§ 8. Правонарушения, посягающие на чужую собственность

К правонарушениям, посягавшим на чужую собственность, относились: обман, воровство, конокрадство и скотокрадство, разбой, грабеж, поджог, хищничество, самовольный захват земель, уничтожение, перенос и установка межевых знаков или иных зна­ков собственности, потрава хлебов и сенокосных угодий, наруше­ние имущественных обязательств, необоснованное понуждение к выплате долга или иного взыскания, утрата чужого скота по не­брежности, семейное расточительство.

Обман (в современном уголовном праве - мошенничество) представлял собой открытое хищение чужого имущества или при­обретение права на него, а также получение денежных средств с использованием злоупотребления доверием, искажения или умал­чивания достоверных сведений и предоставления ложных. Впро­чем, мелкий обман, называемый лукавством, свойственный всем народам в условиях традиционного быта, при отсутствии тяжелых последствий нередко оставался безнаказанным, предопределяясь риторическим вопросом в адрес потерпевшего: «А сам куда смо­трел?». Нередко оставались без должной оценки случаи обмана в сфере торговли продуктами питания, спиртными напитками или лечебными препаратами: продажа муки с примесью белой глины, мяса больного или падшего скота, меда с примесью муки и кусков мела, разбавленного водою вина с примесью краски или разбав­ленной водки, настоянной на табаке, псевдолекарств и народных снадобий под биркой «капли от тоски» или «лекарство от всех бо­лезней», изготовленных из духов, настоев или керосина^[299].

К обману также относились многочисленные случаи продажи доброкачественной продукции по завышенным ценам, и на Дону

боролись с такими проявлениями. Положение 1835 года в отноше­нии «продовольствия станичных обывателей жизненными припа­сами» обязывало станичных атаманов и стариков предупреждать непомерное завышение цен, обман, обвес и захват продажи в одни руки (монополию), «строго притом наблюдая, чтобы не были про­даваемы припасы негодные к употреблению и вредные для здоро- вья»^[300].

Воровством являлось тайное хищение чужого имущества, которое в казачьем обычном праве классифицировалось на ме­ждоусобные и обезличенные кражи, а в зависимости от мотива особо выделялось совершенное из-за нужды или болезненной склонности к кражам. По мнению старожил (станичников), вы­сказываемому в XIX столетии, «страсть эта развивается и бывает так же непреодолима, как страсть к спиртным напиткам и всякая другая. Указывают на лиц, для которых воровство обратилось в потребность, так что они не могут без него обойтись, как без пищи и питья: крадут все, даже и то, что им совершенно не нужно и не может принести никакой пользы. Если украсть им у посторонне­го нечего, то они крадут у своих близких или даже у самих себя: повесят, например, на тыне шапку и, воображая, что она чужая, скрадывают ее»^[301].

При вынесении наказаний в отношении воров (тягунов) учи­тывались субъективные факторы, способствовавшие его соверше­нию, например, экономическая нужда, но еще большее значение отводилось объективным обстоятельствам. Кража имущества, не находящегося в частных руках (государственного, войскового или станичного), то есть «обезличенная кража», являлась менее позор­ной и по сложившейся практике преследовалась не очень сурово (телесно, денежными штрафами или напоем). Наиболее жестоко

преследовалось «междоусобное воровство» у казаков, односумов, ватажников, станичников или вообще у христиан. Тайное хище­ние собственности у человека, известного «добрым нравом», пер­воначально каралось смертной казнью или изгнанием из общины, или применением телесных и позорящих санкций.

В XVI-XVII веках воровство чаще наказывалось смертной казнью, «потому что у казаков кража не повелась, и спуску за то не бывает», как это произошло в 1646 году с конным стрельцом астраханского полка Федоровым, который украл у казака 3 ру- бля^[302].

В XVIII столетии санкции за воровство стали смягчаться, но нередким был «позор и штраф», и от «тягунов» старились изба­виться, направляя на внеочередную службу, а в XIX столетии в ад­министративном порядке высылали в Сибирь. Поэтому к кражам, не связанным с болезненной склонностью к хищениям, оказались склонны приезжие и проезжие люди, не являвшиеся казаками, или калмыки, но мелкие кражи были нередки и в среде казачества. В армии клептоманов в дисциплинарном поярке «лечили» телесно, причем правами полкового или батарейного командира. Кроме того, представлялся важным объем нанесенного ущерба в сочета­нии с достатком потерпевшего, на которого возлагалась инициа­тива в организации суда, а порою и расправы.

