§ 1. Правонарушения, посягающие на интересы казачества

В условиях превалирования обычаев в регулировании об­щественных отношений к поведению индивидов предъявлялись такие требования, чтобы оно сопоставлялось с «безупречным олицетворением задач и стремлений Войска Донского».

Нападение на городки Войска Донского и казачьи ватаги кри­минализировалось в обычном праве с момента появления казаков на Нижнем Дону и до времени, когда прекратило свое существо­вание Крымское ханство и Малая ногайская орда, а также ниве­лировалось влияние Османской империи в восточном Приазовье. Заключалось в военном нападении на казаков и неказачье насе­ление Дона с целью массового убийства, захвата пленников (ясы- ря), присвоения имущества, разорения казачьих юртов и город­ков (станиц), сооружений и построек или уничтожения Войска Донского и изгнания казачества с Нижнего Дона. Данное деяние носило умышленный организованный характер, осуществляясь отрядами турок, татар и представителей некоторых других на­

родов, находившихся в состоянии войны с казачеством, а также Российским государством, частью которого ими рассматривалось население Донского края.

Наиболее распространенным наказанием за совершение это­го преступления являлась смертная казнь, впрочем, набеги на городки Войска Донского и ватаги казаков, угрожая изведением донцов с реки, были делом привычным, и казачество зеркально отвечало басурманам. Плененных врагов умертвляли на месте, но нередко доставляли в Войсковой круг для дальнейшего решения судьбы, например, в конце XVI - начале XVII века приговаривали к отсечению руки, вероятно, по принципу талиона: «Да атаманы ж и казаки казнили у себя в Войске одного черкасского князя, из тех, которые у них в полону, отсекши руку».

В ряде случаев военных пленников, доставленных в Войско Донское, не отдавали на откуп, даже если попадались знатные люди, например, в апреле 1635 года отряд азовских и крымских татар с целью отгона лошадей и захвата языков осуществил свой набег. Поход оказался неудачным, сто басурман казаки порубили на месте и еще тридцать одного отправили в Войско Донское, «где порубили без остатка, так как пойманным в набегах под казачьи городки спуску и откупу не бывает», исключая случаи отправки некоторых из них в Москву в казачестве языка^[189]. В ясырь в Вой­ске Донском поступали только те басурмане, которые становились добычей казачества, причем донцы старались пленить богатых и родовитых с целью обмена на казаков или подданных русского

царя, или иных христиан, или же получения выкупа у родни, а по­рою продажи работорговцам, прибывавшим с Востока. Миловали только плененных единоверцев, например, греков, но не щадили калмыков, временами тревоживших городки хищническими на­падениями, а также лиц, участвовавших в нападении на «Главное войско» (Черкассий остров)^[190].

Измена казачеству, именовавшаяся также «побегом на Ку­бань или Куму..означала грубое попирание интересов донского казачества путем сознательного перехода одного или нескольких казаков, ватаги или станицы на сторону неприятеля Войска Дон­ского с поселением на чужбине, полным или частичным принятием местных обычаев. Так, например, казаки-старообрядцы в последней четверти XVII века уходили от гонений жить на Куму, в юрисдик­цию крымского хана, или атаман Некрасов с верными ему казаками сбежал на Кубань после Булавинского восстания, а затем на Тамань, сохранив казачьи обычаи и систематизировав их для сохранения единства общины в «Заветах Игната».

Предательство представляло собой грубое попирание ин­тересов казачества, совершенное путем разглашения ценных для донского казачества сведений или иные скрытые действия в ин­тересах его врагов, не сопровождавшиеся переселением на чуж­бину, при этом всех предателей и изменников донцы именовали «отпадчиками». Такие преступления имели две разновидности:

совершенные на «казачьей службе»; осуществленные на «государевой службе»^[192], отправлявшейся по решению Войскового круга на основе царской грамоты или во время нахождения в полку (XVIII век). До­вольно часто в склонности к предательству или измене замечались юртовые татары, реже калмыки, прежде соглашавшиеся воевать с донцами заодно. Ногайцы предавали, когда угроза нависала над их родными улусами, находившимися в юрисдикции турецкого сул­тана (под Азовом или Темрюком) или крымского хана, а о непо­стоянстве запорожских и малороссийских казаков общеизвестно, ведь они в зависимости от конъюнктуры многократно присягали то турецкому султану, то крымскому хану, то польскому королю или русскому царю.

