§ 9. Правонарушения, посягающие на интересы Отечества, царского величества и его фамилии

Интересы Отечества, царского величества и его фамилии (се­мьи) стали родовым объектом в уголовно-правовых отношениях донских казаков в начале 70-х годов XVII столетия, именуясь так­же государственными преступлениями, за совершение которых виновные привлекались к ответственности, не дожидаясь царских грамот и указов, а их организаторы (заводчики) нередко отсылались в столицу на «государев суд».

К таким уголовным правонарушениям относилось ослуша­ние царской воли или военного начальства, некрепкая царева

служба, отказ принимать присягу, измена присяге, сношения с неприятелями Отечества, возмущение и тайные заговоры про­тив государя и Отечества, походы скопом и заговором или дру­гие умыслы против государя, призвание на русский престол дру­гого государя, посягательство на здоровье государя или царской фамилии, пристанодержательство воров и беглых людей, непри­нятие мер по предотвращению государственных преступлений, ложный донос о совершении государственного преступления. Кроме того, после введения в 1763 году «подушного налога» для неказачьего населения Дона появились два смежных состава в виде «недоимки подушной подати» и «утайки подушной подати», а одним из последних криминализированных деяний стало «ли­хоимство».

Ослушание царской воли или военного начальства представ­ляло собой умышленное невыполнение царских грамот и указов, направленных донскому казачеству, или невыполнение приказов и поручений вышестоящего начальства при прохождении госу­даревой службы. Поскольку «ослушание» являлось умышленным деянием, то полное или частичное невыполнение существенных условий, содержащихся в правовом акте, совершенное неумыш­ленно, считалось «некрепкой царевой службой».

Некрепкая царева служба выражалась в неумышленном невы­полнении царских грамот или указов, направленных донскому ка­зачеству, а равно иное нарушение или упущение по должности при несении государевой службы. Неготовность к участию в походном войске или казачьем полку, к выполнению различных «государевых повинностей» характеризовалось «нарушениями или упущениями должности, или нерадением по службе». Условиями, способствовав­шими наступлению данных последствий, могло, например, являться отсутствие оружия, снаряжения или конской справы, тем более что несение походной, полковой или внутренней службы было сопря­жено с соблюдением «государевой присяги». Сюда же относились

упущения и беспорядки в содержании караулов, кордонной стра­жи и тому подобное, допущенные должностными лицами, а также упущения станичных атаманов, стариков и станичных писарей. Так, по Положению 1835 года атаманов и стариков (судей) наказывали тогда, когда станичное общество «сделало постановление, против­ное закону», либо «вредное пользам станицы», либо несправедливо осудило на телесное наказание, а они не воспрепятствовали этому и не «донесли в окружное сыскное начальство». Станичных писарей судили за ненадлежащее выполнение делопроизводственных обя­занностей (формальных и архивных)^[341]. В Положении «Об обще­ственном управлении в казачьих войсках» от 13/25.05.1870 устанав­ливалось, что в случае обнаружения подлога писари подвергаются уголовному суду и наказанию, установленному за подлог по службе на основании Уложения о наказаниях 1845 года^[342].

Приведем пример уклонения от воинской службы, допущен­ного отставным казаком Павлом Тарасовым. О нем стало извест­но из «ордера генерал-майора войскового атамана и кавалера Ва­силия Орлова г-ну майору Ермольеву», датированного 03.09.1797. В документе отмечается: Остроуховская станица рапортует, что этот казак «всегда употребляет себя в пьянство, не имеет воинско­го оружия и лошадей, а в 1796 г.

Некрепкая царева служба до наступления XVIII столетия ка­ралась смертной казнью в виде расстрела из луков или пищалей, но в последующем осуждалась казуально, исходя из обстоятельств дела. С появлением острогов рядовые казаки приговаривались к

телесным наказаниям и лишению свободы, а казачья старшина к лишению чина, причем в исключительных случая пожизненному. В указе от 16.02.1828 «О правилах для управления Войском Дон­ским впредь до утверждения проекта войскового положения» определялось, что «.на всех тех, кто будет замечен в нерадении к должности, а паче в преступлении оной, или в нарушении порядка службы и подчинения, атаман обращает меры законной взыска­тельности: выговор, денежную меню, арест с исправлением долж­ности или без оной, вычет из жалования, отрешение от должно­сти и предание суду»^[344]. С 1836 года станичным атаманам и судьям (старикам), допустившим принятие незаконных судебных реше­ний, Войсковое правление в первый и второй раз делало «строгий выговор», а в третий раз «поступок общества публикуется по Во­йску, правители отрешаются от должностей, и в случае доказанно­го злоупотребления подвергаются суду по законам»^[345]. Станичные писари за ненадлежащее выполнение своих делопроизводствен­ных обязанностей, смотря по тяжести нанесенного вреда, могли не только отстраняться от должности, но и направляться во вну­треннюю по Войску Донскому службу без очереди.