Хотя виновных могли и вовсе не разыскивать и не преследо­вать, если на то имелись особые обстоятельства, например, неу­рожаи и бескормица, декриминализовавшая кражи излишек у зажиточных хозяев, по недостатку времени и сил хранивших не­обмолоченный хлеб на неохраняемых полевых токах. Видя эти из­лишки, похитители вбивали в землю колышек с запиской: «взять хлеб заставила крайняя нужда, и он будет возвращен с прибавкою после первого урожая». В периоды засухи или иных ненастий, ког­да бедным казакам хлеба не хватало, а купить не было возможно­сти и в займы не давали, так как излишки шли на продажу, возник обычай «самозайма нескольких копен не обмолоченного хлеба у зажиточных». Возврат «долга» осуществлялся в следующую уро­жайную страду (год-два), причем, хлеб привозили тайно в двой­ном или тройном размере, исходя из текущего достатка, уклады­вая на то же место, где прежде брали чужой^[305].

В наставлении войскового атамана Василия Орлова от 21.09.1797, направленном начальнику хоперского сыскного на­чальства Максиму Ермольеву, говорилось, что «по воровствам разного рода» на сумму свыше 20 рублей или на меньшую сумму, но совершенным в четвертый раз, необходимо безотлагательно осуществлять разыскные и следственные действия. После установ­ления всех обстоятельств дела предписывалось с рапортами неза­медлительно направлять материалы дела в Войсковую канцелярию, конвоируя задержанных «за крепкою стражей, смотря по вине в железах или в колодках» в одну из двух Черкасских тюрем, где те дожидались приговора (резолюции войскового начальства). В этом случае нередко после битья плетями служивых командировали при первом наряде без очереди в полки, а отставных направляли во внутреннюю службу на один год, при этом краденное имущество всегда возвращалось хозяину^[306].

Преступления, связанные с кражами на сумму менее 20 ру­блей или совершенные одним и тем же лицом не более трех раз, и другие «неважные преступления» также расследовали сыскные начальства, вынося по ним приговоры. Чаще всего служилых и от­ставных казаков на полном станичном сборе или месте соверше­ния кражи били плетями, а представители местного неказачьего населения подвергались наказанию «кошками». Над осужденны­ми таким образом устанавливался особый надзор (отдавались на поруки лиц), «чтоб впредь на то не поступали»^[307], и это практика получила легитимацию в сенатском указе от 18.08.1802^[308].

Зная «диапазон» применяемых в сыскных начальствах санк­ций, станицы не всегда выдавали для следствия и суда своих «со­товарищей», ограничиваясь применением местных обычаев, на­пример, к 1801 году за совершение краж пойманных с поличным водили по поселению на веревке со связанными руками, привязав на шею краденое имущество, затем били плетями и отправляли вне очереди на воинскую службу^[309] или вместо этого били чем по­пало для нанесения увечья. За мелкие кражи наказывали денеж­ным штрафом или общественными работами, сечением розгами или битьем плетями с записью в станичную «штрафную книгу», но хищения, совершенные выборными представителями станич­ной общественности, осуждались досрочным переизбранием и до­машним арестом (на хлеб и воду).

На рубеже XVIII-XIX веков казака за кражу глиняного гор­шочка сметаны и кувшина кислого молока секли на станичном сборе или приговаривали к общественным работам. В станице Казанской двух казачек, укравших четверик пшеничной муки, две

дубленые шкуры, пять пар подошв, два свиных окорока, подза­тыльник с кички и два платка с украденными вещами, водили по станице и секли на сборе розгами. Крестьянина, укравшего жен­скую юбку, водили в ней с барабанным боем, а казака, похитивше­го с казачьего двора два хомута, корыто, чересло (нож плуга), бу­равчики, долото и иное имущество, приговорили к выставлению двух ведер водки и позору. Однако прежде взвалили ему на голову украденное имущество, потом, положив все в корыто, заставили таскать на веревке по поселку до изнеможения сил. Казака, украв­шего воловью шкуру, водили в ней по улицам, просунув голову виновного в специально вырезанное отверстие, и изнемогавше­го от жары вора без устали били палками (дело происходило ле- том)^[311].