Предатели на Дону подвергались смертной казни, одна из раз­новидностей которой была характерна для наказания за соверше­ние именно этого преступления, имея явно карательный характер: «отпадчиков разрубали пополам войсковой саблей», одну часть бросали в Дон, а другую отвозили на границу. Более распространен­ным, но менее изощренным наказанием было утопление (в куль, да в воду), но могли применить расстрел из пищалей или луков, а также телесные наказания, причинявшие тяжелые увечья (пере­лом позвоночника и других костей, пробитие головы).

стан посла, схватили Вишату Васильева, «били его ослопы перед шатром Григория Нащокина и затем в воду посадили.»^[193].

Шпионаж в обычном праве донских казаков следует рассма­тривать как тайные действия, осуществляемые иностранцами или подданными русского царя, связанные со сбором и передачей ценных для донского казачества сведений, либо иные скрытые действия, наносящие вред его интересам. Субъектов шпионажа в Войске Донском именовали «шпигунами», например, в 1637 году смертной казни был подвергнут турецкий посол - грек по проис­хождению Фома Кантакузен, который находился в Войске Дон­ском, ожидая проезда в Москву, но казаки готовили наступление на Азов, а турецкий подданный проявил «разведывательный умы­сел». Во время осады крепости посла и его сопровождения вызвали в Войсковой круг, где атаманы Иван Каторжный и Наум Васильев предъявили обвинение, затем был объявлен приговор, по которо­му «все Войско постановило посольство казнить. смертию»^[194].

В 1683 году в совершении этого же преступления обвиняли русского дворянина Ивана Бакунина, заключавшегося в подстре­кательстве к нападению на казаков, находившихся на Волге. От­рицая это, дворянин объяснял произошедшее местью за осущест­вление им «валового чертежа от Царицына через степь по Дону до Паншина городка, где пристойно быть в котором месте каким крепостям».

Создание воровских ватаг и участие в скопе воров было до­статочно распространенным правонарушением, особенно если

учесть, что казаки до XVIII века обладали свободой перемещения и выбора места жительства, могли самовольно организовывать ватаги и скопом участвовать в их деятельности. Данное престу­пление представляло собой организацию и (или) управление от­рядами казаков и иных лиц с целью осуществления коллективных разбойных нападений и грабежа в отношении представителей го­сударств и народов, не находящихся в состоянии войны с донским казачеством. Смежное с этим участие в скопе воров представляло собой нахождение в воровских ватагах, осуществлявших разбой­ные нападения и грабеж в отношении представителей государств и народов, не находящихся в состоянии войны с донским казаче­ством.

Преследование за совершение этого преступления обычно сопровождалось признанием за казачьей ватагой «воровского ста­туса», что происходило по приговору Войскового круга или цар­ской грамоте как результат нападений на русские отряды, водные суда и даже поселения или несанкционированного нападения на турок, татар, персов или поляков в период, когда с ними не было войны. Наказанием за совершение соответствующих деяний мог­ла стать прилюдная смертная казнь на майдане через повешенье на якоре или расстрел из пищалей, или битье ослопьями, реже запрет на выезд за пределы Войска Донского. Так, воевода Тимофей (Ждан) Кондырев доносил царю из Воронежа, что 27.04.1646 «донской ата­ман Павел с казаками и вольными людьми учинили себе круг, во­ра-заводчика Ваську Барабанщика в Кругу расстреляли из пищалей, а Ивашку Бобровского, да Ивашку Глухова били в Кругу ослопьями по своему казачьему обычаю, как у них на Дону ведется»^[196].

Укрывательство воров означало систематическое предостав­ление участникам воровских ватаг и иных скопов воров приста­нища в определенном городке или юрте в виде наделения кровом, продажи оружия и пороха (зелья), продуктов питания и одежды. Однако с начала 70-х годов XVII века это преступление, равно как и предыдущее, стало относиться к общественно опасным деяни­

ям, посягающим на интересы Отечества, царского величества и его фамилии. Наказанием за «пристанодержательство воров» для населения казачьих городков становилась «безмерная пеня», а так­же битье ослопьями и поленьями.