Отказ принимать присягу представлял собой умышленное дея­ние, выражавшееся в нежелании осуществлять «крестное целование» на верность русскому царю, причем на рубеже XVII-XVIII веков де­лать это приходилось несколько раз: при восшествии монарха на престол и в рамках усмирения того или иного народного волнения.

на Кругу шли споры. Казаки кричали, что великому государю и без крестного целования служить рады верно и целование креста ни к чему, но было решено, что “всем Войском великому государю обещанье учинить перед Евангелием”. Был сделан приговор при­нести на верность службе государю крестное целование, “а если кто из казаков к тому обещанию не пойдет, того по войсковому праву казнить смертию и животы их грабить”»^[347].

Измена присяге, то есть нарушение «крестного целования» на верность русскому царю, помимо криминального смысла, имела сакральное обличение, именуясь «проверством» или нарушением церковного обещания, данного целованием Святого Распятья. Из­мена присяге представляла собой, например, переход на сторону врагов Отечества и царского величества (предательство) или де­зертирство, заключавшееся в побеге со службы с оружием в ру­ках или без него. Измена влекла высылку в Москву или смертную казнь по войсковому праву с разграблением имущества, напри­мер, в начале 70-х годов XVII века за прием в верховых городках «беглых ратных людей, на той станице войсковая пеня: век бить и грабить, и суда не будет, и впредь в таковой нашей войсковой пени милости не просите»^[348].

Сношения с неприятелями Отечества являлись квалифи­цированным проявлением «проверства», выделенным в самосто­ятельный состав преступления, представлявший несанкциони­рованное ведение переписки или переговоров с неприятелями Отечества и царского величества, не являвшимися русскими под­данными, осуществляемое путем личных встреч или направления нарочных.

Возмущение и тайные заговоры против государя и Отече­ства выражались в публичных высказываниях или тайных пе­реговорах и действиях вопреки воле государя и интересов Оте­чества, а равно присоединение к заговорщикам. В данном случае речь шла не только о публичных высказываниях, но и скрытых призывах, при этом выделялись зачинщики (заводчики) и сочув­ствующие лица, пристающие к заговору, вовлеченные на основе «бездеятельного участия», причем преступление являлось завер­шенным до возникновения бунта или восстания. Каралось оно смертной казнью, нередко в виде утопления, или высылкой в Мо­скву, а в 1706 году Войсковой круг установил, «чтобы никто. ни от кого возмутительных писем не принимал и никаких бунтовщи­ков не укрывал. Служить государю и отечеству верно и в том учи­нить присягу... “Кто качнется, сажать в воду”. Тут же были выбра­ны надежные казаки, которые отправились с войсковым письмом в верховые городки, где начали требовать “под жестоким страхом и смертной казнью” целовать всем крест и после этого “против тех воров стоять”»^[349].

Походы скопом и заговором или другие умыслы против госу­даря представляли собой нахождение в воровских ватагах для осуществления коллективных разбойных нападений и грабежа в отношении подданных русского царя, открытые переговоры и действия, направленные против государя. К этому преступлению относилось нападение на царское войско, корабли и захват иного имущества, казны, принадлежащей государю. Так, в начале 70-х го­дов XVII века ватага во главе с Василием Гладковым совершила разбойное нападение на судно, перевозившее по Волге царское жалование Терскому Войску, связав стрельцов и команду, забрав деньги и «многие сукна». Завершив поход, воровская ватага верну­лась на Дон, но была схвачена «верными казаками», преступников доставили в Черкасск, и «ватман сотоварищи по войсковому при­говору был казнен смертию».

праву и чтобы через послабление им “не наводило стыда и бесче­стия на все Войско”»^[350].