Тем не менее к началу XIX века деликты, связанные с «меж­доусобными кражами», представляли собой значительную часть из числа всех совершаемых преступлений. Поэтому даже мелкие кражи, исключая четырехкратный рецидив, рассматривались на полных станичных сборах и с одобрения Сената, полученного в 1802 году, могли караться плетями. Причиной краж являлось бед­ственное положение некоторых семей, испытывавших материаль­ную нужду при подготовке казаков к воинской службе и в период ее прохождения «кормильцами», что способствовало некоторому смягчению наказания. Даже рецидив кражи долгое время не влек за собой применения уголовного закона, например, за многократ­ную кражу овец казака на полном станичном сборе били плетями с занесением записи об этом в штрафную книгу и обязывали воз­местить ущерб (вознаградить) потерпевшему^[312].

Понимая сложное материальное положение казачества, рос­сийское правительство проявляло гуманность, отводя особую роль казачьим обычаям, вместо использования Воинских арти­кулов 1715 года, не имевших ничего общего со сложившейся на Дону судебной практикой. Однако в 1821 году Шестой департа­

мент Сената, пересмотрев «дело отставного казака Сергеева», осужденного за кражу на сумму менее 20 рублей, совершенную впервые, потребовал применения 189 артикула, устанавливавшего обязательную отработку украденного, а также сенатского указа от 31.05.1816 «О мерах наказания преступников за кражу ниже двад­цати рублей»^[313]. Указ от 31.05.1816 устанавливал необходимость отдачи воров в «работные дома» для возмещения нанесенного ущерба с процентами, отчислявшимися в пользу «Приказа обще­ственного призрения».

Однако региональное правительство оспорило это решение, добившись пересмотра дела, утверждая, что этот указ относится к «людям гражданского ведомства, а не до военных, каковы суть казаки, которых по всегдашней готовности к службе нет никакой удобности подвергать выработке цены украденного и тем отвле­кать их на немалое время от обязанностей по службе. Отдача ка­заков, обязанных быть всегда готовыми к походу на службу. на­носит ощутительное расстройство в ее очередях и неисправность в приготовлении к службе. Если случится казаку, в работу отдан­ному, очередь на службу, то таковой должен оставаться, а вместо его идти другой без вины не в очередь. Равным образом, отвле­ченный сим родом наказания от дома своего и хозяйства во время наряда на службу оказаться может неисправным, ибо он должен иметь всю военную принадлежность из собственного своего стя­жания, как для себя, так и для сыновей своих»^[314].

В результате возникшей переписки было принято решение учесть одобренный Сенатом еще в 1802 году «издревле сложив­шийся на Дону порядок» публичного наказания на полном сборе станицы, если кража была совершена на сумму не более 20 рублей и более трех раз. За четырехкратную кражу или ущерб свыше обо­значенной суммы служилые казаки отправлялись вне очереди в полки на три года, а отставные - на внутреннюю службу в течение

года, но предварительно подвергшись битью плетями^[315]. По это­му поводу отмечалось, что «сей образ наказания делает на казаков влияние, ибо публичное наказание их и за малое воровство введе­но на Дону из самой глубокой древности. Посылка же без очереди на службу, заменяя очередных казаков доброго поведения, делает сим последним некоторое облегчение... ибо такая мера по бли­жайшей известности ее донских казаков есть лучшая для исправ­ления порочных и для поселения страха в других»^[316].

Сложившийся порядок нашел отражение в «Положении об управлении Донского Войска» 1835 года^[317]: служивый или отстав­ной казак, впервые совершивший кражу на суммы не более 20 ру­блей, по приговору «Войскового уголовного суда», утверженному войсковым наказным атаманом, наказывался телесно на «полном станичном сборе, по введенному издревле в Войске обыкнове­нию», а также штрафом «со взысканием украденного в удовлет­ворение хозяина». Казак, «обличенный» в повторной краже или совершивший ее на сумму от 20 до 100 рублей наказывался ана­логичным образом, при этом дополнительно командировался «без очереди, если он служащий, при первом наряде в полки, а если от­ставной, то во внутреннюю службу». Повторная кража на сумму 20-100 рублей или «первичная» свыше 100 приводила к вынесе­нию наказания по общим законам Российской империи. В случае же троекратного или более многочисленного рецидива краж на сумму менее 20 рублей, связанного с «зарабатыванием денег для обеспечения готовности к службе», казаки за пределы Земли Вой­ска Донского не высылались (ни в полки, ни в Сибирь).

