность.

Оскорбление заключалось в злонамеренном унижении чести и достоинства другого лица, осуществленном в оскорбительной форме, и носило частный характер, могло выражаться в вербаль­ном действии или неприличной жестикуляции, или совершении иного проступка, квалифицируемого, например, как «стропти­вость нрава», унижающая одного или нескольких казаков или но­сящая неприличный характер (измазать дегтем ворота). Впрочем, неприличные действия в отношении «доброго казака» оскорбляли всю общину и посягали на ее сплоченность, а оскорбление, затра­гивавшее честь нескольких казаков, тем более приобретало нетер­пимый характер.

Наиболее часто встречалось устное оскорбление, что под­тверждает формирование у казаков «обычая очистки или очище­

ния», то есть восстановления репутации, использовавшегося как минимум до 1783 года. Применялся он, если лицо было публично названо шельмой или оскорблено нецензурным словом, напри­мер, «б.ю», и казак или казачка обращались по этому поводу к станичным старикам или атаману. Последний, обеспечив явку оскорбленного и виновного в станичную избу и на станичный круг (сбор), публично провозглашал: «очисть - бей, скить, его пал­кой по ногам», которая выбиралась толщиной примерно с трость и длиною в локоть. Потерпевший бил «байдиком» (палкой) по ногам своего обидчика, приговаривая при каждом ударе слово «очисть», при этом наказанный подпрыгивал, крича: «знать не знаю, видеть не видел». Продолжалось до тех пор, пока сбор не приговаривал: «Буде! Очистил!». Таким образом происходило «очищение честно­го имени» оскорбленного^[267].

Оскорбление как дело частного обвинения касалось казачьей чести и достоинства и нередко приводило к дракам и самосуду, но доходя до публичного рассмотрения, часто заканчивалось из­винениями и примирением, напоем, денежными штрафами, сече­нием розгами, побоями палками или плетями. Впрочем, известны и иные санкции, например, 11.03.1856 одну казачку «за стропти­вость нрава» приговорили неделю сидеть при станичной избе и каждый день посещать церковь для раскаяния^[268]. В XIX столетии оскорбление должностных лиц станичного и хуторского самоу­правления, за исключением станичного атамана, во время испол­нения ими служебных обязанностей, преследовалось законода- тельно^[269].

Клевета, именовавшаяся в народе поклепом, представляла собой публичное распространение заведомо несоответствующих действительности ложных слухов о подготовке или совершении действий, порицаемых казачеством и влекущих вынесение на­

казания или самосуд. Так, в августе 1649 года в Войсковом круге рассматривалось дело дворянина Андрея Лазарева, командиро­ванного на Дон во главе русского военного отряда. Войсковым атаманом Наумом Васильевым (Шелудяком) ему инкриминирова­лась отправка в Москву жалоб: «многократно втайне от казаков писал царю многие затейные слова, из-за чего зимовой станице на Москве выговоры были большие». Оправдываясь под угрозой рас­правы, дворянин Лазарев утверждал, что в тайне ничего не писал, а только об одном общеизвестном непослушании казаков «цареву указу». Тогда Войсковой круг стал дознаваться у войскового ата­мана и, выяснив, что обвинения изначально несостоятельны, снял их, а Науму Шелудяке сделал выговор (зиятельством крикнул), выступив гарантом справедливости^[270]. Кроме общественного по­рицания, клевета, исходя из содержания дела, санкционировалась другими видами наказания.

Мелкий ложный донос, именовавшийся ябедой, представлял собой официальную подачу жалобы о нарушении публичных или частных интересов, заведомо не соответствующей действительно­сти.

Форма доноса не имела значения (устная или письменная), а правонарушение было однозначно наказуемым при установле­

нии умышленного характера его совершения, имеющего основа­ние утверждать о заведомой ложности содержащихся в доносе сведений. Если же сведения подтверждались (были истинными), или введение в заблуждение не имело умышленного характера, то наказание не предусматривалось, особенно с учетом того, что мелкий донос касался совершения гражданских правонарушений и дисциплинарных проступков. Однако встречались доносы на более общественно опасные правонарушения, в случае своей за­ведомой необоснованности являвшиеся клеветой. Ябедничество наказывалось по обычаю в рамках станичного права, причем с санкционирования законодательства. Приноситель жалобы под­вергался наказанию, немедленно приводимому в исполнение^[273], вероятней всего телесному или штрафу.