Бунт имел у казаков синонимичное название «народное воз­мущение», представляя собой совершение действий, направлен­ных на массовое неповиновение Войсковому кругу, войсковому атаману и прочей старшине, а равно создание иных препятствий для их деятельности. Чаще всего зачинщиков, атамана и «лучших людей», принявших участие в бунте, подвергали смертной казни, например, через повешенье на якоре за ноги или битье поленья­ми, а для рядовых казаков предусматривались телесные наказа­ния или даже обращение в пленников с последующей продажей в неволю как врагов казачества. По приговору в совершении дан­ного преступления, а также за участие в скопе воров в 1682 году были казнены донцы верховых городков, примкнувшие к шайке буйных казаков Асташка Грека и Илюши Иванова, убежавших из Черкасска. Последний «буйный атаман» был убит под Вешенским городком, а оставшиеся в живых «возмущенные казаки побиты» походным войском на «ногайской стороне».

Для полного искоренения разбойников были разосланы вой­сковые грамоты, гласившие: «если кто из них окажется в каком-ли­бо городке, то их, поймав, казнить смертию». В результате одного из зачинщиков бунта Ивашку Длинного доставили в Черкасск и повесили на якоре, а прочих предали смерти «по войсковым пра- вам»^[197]. Но наиболее яркими примерами бунта стали Разинское (1669-1671) и Булавинское (1707-1709) восстания, которые пред­ставляли общественную опасность не только для Войска Донского, но и Российского государства. Так, «вор Некрасов сотоварищи» в ко­личестве трех тысяч казаков весною 1711 года напал на станицу Верхняя Каргала, приведя с собою «диких калмыков» и кубанских татар (ногайцев)^[198].

Наконец, непристойные речи, по своему содержанию смеж­ные предшествующим деянием, имеющим общее наименование «возмущение против Войска», представляло собой публичный призыв к нарушению «крепкого заказа» Войскового круга или оскорбление казачества. Данное правонарушение носило вербаль­ный характер, выражаясь в публичном высказывании недоволь­ства сложившимися в Войске Донском порядками, призывах к неповиновению Войсковому кругу, войсковому атаману и прочей старшине, а также ругательства в их адрес или иные оскорбитель­ные речи, смущающие казачество, например, высказывание со­мнений в гибели Лжедмитрия.

Непристойные речи как виновное умышленное деяние, спо­собное вызвать бунт и оскорбляющее Войско Донское, в основном осуждалось смертью, например, в 1638 году «.запорожских чер­кас атаман Матяш учал было бунтовать, и Войска было слушать не учал, и учал просить у них города в Азове особенного и наряду (пушек), и хотел было он владеть и жить особенно. И они же, ата­маны и казаки, поговоря меж себя, за то черкасского атамана Ма- тяша убили поленьями до смерти и выкинули в Дон»^[199]. В 1672 году осужденному за непристойные речи отсекли голову^[200]. Наиболее жестоко каралось обезличенное оскорбление, допущенное в Вой­сковом круге в адрес казачества, особенно если оно было сопряже­но с угрозами, именуясь «оскорблением Войска или оскорбление общества», приводе к применению безотлагательной смертной казни по самосуду.

За совершение данного преступления в 1630 году был «изра­нен и утоплен в Дону» дворянин Иван Карамышев, присланный русским царем для сопровождения русских послов в Азов. Вы­ступая перед казаками, он угрожал «без винной вины казнить, вешать, в воду сажать, кнутами бить и ножами резать., с крым- цами и ногайцами. всех побить, до конца погубить, разорить и искоренить, городки без остатка пожечь.»^[201]. Также в 1677 году в

Черкасске на страх другим был казнен один из «буйных казаков», похвалявшийся воровством на Волге и Каспии и призывавший к этому прочих донцов^[202].

Схожей участи мог подвергнуться в 1772 году генерал-май­ор Гаврила Черепов, посланный Военной коллегией для надзора за атаманом Степаном Ефремовым и безотлагательным выполнени­ем присылаемых на Дон предписаний. Командированный чинов­ник в отсутствие войскового атамана созвал Войсковой круг, на котором зачитал указ об отзыве Ефремова в столицу и незакон­ности поступающих от него приказаний. Однако на тексте указа отсутствовала подпись (ручка) императрицы Екатерины II, по­скольку акт поступил из Военной коллегии. В результате казаки обвинили генерал-майора в подлоге, избили и потащили уже к Дону, чтобы казнить, чего удалось избежать благодаря «внезап­ному» появлению атамана Ефремова, фактически отменившего приговор Войскового круга и отпустившего генерала в Санкт-Пе­тербург «по добру, по здорову». В более поздний период в Наставле­нии атамана Василия Орлова, направленном в станицы в 1797 году, предписывалось наказывать «на страх другим плетями» тех ста­ничников, которые «кричали противное» присылаемым в станицы повелениям и царским грамотам^[203].