Отдельно Положение 1835 года касалось краж, совершенных во время воинской службы, и если они совершались на сумму не более 20 рублей, то считались дисциплинарными проступками, наказываемыми телесным образом. В этом случае украденная

вещь возвращалась хозяину или из жалования виновного компен­сировалась сумма ущерба. Одновременно производилась запись в штрафную книгу полка, которая по возвращении на Дон через окружного генерала переносилась в станичную штрафную книгу, а при очередной мобилизации в полк его командиру окружной генерал передавал список лиц, ранее привлеченных к дисципли­нарной ответственности. Дело в том, что четырехкратная кража, совершенная казаком, проходящим службу в полку или батарее, на сумму менее 20-ти рублей влекла за собой передачу дела в Ко­миссию военного суда. Нижние чины дворянского происхожде­ния за совершение краж наказывались арестом, содержанием на хлебе и воде, нарядом в караул или дежурством вне очереди, но за квалифицированное преступление, «разрушающее дворянское достоинство», отдавались под суд. Нижние чины, награжденные знаком отличия военного ордена Святой Анны, наказывались за кражи на сумму не более 20 рублей теми же санкциями, что и дво­ряне, а если ущерб превышал данную сумму, то предавались уго­ловному суду^[318].

Несколько иным образом за воровство наказывались лица женского пола, например, казачья жена, вдова или совершенно­летняя дочь, в первый и второй раз совершившая кражу на сумму менее 20 рублей, наказывалась «домашним образом», а компенса­ция убытков осуществлялась главой семейства. За то же деяние, совершенное в третий раз, виновная приговаривалась к сечению розгами на станичном сборе «с взысканием украденного в удов­летворение хозяина». Если денег не было, то существовала воз­можность поступить «в зажив» для отработки суммы нанесенного ущерба. Следующий же рецидив приводил к рассмотрению дела по уголовному закону^[319], равно как и кражи на большую сумму ущерба. Особенно следует отметить, что в Положении 1835 года предусматривались смягчающие обстоятельства, позволяя более

объективно отнестись к личности преступника, то есть с учетом условий, способствовавших совершению уголовного правонару­шения. К примеру, если жена казака, находящегося на полевой службе, или вдова обличались в краже на сумму свыше 100 рублей, но совершенную впервые, и при этом имели малолетних детей, то «по уважению сего и потому, что лежит на ней весь дом и хозяй­ство» ее наказывали на станичном сборе плетями. Кроме того, ви­новная возвращала украденное имущество и записывалась в ста­ничную штрафную книгу.

Эта запись ограничивала дееспособность женщины, и ей назначался «опекун» из числа свободных от полевой службы ка­заков, действовавший до момента возвращения со службы мужа или достижения совершеннолетия одного из детей, или до момен­та «удостоверения станичным обществом в исправлении лица». Повторная кража на указанную сумму ущерба рассматривалась по «общему закону» и приводила к высылке женщины на поселение в Сибирь, при этом над оставшимися на Дону малолетними детьми, а также имуществом устанавливался «опекунский присмотр». По­следний осуществлялся до возвращения казака с действительной службы, а если это была вдова, то до ее освобождения из ссылки или наступления совершеннолетия детей^[320].

Конокрадство представляло собой тайное хищение конского состава или крупного и мелкого рогатого скота, по предмету пре­ступления выступало самостоятельной разновидностью воровства и наказывалось не менее сурово, так как уже со второй половины XVII века казаки стали преимущественно конными воинами, а в следующем столетии пристрастились к аграрному производству. Поэтому конокрадство и скотокрадство всегда приносили боль­шой ущерб. Для небогатых семейств потеря скотины становилась невосполнимой, и поэтому в отношении пойманных преступников нередко допускался жестокий самосуд. «Законный суд не так стра­шен конокраду, как самосуд общества обиженных воровством, при котором кнуты, кулаки и здоровые палки в волю погуляют по телу

уличенного в воровстве. Случается нередко, что после обществен­ного возмездия вор хиреет, да так и в могилу сойдет. Скорбные по­вести завзятых конокрадов поражают ужасом при перечне истяза­ний, которым они подвергаются»^[321]. Приведем и один из примеров данного действа: «в одной станице все подозревали иногороднего в конокрадстве. Несколько казаков подстерегли его в степи и, сняв с него сапоги, стали бить по пяткам палками из таволги, после чего он долго болел и был вынужден ходить на костылях»^[322].