Кроме того, в рамках «походов заговором» представляет ин­терес дело походного атамана Ивана Краснощекова (Ивана Хро­мого), руководившего донскими казаками и калмыками в Пер­сидском походе. Возглавляемое им походное войско в 1722 году напало на караван крымских купцов, направлявшихся в Дагестан, «пограбило товары и вещи, и на бою многих людей до смерти по­било, но и живых взятых без остатка всех порубило»^[351]. В рамках расследования этого преступления атаман был арестован, вины не отрицал, но пояснил, что «.взятое давно разделено и потрачено, а потому взыскать не с кого». По этой причине 10.02.1723 царь ука­зал Сенату выплатить компенсацию потерпевшей стороне, взы­скав ее из «будущего казацкого жалования». Впрочем, сам Иван Краснощеков, как и Данила Ефремов, также арестованный по это­му делу, были помилованы в 1726 году императрицей Екатериной и вновь командированы служить на Кавказ.

«Другие умыслы против государя» представляли собой раз­личные действия, осуществляемые вопреки интересам царя, не всегда охватываемые призванием на престол или желанием друго­го монарха, а также посягательством на здоровье государя и всей царской фамилии, так как эти преступления квалифицировались самостоятельно. Таковые просматриваются при подробном из­учении дел, возникших в результате Разинского, Булавинского и Пугачевского восстаний. Трагическая судьба их организаторов из­вестна. Так, «верные атаману Разину казаки еще пытались его спа­сти до того, как Стеньку увезли в первопрестольную: из Паньшина в Черкасск пытался прорваться отряд в 20 человек, но народ уже их не поддержал, домовитые казаки легко справились с этой куч­кой. Их поймали, привезли на майдан и предали казни. В пригово­ре объявлялось: “Эти паншинцы хотели клятвопреступника, вора,

злодея, анафему Стеньку спасти из неволи, да для того пробрать­ся в черкасские стены, пожогом пожечь войсковую избу, затеять смятение и расковать своего атамана. За то войсковой судья и вся войсковая старшина тех казаков обрекли принародному отсече­нию головы, да кто впредь помыслит вора, безбожника и убий­цу Стеньку Разина вызволять, с теми будет содеяно против того же”»^[352]. Порою трагическая судьба касалась не только зачинщиков и участников бунтов, но и их земляков. Так, в октябре 1774 года депутация войсковых старшин, находившаяся в столице России, «именем донского общества и по желанию всего Войска» испроси­ла право перенести Зимовейскую станицу, откуда был родом Еме­льян Пугачев, на новое место, а дом его сжечь^[353].

Призванием на русский престол другого государя являлось при­глашение на русское царствие других правителей или проявление готовности к смене Богопомазанного государя. В данном случае объективная сторона характеризовалась действием в виде непо­средственных поступков, например, написанием «воровских пи­сем» с объявлением о «чудесном воскрешении» самозванца. Вино­вные в этом подвергались смертной казни или высылке в столицу.

Посягательство на здоровье государя и царской фамилии представляло собой совершение различных действий с целью убийства или причинения вреда здоровью царю и членам царской семьи, выражаясь в различных умышленных действиях, не обяза­тельно имеющих завершенный характер.

Пристанодержательство воров и беглых людей заключалось в предоставлении ворам и другим беглым от российского право­судия людям пристанища в виде наделения кровом, продажи ору­жия и пороха (зелья), продуктов питания, одежды и водных судов. В первую очередь это касалось беглых солдат, драгун и матросов, а также крепостных крестьян, самовольно покинувших землевла­дения помещиков и незаконно прибывших на Дон. В отношении дезертиров в начале 70-х годов XVII века в верховые городки была направлена войсковая грамота, строго запрещавшая принимать

их, снабжать провиантом, водными судами и отпускать в «украинные города», а также держать для выполнения различных работ, и требо­валось присылать их в Москву для следствия и суда^[354].