Сквернословие представляло собой неоднократное публич­ное высказывание непристойных слов и выражений неприлично­го содержания, являясь по существу «безадресным оскорблени­ем» присутствующих. При всей кажущейся малозначительности сквернословие было нетерпимо в донском обществе, нарушая его спокойствие, признавалось «уделом мужиков, а не добрых казаков». Эта особенность мировоззрения культивировалась в казачьем круге, в походном войске, на полковой или внутренней службе, а также в ватаге, семье, суме.

Буйство, именовавшееся в казачьей интерпретации буйни- чеством, представляло собой нарушение тишины и обществен­ного спокойствия, выражающееся в дерзком поведении, ссорах, драках, насилии и иных бесчинствах, а также использовании ог­нестрельного и холодного оружия без цели нанесения вреда здо­ровью и жизни человека, причем преступление могло быть со­

вершено как единолично, так и несколькими казаками. Один из примеров «коллективного буйства» наблюдался в 1683 году, когда «атаман Максим Скалозуб по прибытии в Пятиизбянский горо­док... с состоящими под его начальством казаками решился было буйствовать, идти вверх по Дону громить российские города и селе- ния...»^[274]. Индивидуальное буйство представляло собой наруше­ние общественного спокойствия в виде громких ссор, драк и иных бесчинств, сопряженных с дерзким поведением и применением физической силы (толчков, пинков, бросков), а также использо­ванием огнестрельного и холодного оружия без цели нанесения вреда здоровью или жизни человеку, нередко осуществлявшееся в состоянии алкогольного опьянения. Буйство являлось особо опас­ным преступлением и поэтому до XVIII века осуждалось смертной казнью, а в последующем - заключением в острог с «забиванием в колодку» или арестом, или внеочередной службой. По отношению к таким лицам допускалось применение дополнительных санкций, направленных на ограничение (лишение) прав, а также позорящих или телесных.

Пьянство рассматривалось как злоупотребление спиртными напитками, влекущее наступление алкоголизма, ограничивающе­го возможность участия в походах, в несении полевой или вну­тренней службы, а также отправлении войсковых и станичных повинностей. Наказание для правонарушителей в данном случае преследовало профилактическую цель, связанную с предотвра­щением алкоголизма, но, по-видимому, криминализация этого деяния в среде казачества произошла в XVIII столетии: с появле­нием очередей несения воинской службы и выходом на нее за счет собственных ресурсов или «общественного вспомоществования».

В отношении закоренелых пьяниц применялась внеочеред­ная отправка на службу в течение трех, шести или девяти лет, а в конце XVIII века прежде приговаривали к общественным работам сроком на один год. Еще в 1785 году в Черкасске начали состав­лять списки казаков, которые, «впав в распутную жизнь, не только не делают обществу и семейству пользы, но еще обратили себя на пьянство». В 1792 году эти списки были дополнены, а самих алко­голиков решили «к воздержанию их от сего употребить к выламы­ванию на Войско камня» (годовая каменная работа)^[275]. Урядников и писарей лишали чина, обращая в рядовых казаков, а офицеры командировались на полевую или внутреннюю службу на срок от шести месяцев до трех лет.

Дурное поведение представляло собой неоднократное совер­шение порочащих проступков в виде оскорбления, скверносло­вия, буйства или пьянства, драк, бродяжничества или иных дея­ний, посягающих на общественное спокойствие и нравственность, порочащих казачество. Виновные в этом лица обычно штрафова­лись и всенародно позорились, после чего относились к разряду «порочных», что само по себе имело профилактическое воздей­ствие. Так, в XIX столетии «в станице Правоторовской Хоперского округа был наложен оброк на всех граждан порочного поведения, не назначаемых после этого ни на какие общественные должности. С этих лиц по общественному приговору положено до 60-летнего возраста взимать в общественный доход по 1 рублю ежегодно»^[276]. При рецидиве правонарушений «пенные» уже не рассчитывали на снисхождение станичников, и применяемые меры были ре­зультатом того, что в Положении 1835 года станичным атаманам и судьям (старикам) предписывалось собственным примером по­буждать жителей «к сохранению между ими согласия, тишины и благополучия», а к нарушителям применять надлежащие меры «без послабления». Данные лица отвечали «за чистоту и опрят­

ность» не только на улицах и площадях, но и во дворах обывателей, побуждая к соблюдению в случае ее пренебрежения, прекращали всякий шум и драку.