Наиболее развито конокрадство и скотокрадство было в сте­пях Сальского округа, где до половины всех краж составлял имен­но этот вид хищений. В 80-х годах XIX века такого рода преступле­ния были изъяты из компетенции станичных и волостных судов, а наказание за их совершение ужесточено, так как кража коня или лошади приводила к ограничению возможности несения казаком действительной военной службы, что посягало на публичные ин­тересы.

Конокрадов же, застигнутых с поличным, умертвляли, а за самовольное присвоение «добычи», принадлежащей охотничьей или рыбацкой ватаге, могли самосудом применить любое наказа­ние. В станицах также были известны случаи наказания «позором и штрафом»: сначала преступников били плетьми или палками, сажали в клетку или «забивали в колодки», а их имущество обра­щали в общественную собственность^[323]. Хотя кражи у турок, татар и калмыков не считались междоусобным воровством и вообще по обычному праву не криминализировалось. Достаточно часто оно являлось ответной мерой, применявшейся за тождественные дея­ния, совершенные по отношению к казакам. Впрочем, за взыска­нием украденного имущества, отар или стад потерпевшая сторона могла обратиться в войсковой круг, а в более поздний период - Во­йсковую канцелярию, как это порой делали иностранцы и иного­родние, претерпевшие похищение имущества.

Застигнутых на месте совершения преступления турок и та­тар могли обменять на казаков или обычных христиан, находив­шихся в неволе, или «отдавали на откуп» единоплеменников^[324]. Калмыков за разбойные нападения и кражи, которыми во второй половине XVII - XVIII веке они тревожили приграничные город­ки, умертвляли по самосуду или с 1691 года по приговору вой­скового круга еще некоторое время разрывали на части конною тягой. Иной раз терзали привязанными веревкой к «лошадиным хвостам», на большой скорости таская по земле (тягали на аркане).

«С сего времени казаки пойманных калмыков на воровстве никогда не отдавали на откуп, но всегда предавали их на месте преступления поносной смерти. 1694 года казаки... сих пленных доставили в Черкасск. желая избавиться от набегов их навсег­да, растаскали своих пленников лошадьми. тем же казакам, кои взяли калмыков в плен, выдали из войсковых сумм 250 рублей»^[325]. В XVIII столетии эти дела передавались преимущественно рос­сийскому правосудию, и особое отношение к рассмотрению опре­делялось не прекращавшимся их потоком, даже в XIX столетии, например, в 1800-1802 годах было задержано более ста таких лиц. Впрочем, латентная преступность была велика, так как степное право запрещало выдавать преступников-единоверцев, и подле­жащий подсчету ущерб от краж в данный период составил 7 133 единицы конного состава и 5 615 - рогатого скота^[326].

Разбой был делом нередким, в данном случае не сопрягался с созданием воровских ватаг или участием в «скопе воров», характе­ризуясь открытым похищением чужого имущества с использова­нием оружия или угрозы его применения. Карался довольно суро­во, чаще смертной казнью, например, начальник Второго Донского

сыскного начальства полковник Федор Миллер, ставший в начале XIX столетия полицмейстером Новочеркасска, в борьбе с разбой­никами прославился решительностью и суровыми мерами: каз­нил на виселицах, установленных на плотах, и отпускал вниз по Дону^[327], в назидание прочим.

Грабежом считалось открытое похищение чужого имущества с использованием физической силы или угрозы ее применения, преследуемое преимущественно станичным правом, по сравне­нию с разбоем наказания были щадящими: по большей части те­лесно или штрафом.

Поджогом, именовавшимся на Дону зажигательством, явля­лось умышленное уничтожение чужого имущества с использова­нием огня с целью производства пожара. Предметом преступле­ния могла стать любая собственность: сено, сады, домовладения, иные постройки, пашни с хлебами и прочее, при этом мотив пре­ступления не имел значения, а цель была очевидна. Между тем по вопросу сбережения сена у казаков был договор с турками и татарами, гласивший, что «друг с другом воюем, лошадей и скот угоняем, а сено не трогаем». «Зажигатели» несли ответственность в зависимости от величины причиненного ущерба, чаще всего это был комплекс санкций. «Все жизненно важные вопросы решались Кругом, в том числе и суд над виновными в “зажигательстве”. По­следнее считалось одним из тяжелейших преступлений. Подож­жет кто-то “без умыслу” сено - наказание розгами, или посадят казака на хлеб и воду, или наложат денежный штраф в пользу ста­ницы. Розги не помогут исправиться - накажут казака палками, а то и зачислят на внеочередную службу»^[328].