В 1682 году царем было издано первое запрещение казакам «принимать вольных и крепостных людей», и в следующем году на границе Воронежской земли с Войском Донским были установле­ны «пропускные заставы»^[355], на которых осуществлялся «обыск» казаков, возвращавшихся из России. В соответствии с царской грамотой на Дон от 11.07.1703 были командированы чиновники для доведения до местного казачества запрета на беглодержатель- ство и высылки из городков проживавших там крестьян, прибыв­ших на Дон после 1695 года, причем с полномочиями внесудеб­ного наказания виновных. «Атаманов и казаков велено обязать подпиской, чтобы они не принимали впредь беглых людей, под смертною казнью»^[356]. В 1721 году в войсковой грамоте, адресо­ванной станицам, содержался строгий запрет на беглодержатель- ство, грозивший атаманам и лучшим людям смертной казнью «безо всякой пощады и милосердия», а станице - разорением^[357]. В конце 30-х годов XVIII века борьба с беглодержательством стала предметом особого внимания атамана Данилы Ефремова, прово­дившего на Дону политику российского правительства с учетом казачьих традиций.

К «спецсубъекту» этого преступления, помимо станичного ата­мана, есаула и стариков, были отнесены еще десять выборных «лучших казаков». Однако есть основания утверждать, что институт «лучших казаков» появился в Войске Донском гораздо раньше обозначенного времени, и первый из известных автору примеров относится к после-

булавинскому периоду. Тогда российское правительство подтвердило требование о высылке лиц, мигрировавших на Дон после 1696 года, и запрете «держать и принимать беглецов и всяких беспаспортных людей». Войско Донское интерпретировало их казакам с учетом вой­скового права: «если какая станица станет таких людей принимать, то той станице лучшим людям десяти человекам учинена будет смертная казнь, а станица будет разорена и от юрта отказана»^[358].

Между тем борьба с пристанодержательством была продол­жена и в XIX столетии, требуя от станичных атаманов и стари­ков «неотложного надзора и строгости» в искоренении беглых преступников и беспаспортных лиц. Таких требовалось препро­вождать в сыскное начальство под караулом, донося о месте за­держания и тех, кто предоставлял им помощь и кров. Дело в том, что хозяин дома при появлении у него постороннего обязывал­ся в течение трех дней представлять его в станичное правление или хуторскому приказному вместе с паспортом для осуществле­ния регистрации, а у тех, кто нанимался на работу или оказывал услуги, паспорт изымался до момента их завершения^[359]. Даже в 1842 году станичным правлениям предписывалось «всеми мера­ми надзирать за искоренением пристанодержательства беглых, чтобы на пространстве их юртов не допускалось постоянного жительства посторонних, несмотря ни на какие отношения: по родственным связям, по торговле или прочим под опасением за противное преданию суду для поступления по всей строгости законов. Данный приказ ежегодно зачитывался на станичных сборах в январе, мае и сентябре, а в помещичьих селениях и на “мирских сходах” требовали “немедленно принимать меры к ис­правлению и искоренению бродяжничества и произвольного здесь водворения”»^[360].

Пристанодержательство воров и беглых людей в начале XVIII века каралось сурово, и правительство издало указ, в кото­ром говорилось: «а буде в котором городке за утайкой такие ново­пришлые люди сыщутся, и того городка атаману, а с ним лучшим людям по их казацкому войсковому праву учинена будет смертная казнь, а городок тот весь разорить и от юрта отказать»^[361]. Однако после Булавинского бунта наказание смягчилось, и смертная казнь была заменена позорящими и штрафными санкциями. В случае обнаружении «беглых» в хозяйствах старшин последние платили в войсковую казну денежный штраф, а станичникам, которые за них дочерей замуж выдавали, «... чинилось жестокое наказание плетьми».

Впрочем, на основе «Инструкции войскового атамана Да­нилы Ефремова» от 18.01.1743 смотрители, ответственные в ста­ницах за борьбу с пристанодержательством, изобличенные как «ослушники», приговаривались к смертной казни через повеше­нье «без всякого милосердия», а тех, кто на них указал, премиро­вали деньгами в размере 10 рублей и «льготой от службы» на один год^[362]. Пойманных «беглецов» отправили в Новохоперскую кре­пость, а станичные атаманы, лучшие старики и казаки за наруше­ние указов императрицы Елизаветы по определению войскового атамана брались на поруки и высылались в «Главное войско», где, признав свою вину и прося извинения, содержались под караулом. По вынесенному в Черкасске приговору задержанных казаков по­лагалось вывести в войсковой круг и там «на страх другим вместо смерти весьма жестоко плетьми публично бить и сверх того неко­торых на год в каменную работу отдать». Однако в войсковом кру­ге «жестоко насеками наказали и домой отпускали», при этом до­полнительно применялось порицание, «если впредь за ними хоть малое держание беглых сыщется, тогда без всякой пощады будут смертью казнены»^[363].