Непосредственно наказания за дурное поведение использо­вались те же, что и при вынесении приговоров за оскорбление, сквернословие, буйство или пьянство, но они нередко были бо­лее суровыми, чем за каждое деяние по отдельности. Войсковых старшин за дурное поведение до середины XVIII века можно было разжаловать в рядовые казаки, а последних, не имевших дворян­ского достоинства, наказывали телесно. С появлением социаль­ного слоя донского чиновничества, имевшего офицерские чины, награжденного русскими орденами или обладавшего правами по­томственного дворянства, использовалось «смещение с должно­сти в виде отставки от службы». Этот вид наказания «поражал» не только служебные права, но и влек за собой экономические последствия, так как приводил к лишению важного источника получения средств к существованию, а порою и единственного (государевой службы).

Так, атаман Матвей Платов, «избавляя Войско Донское от плохих офицеров», в начале XIX столетия отмечал, что полков­ник Василий Попов «беспрерывно пьянствует, бывая всегда меж­ду чернью в шинках, заводит ссоры, буйства, споры, от многого употребления горячительных напитков и в самом рассудке не со­вершенен». Войсковой старшина Эшакай Доинов (казак из татар) «так пьян, прост и малосмыслен, что и в обер-офицерских чинах терпим бы быть не мог, что сверх того каждый из них нисколько

недостаточен по чину своему в знании грамоты., одним словом к командованию не годится, доказывая образом своей невоздер- женности и простоумия». Кроме них, отрицательную аттестацию получили еще с десяток офицеров^[278].

Положение 1835 года предписывало замеченных в нетрезвой жизни лиц и «в других звание их унижающее пороках» подвергать «исправительным взыскания»: выговору в Войсковом дежурстве или Войсковом правлении, аресту с содержанием под караулом или командированию на полевую либо внутреннюю службу сро­ком от шести месяцев до трех лет. Однако самой банальной санк­цией за дурное поведение оставались телесные наказания, при­менявшиеся даже в дисциплинарном порядке. Дополнительно к этому осуществлялась запись в штрафную книгу, находившуюся в Войсковом дежурстве. Такие же книги велись в полках и батареях, по возвращении на Дон вверялись окружным генералам, которые обеспечивали перенесение записей, касавшихся местных жителей, в штрафные книги станиц. В последующем, когда формировались новые полки, окружные генералы передавали полковым и бата­рейным командирам списки тех лиц, которые привлекались к от­ветственности и были внесены в штрафную книгу.

В исключительных случаях, «если кто из чиновников после всех испытанных средств в поведении своем не исправится, но предавшись унизительным порокам, забудет стыд и понятие о чести, а, следовательно, сделает себя недостойным благородного звания», по представлению войскового наказного атамана по ме­сту жительства этих лиц проводились «точные исследования и по­вальные обыски». Эта сложная миссия поручалась окружным ге­нералам (по делам служащих офицеров) или окружным депутатам (в отношении отставных), которые по результатам ее выполнения готовили «мнения», направляемые войсковому наказному атама­ну. Собранные в итоге материалы рассматривались в Войсковом дежурстве или Войсковом правлении, и на основе подготовленно­го заключения атаман делал представление императору о разжало­

вании «порочного чиновника» в казаки (до выслуги). В документе подробно излагалось содержание дурного поведения и принимав­шиеся меры по его исправлению^[279].

Что касается задержанных в бродяжничестве, то Новочеркас­ская полицейская управа и окружные сыскные начальства направ­ляли несчастных в «работный дом». В станицах дурное поведе­ние рассматривалось станичным правлением (атаманом с двумя стариками), а приговоры утверждались на общем сборе местных казаков^[280]. За «бродяжничество по миру» казаков, ранее получив­ших «призрение» (помощь) общества, с лиц, обязанных осущест­влять профилактику нищеты, взыскивался штраф по два рубля в сутки за каждого в пользу Войскового приказа общественного призрения.