Хищничество представляло собой браконьерскую порубку леса или сада, сбор плодов, покос сенокосных угодий и хлебов, вылов рыбы или ломка камня с целью наживы и в нарушение

установленного запрета или без разрешения, необходимого к по­лучению. При этом имело значение не только место, но и время со­вершения правонарушения, в течение которого запрещалось или разрешалось частное потребление природных благ, а также лицо, его осуществившее (местный или пришлый), которому доступ к тем или иным ресурсам запрещался без особого разрешения или даже откупа (оплаты аренды). Совершивших данное деяние бра­коньеров на Дону именовали «крутиями», и их проступки влекли за собой компенсацию нанесенного ущерба, штрафы напоем. Од­нако в «Наказе станичным правлениям» от 17.08.1797 требовалось применение денежных штрафов, величина которых на практике до­ходила до непомерно высоких размеров. Так было, например, в по­следней трети XVIII века, когда незаконный лов рыбы приводил к назначению крупного денежного взыскания. Положение 1835 года предписывало наложение штрафов за самовольную порубку ста­ничного леса или его продажу «в посторонние руки», когда разре­шалось только личное пользование, а также «впуск скота в лесные дачи и за отолочение сенокоов»^[329]. Такие дела рассматривались станичными судами вплоть до последней четверти XIX века, когда вступило в силу высочайше утвержденное мнение Государствен­ного совета от 22.02.1877, по которому они перешли в компетен­цию станичных атаманов^[330].

Самовольный захват земель, расположенных в Войске Дон­ском, выражался в присвоении чужих или запрещенных к исполь­зованию земель, произведенный без получения на то разрешения. Однако обычай вольной заимки, то есть свободного использова­ния казаками земельных и иных природных ресурсов, отложил криминализацию данного деяния до времени введения первых официальных ограничений и запретов на самовольное использо­вание угодий, уже находящихся в чужом пользовании, относимых к XVIII столетию, хотя запрет на распашку земель известен на Дону с конца предыдущего столетия. Наказания за данное право­

нарушение были тождественны предыдущему деликту, поскольку самовольный захват земель смежен хищничеству, фактически яв­ляясь его особой разновидностью.

Уничтожение, перенос и установка межевых знаков или иных знаков собственности представляло собой самовольные действия, направленные на уничтожение, перенос и незаконную установку межевых знаков или иных знаков собственности. По таким делам, квалифицируемым нередко по станичному праву, виновные нака­зывались «напоем», сопровождавшимся возмещением причинен­ных убытков: «.кто грань срубит и рубежи поднимет. на том сто рублей в Войска казну, а другие сто рублей на станицу виноватый заплатит»^[331], а «если кто-нибудь отказывается снести свою возве­денную на непоказанном месте городьбу, то станичное правление нанимает за его счет рабочих, которые и разоряют ее, иногда еще такой строптивый наказывается штрафом»^[332]. За порчу мет и тав­ро по станичному приговору накладывался арест на 7 дней и де­нежный штраф.

Потрава хлебов и сенокосных угодий выражалась в вытапты­вании зерновых и иных сельскохозяйственных культур, а также других угодий, осуществленное табунами, стадами, отарами или отдельными животными. Естественно, ответственность в этом случае нес собственник голов скота или пастух (отарщик). Поло­жение 1835 года предписывало наложение штрафов за «впуск ско­та в лесные дачи и за отолочение сенокосов»^[333]. В остальных случа­ях требовалось возмещение убытков, а также выносились штрафы напоем и деньгами.

Нарушение имущественных обязательств представляло со­бой полное или частичное невыполнение обязанностей, возник­ших вследствие заключения договора, неосновательного обогащения или причинения вреда. В этой связи приведем текст записи, сделанной в «приговорной книге» станицы Кумылженской в 1750 году, которая

была призвана формализовать ранее заключенный устный дого­вор, и его невыполнение могло повлечь не только материальную ответственность, но и другие ее виды. «Марта 2 дня Кумылжен- ской станицы станичный атаман Дмитрий Мещеряков, старики и всей станицы казаки на полном станичном сборе - приняли мы для пошива сапог малороссиянина чеботаря Лукьяна Назарова, а в договоре у нас было с ним., а когда он, Лукьян, денег заработает, то в станицу за прием поставит осьмуху вина, да еще атаману, да писарю, да есаулу сшить по сапогам безденежно - в том у нас с ним, Лукьяном, и запись»^[334].