Однако данное преступление было актуально для Земли Вой­ска Донского даже в первых десятилетиях XIX века, и донские чи­новники, как и прежде, принимали на своих землях «беглых при­шельцев», поселяя их в собственных хуторах. В 1800 году восемь семейств таких лиц проживали в хозяйстве казачьего полковника Мешкова. Попытка выявить и задержать этих лиц не увенчалась успехом, так как ими было оказано дерзкое вооруженное сопро­тивление, причем один из понятых был жестоко избит и от побоев скончался, а беглые скрылись. Наказанием для казачьего полков­ника стало «исключение со службы», но беглодержательством на Дону занимались многие известные семьи, например, согласно следственным материалам Войсковой канцелярии, в этом были за­мечены Иловайские, Яновы и даже Платовы^[364].

С 1836 года домохозяев, у которых посторонний будет нахо­диться без регистрации более трех суток, полагалось штрафовать в пользу Войскового приказа общественного призрения за каж­дый день по одному рублю^[365], а 16.11.1842 было утверждено мне­ние Государственного совета «О взыскании с казачьих станиц за передержательство и водворение беглых». За совершение данного преступления к казакам можно было не применять соответству­ющие статьи «Свода законов», а взыскивать со станиц по шесть­сот рублей за каждого «беглого», из которых по двести рублей выплачивали «станичные правители». Однако, если выяснялось, что они знали о «передержательстве беглых» и по их упущению не принимались надлежащие меры, данные лица привлекались к ответственности по «Своду законов»^[366].

Непринятие мер по предотвращению государственных пре­ступлений выражалось в отказе от сообщения атаману, старши­нам или старикам о подготовке или совершении действий, посяга­ющих на интересы Отечества, царского величества и его фамилии, или непринятие необходимых мер атаманом, старшинами или ста­

риками к недопущению или прекращению данных действий. Как самостоятельное правонарушение оно выражалось в бездействии, связанном не только с «недоносительством», но и невыполнени­ем должностными лицами необходимых мер по профилактике и борьбе со всеми вышерассмотренными деяниями. Наказанием за совершение преступления являлась смертная казнь или иные ме­нее жестокие санкции.

Ложный донос о совершении государственного преступления выражался в распространении несоответствующих действитель­ности клеветнических сведений о подготовке или совершении действий, посягающих на интересы Отечества, царского величе­ства и его фамилии. Ложный донос носил умышленный характер и был мотивирован желанием опорочить заведомо невиновное лицо. Карался он тождественно ранее рассмотренному правона­рушению.

Неуплата подушной подати представляла собой недоимки подушного налога, ежегодно взимаемого с малороссиян и вели­короссов мужского пола в установленном размере, допущенные лицами, обязанными его выплачивать. Этот и следующий состав преступления появились в связи с введением на Дону в 1763 году подушного налога в размере 70 копеек (с 1794 года - 1 рубля), выплачиваемого мужчинами в возрасте от новорожденного и до глубокого старика. Ответственность за неуплату лежала не только на черкасах, но и на войсковых старшинах и станицах, к которым они были приписаны по очередной переписи населения (ревизии) и у кого проживали. По этой причине донские черкасы до конца XVIII столетия также именовались «приписными крестьянами», включенными в «окладные книги» Войсковой канцелярии. Ста­ничники, в чьих домах жили «приписные», вносили за них плату станичному атаману, а тот от имени всей станицы - в Войсковое правительство. Поэтому верстка «новоприходцев» в казаки стала возможной только с разрешения Войсковой канцелярии, вычерки­вавшей соответствующих лиц из «окладных ведомостей».

Между тем в связи с возможностью перехода приписных крестьян от одного владельца к другому нередко возникали «не­

доимки подушной подати», выражавшиеся в двух формах: несво­евременной уплате «оклада» или ее отсутствии. Уменьшить число таких нарушений можно было путем прикрепления донских кре­стьян к земле. В «наставлении войскового атамана Степана Ефре­мова», изданном в 1766 году, устанавливалось, «чтобы из одной в другую станицу понеже от одного владельца к другому черкас собою не переводить, но быть им в тех местах, где кто ныне напи­сан, навсегда». В случае компактного проживания «пришельцев» следовало им избирать атаманов, а не «войтов или старост», но без обязанности «казачьи службы»^[367].