Соседские и семейные ссоры, именовавшиеся в народе свар­ливостью, представляли собой систематическое выражение не­довольства, враждебные взаимоотношения между соседями, сородичами, родственниками или супругами на основе личной неприязни или конфликтов, проявлявшихся в криках, ругани, оскорблениях, потасовках и драках, нарушавших общественное спокойствие и тишину. Такого рода вражда могла быстро затих­нуть или продолжаться годами, перемежевываясь фазами актив­ного противодействия и успокоения. В редких случаях враждеб­ные отношения переходили из поколения в поколение, становясь источником непрекращающегося противостояния, требуя внеш­него принуждения конфликтующих сторон к примирению путем посредничества, которым в станицах обычно занимались выбор­ные старики.

Семейные и соседские ссоры включали в себя два смежных состава, различавшихся между собой уровнем социальных свя­зей конфликтующих сторон. В данном случае речь идет не о част­но-бытовых дрязгах, а о более серьезных конфликтах между лица­ми, ведущими совместное или смежное хозяйство или, например,

осуществляющими раздел совместно нажитого имущества или спорившими по вопросу применения сервитута (право пользова­ния чужим имуществом). Однако в связи с отсутствием старшего или авторитетного лица конфликтующие стороны оказывались неспособны самостоятельно уладить дело, поэтому данные про­тиворечия приобретали непрекращающийся нелицеприятный характер, а вмешательство общественности становилось неиз­бежным. Станичным правлениям полагалось «в личных обидах и распрях соседей между собой» примирять их, не доводя до су­дебного разбирательства^[281]. Хотя, скажем, до внутрисемейных вопросов дела никому не было, если сами домочадцы не обраща­лись к посредничеству общественности. Наиболее распростра­ненным «возмездием» за соседские и семейные ссоры являлось общественное порицание, «штраф напоем», денежный штраф, домашний арест, домашние работы, «посажение на хлеб и воду» и принудительный раздел имущества (по делам о наследовании имущества).

Между тем в XIX веке известны случаи, когда конфликты, происходившие между супругами, приводили к их раздельному проживанию, когда жена возвращалась в «отчий дом», уходила к другим родственникам или «в чужие люди». Уход от мужа ста­новился проявлением ее воли или результатом изгнания супру­гом, хотя последний также имел возможность самостоятельно покинуть «семейный очаг», вопреки церковному венчанию жить одиноко или с другой женщиной, что само по себе являлось «цер­ковным правонарушением». В таком случае любое лицо, состоя­щее в браке, имело право обратиться в станичный суд, который нередко приговаривал казака вернуться к жене или обеспечивать ее содержание. Жене же, уклонявшейся от совместного прожи­вания, говорили, «чтобы шла к мужу своему или вручали мужу для совместного жительства», нередко назначая арест на 6-7 дней, сопровождающийся «посажением на хлеб и воду». Иногда по

требованию мужа, в дополнение к аресту жены, наказывали и ее родственников, пособничавших раздельному проживанию, взы­скивая денежный штраф, например, за каждый месяц полагалось взыскать по 3 рубля серебром^[282].

Постыдная леность являлась правонарушением, выражен­ным в отсутствии трудолюбия, злостном нерадении к хозяйству, причиняющем вред публичным интересам. В определенных случа­ях, когда приобретала системный характер и наносила ущерб ста­ничникам, становилась причиной всенародного разбирательства и вынесения стимулирующих санкций или даже самосуда. По сути дела «постыдная леность» являлась прототипом «тунеядства», фи­гурировавшего в советском законодательстве в качестве антиоб­щественного поведения, по признаку вреда публичным интересам у казаков отличаясь от бытовой лености. На Дону постыдная ле­ность квалифицировалась независимо от пола правонарушителя, проявляясь, например, в невыполнении хозяйственных работ по уничтожению мусора или отводу нечистот и прочему. Отсутствие «крепкого хозяйства» ограничивало финансовые возможности по подготовке мужчин к действительной воинской службе, мог­ло представлять угрозу санитарной или пожарной безопасности и поэтому преследовалось общественностью.

Постыдная леность влекла наказание розгами, битье плетя­ми или «кошками», арест, конфискацию имущества в виде «обди­рания» для возмещения ущерба в случае его возникновения или даже внеочередную отправку на действительную службу. В При­ложении к наказу гражданскому управлению Донского Войска 1835 года данное деяние официально признавалось правонаруше­нием и преследовалось станичными правлениями^[283]. Последним предписывалось действовать «увещеванием и подтверждением при собраниях», а если эта мера оказывалась безрезультатной, то объявлять более строгое наказание на общем сборе и исполнять

«приговор», и таким же образом поступали в отношении лиц, впавших в пьянство^[284].