Необоснованное понуждение к выплате долга или иного взы­скания выражалось в самовольном моральном или физическом воздействии на должника, своевременно в полном объеме не воз­вратившего денежную сумму или полученное в счет долга имуще­ство, а равно принуждение к выплатам, связанным с невиновным причинением вреда или неосновательным обогащением. Впрочем, большинство таких правонарушений имели латентный характер, оставаясь без должной оценки, при этом власть нередко придер­живалась интересов взыскателей, и к этому же склонялось казачье сообщество, представители которого применяли к недобросовест­ным должникам «обычай обдирания». Криминализация данно­го деяния произошла к последней четверти XVIII столетия, так, в приговоре Войскового гражданского правительства от 25.02.1777 говорилось: «. а если кого случится принудить к заплате долга или какого другого иску, таковых содержать в тюрьме, но недол­гое время и о том в словестный суд предложить приказом»^[335]. На­рушение обязательств являлось «тяжебным делом», связанным с «долговыми деньгами, кабалой, продажей имения», и поэтому до­стижение «правды» законным путем в таких случаях было обреме­нительным, и часто применялся самосуд, а также сопутствующий ему «обычай обдирания». Однако при решении дела по станично­му праву приемлемыми наказаниями являлись денежный штраф, «отдача в зажив», посрамление, а чаще всего применялась частич­ная конфискация имущества в виде «обдирания». В XIX столетии

для достижения истины некоторые предпочитали обращаться в станичный или третейский суд.

Утрата чужого скота по небрежности представляла собой гибель или потерю домашних животных, находившихся в стадах, табунах или отарах, допущенную по небрежному отношению со стороны их смотрителя, табунщика или отарщика. Формализа­ция этого гражданского правонарушения отмечена в Положении 1835 года, касаясь, впрочем, «находившихся в косяках маток и при­плода», которые предварительно оценивались в станицах. К смо­трителям табунов и табунщикам при их выборе из числа казаков и калмыков, осуществлявших эту деятельность в течение трех лет взамен внутренней службы, а в исключительных случаях - полевой, предъявлялись особые требования. Они должны были иметь бла­гонадежное поведение, собственное имущество в размере не менее 500 рублей либо поручительство отцов, братьев с ними живущих и имеющих данное состояние или даже посторонних лиц при выпол­нении указанного условия^[336]. При утрате скота по небрежности про­изводились взыскания со смотрителей табунов, стад и отар, а также табунщиков или отарщиков в объеме денежной суммы, в которую животные заблаговременно оценивались в пользу их хозяев, при­чем со смотрителя полагалось взыскивать 2/3 от ущерба, а с осталь­ных - 1/3. О несении соответствующей ответственности причини­тели вреда знали заблаговременно и давали в этом подписки, «дабы исполнять свою должность честно и рачительно»^[337].

Семейное расточительство заключалось в необоснован­ной неоднократной растрате общесемейного имущества и де­нежных средств членом семьи, допущенным к распоряжению ресурсами, обычно старшим в доме, которого казаки именовали «большаком». В случае необоснованных и многократных растрат, например, вследствие алкоголизма, глава семьи по приговору станичных стариков мог быть привлечен к наказанию и даже за­

несен в «штрафную книгу». Это деяние наказывалось по станич­ному праву общественным порицанием с отдачей на поруки, а в случае его продолжения - арестом на небольшой срок, и в качестве дополнительной санкции применялось «ограничение в еде» (вне- церковный пост). В самых нетерпимых случаях заканчивалось вы­несением приговора о принудительном разделе имущества, орга­низуемом станичным атаманом при деятельном участии стариков, предпочтительно из числа родственников^[338]. В Приложении к нака­зу гражданского управления Донского Войска 1835 года станичным правлением предписывалось «увещеванием воздерживать» пра­вонарушителей и вызывать их на общий сбор станичников. В слу­чае тщетности данной меры предписывалось выносить наказание, утверждаемое местным казачеством и приводимое в исполнение^[339].