Введение казатчины в крестьянской среде (атаманского и кругового правления) увеличивало собираемость налогов и обе­спечивало самоуправление, причем в 1787 году донское прави­тельство поручило сбор «семигривенного оклада» слободским и хуторским атаманам и приказчикам, которые должны были до­ставлять собранные деньги непосредственно в Войсковую кан­целярию, а для официальной смены места жительства черкасов вводились «письменные виды»^[368]. Таким образом, сбор податей в 1763-1787 годах осуществляли войсковые старшины и станичные атаманы, а с 1787 к ним присоединились слободские и хуторские атаманы и приказчики, которые также следили за безвыездным проживанием «приписных» и осуществляли выписку «паспортных видов». Введение подушного налога легализовало нахождение в Во­йске Донском неказачьего населения. Крестьяне в XVIII веке были желанны в хозяйствах старшин (в усадьбах, слободах и хуторах) и казаков, причем некоторые из «подпомочников» становились столь богатыми, что обзаводились собственными домами, беря на откуп пашни, водные ресурсы и иные угодья. Такие лица не яв­лялись «клиентами» старшин и казаков, и ответственность за них лежала на местных атаманах.

Между тем принимавшиеся меры по упорядочению сбора по­датей не приводили к абсолютному результату, и недоимки из года в год возрастали, предопределив проведение в начале XIX столетия

поголовной записи в казаки «приписных» к станицам черкас и вве­дение запрета на прием в казачьих юртах крестьян и иногородних. Кроме того, владельческие слободы донских чиновников, смежно размещенные со станичными юртами, с 1836 года переводились в Миусский округ Земли Войска Донского. Недоимка подушной по­дати в виде нарушения срока ее внесения с 1763 года наказывалась денежным штрафом, равным сумме задолженных средств, то есть «двойным окладом» (один - положенный, другой - штрафной). За этот деликт приказом войскового атамана Степана Ефремова от 14.07.1764 предписывалось наказывать следующим образом: старшин разжаловать в рядовые сроком на один год, а казаков за­ключать под арест и бить плетями^[369]. Далее приказом атамана, дати­руемым 1772 годом, в случае неуплаты подушного налога «припис­ными крестьянами» также устанавливалось взыскивать денежный штраф в государственную казну из личного капитала «чиновных» в размере двойных денег, а казаков наказывать плетьми (то есть по­вторялось предыдущее предписание). Однако новым распоряжени­ем, датируемым 1786 годом, устанавливался арест «доколе не запла­тит каждый за своих малороссиян подушных денег».

Утайка подушной подати заключалась в сокрытии ежегодно взимаемого с малороссиян и великороссов мужского пола подуш­ного налога в установленном размере лицами, ответственными за его сбор, являлась более серьезным правонарушением, что видно по содержанию санкций, например, «. в 1767 г. по определению Войсковой канцелярии от 28 июля того же года за двойное взыска­ние и утайку податей атаман Средней Черкасской станицы Мар­тынов был смещен с должности, посажен на две недели в тюрьму и оштрафован, а станичный писарь за участие в этом же наказан плетями, отрешен от должности без права ее занимать вновь и оштрафован»^[370].

Лихоимство представляло собой вымогательство денег, иму­щества или услуг, совершенное на службе, а также взяточничество

(мздоимство). Данное преступление имело усеченный и полный со­став: объективная сторона первого выражалась в вымогательстве или только взяточничестве, а второго - включала и одно, и другое. Субъективная сторона имела умышленный характер, а субъектом данного преступления выступало должностное лицо, состоящее на воинской (полевой, внутренней) или гражданской службе в вой­сковых, окружных или станичных «присутственных местах». Кри­минализация лихоимства произошла на Дону не позднее назначе­ния войсковым атаманом Василия Орлова (правил с 1797 по 1801), который выступал последовательным противником коррупции, особенно распространившейся в среде казачьих старшин и чинов­ничества. В § 514 Положения 1835 года данное правонарушение упоминается как преступное деяние, относимое к компетенции военного суда, предопределяясь тем обстоятельством, что даже донские чиновники, отправлявшие в Войске Донском граждан­скую службу, до 1835 года проходили ее на основании внутренней службы. Наказание за лихоимство носило казуальный характер, соответствующий обстоятельствам дела.