<<
>>

§ 3. Уровни иерархии в праве. Критерии построения иерархии в праве

Определив общее понятие иерархии в праве, логично будет перейти к рассмотрению отдельных аспектов этой иерархии.

При исследовании сущностно-содержательной составляющей вопроса об иерархии в праве мы исходим из того, что «естественно - позитивное право по своей сущности есть возведенная в закон (иные официальные источники) воля большинства людей, провозглашающая свободу (права и свободы) человека и гражданина» [105] как одну из важнейших ценностей современного общества.

Вопросы сущности права находят свое прямое отражение в решении вопросов, связанных с иерархией в праве. Ведь указывая на определенную сущность права, мы тем самым указываем на то главное, чему все остальное в праве должно соответствовать, мы указываем на правовой идеал, к которому должны стремиться и с которым должны сверять все иные уровни проявления права[106].

Следует обратить внимание на то, что на сущностно-содержательном уровне иерархии в праве субординационные связи проявляются как отношения неравенства между различными правовыми идеологиями, выраженными в праве посредством целей, идеалов, идей, принципов, сформулированных в различных теориях (школах, концепциях) права[107].

Причем в исторически конкретном правопорядке существует главенствующая правовая идеология, которая иерархически подчиняет иные или заставляет их мимикрировать, «подстраиваться под себя».

Так, в раздробленной Германии первой половины XIX в. господствовала правовая идеология «исторической школы права»[108], а остальные правовые идеологии в целом находились под мощным ценностным и информационным влиянием найденного исторической школой права образа «общего права немецкого народа», разобщенного государственными границами, но единого по своему историческому и национальному духу, что позволило создать предпосылки к достаточно эффективному и безболезненному переходу к единому правовому пространству в процессе централизации Германии во второй половине XIX в.

И в СССР господствующая советская социалистическая правовая идеология также определяла основные направления развития советского права, а остальные идеологии были вынуждены, находясь в отношении подчинения к господствующей, пытаться под нее подстроиться.

При этом важно обратить внимание на то, что, поскольку «подчиненные» правовые идеологии оправдывают и обосновывают сущностно и содержательно иной тип правопонимания, они, подстраиваясь под господствующую идеологию, в определенной степени способствуют ее разрушению, даже гибели в моменты кризисов.

Например, в Советском Союзе концепции правового государства не находилось места в системе официальной правовой идеологии до тех пор, пока легитимность существующего государственно-правового и общественного устройства не ставилась под сомнение.

Когда же в конце 1970-х - начале 1980-х гг. возникли первые симптомы кризиса легитимности (в том числе и в сфере правовой идеологии), стали предприниматься попытки в качестве опоры пошатнувшихся основ советского

правового порядка использовать идею социалистического правового государства как государства «строгой социалистической законности». Вместе с тем, увеличение интереса к исследованию правового государства объективно способствовало критике (порой конструктивной, но иногда просто огульной) существующего общественно-государственного устройства, поскольку доктрина правового государства была ориентирована на рынок, капитализм, индивидуализм, примат прав и интересов индивидуума перед правами и интересами общества и государства, что противоречило модели советского жизнеустройства.

После же реставрации капиталистических отношений в постсоветской России конструкция правового государства была закономерно воспринята в качестве одной из основ легитимации правопорядка, возникшего в результате Революции 1990-х гг. В Конституции 1993 г. Россия прямо провозглашена правовым государством.

Иерархия правовых идеологий определяет, в конечном счете, иерархию внешней и внутренней форм права и указывает на иерархический порядок в процессе реализации права.

На это обстоятельство неоднократно обращалось внимание в литературе, посвященной различным проблемам права.

К примеру, когда И.И. Аносов в 1926 г. обосновывал возможность применения аналогии в советском уголовном праве, в качестве главного аргумента он использовал общетеоретическую идею о том, что для правильного понимания и применения норм и институтов уголовного права следует, в конечном счете, оценивать их соответствие господствующей правовой идеологии: «острота различий заключается в общем духе кодекса», который «.и составляет то «непримиримое», что делает одну систему права «эвклидовской», а другую «неэвклидовской»[109]. И.И. Аносов в своей статье цитирует важную мысль профессора Исаева о

том, что «дух времени» не может не отразиться на «духе законов»: «И пусть та или иная норма, или даже целые учения и отделы контрабандой, по инерции человеческой мысли или даже по соображениям разума, перейдут из одного кодекса в другой в полной своей неприкосновенности - острота различия заключается в общем духе кодекса»». Как далее пишет И.И. Аносов, «именно в этом общем духе необходимо искать и оправдание новых институтов, отвергавшихся старым правом. Через этот дух законов и на этих новых институтах чувствуется веяние духа времени - в конечном счете верховного судьи правильности и приемлемости всяких юридических институтов»[110].

Думается, одним из наиболее ярких примеров проявления иерархического начала во взаимодействии сущностно-содержательного и формального уровней права служит проблема правового закона.

По сути, формулировка данной проблемы («закон может быть неправовым!») - это уже выражение вопроса о том, насколько господствующие правовые цели, идеалы и ценности нашли свое отражение на уровне формы права. Как только мы поставивили вопрос, является ли закон правовым, мы установили иерархическое превосходство сущности и содержания права над его формой.

Отметим, что, когда в современной литературе идет речь о критериях «степени меры права в законе»[111], мы видим по сути критерии иерархического соотношения сущностно-содержательного и формального в праве.

К примеру, В.М. Шафиров указывает, что основным критерием правового закона является постулат о признании законом человека, его прав и свобод высшей ценностью[112]. Указанный общий главный критерий конкретизируется в ряде иных: «. каждый отечественный закон должен:

- выражать волю и интересы большинства народа;

- соответствовать принципам и нормам о правах и свободах человека (по объему видам и т.п.) .;

- гарантировать всем индивидам равное обладание всеми правами и свободами;

- обеспечивать каждому человеку свободу выбора поведения, не запрещенного правовым законом;

- не допускать нарушения прав и свобод других людей при осуществлении человеком и гражданином своих прав;

- обеспечивать всем индивидам равную защиту, прежде всего судебную, прав и свобод, а также их самозащиту;

- закреплять обязанность государства, его органов соблюдать и защищать права и свободы человека и гражданина;

- устанавливать взаимную ответственность государства и личности за невыполнение обязанностей и злоупотребление правами»[113].

Следует заметить, что вышеперечисленные иерархические критерии были восприняты в отечественном праве после его кардинальной перестройки в начале 1990-х гг. под сильным влиянием идеологии либерализма. В Конституции России 1993 г. появились немыслимые до того положения, устанавливающие глубинные (на сущностно­содержательном уровне) иерархические связи в праве, которые были восприняты в новом законодательстве и судебной практике. К числу таких конституционных положений можно отнести следующие :

1. «Права и свободы человека и гражданина являются непосредственно действующими. Они определяют смысл, содержание и применение законов, деятельность законодательной и исполнительной власти, местного самоуправления и обеспечиваются правосудием» (статья 18 Конституции Российской Федерации).

2. «Перечисление в Конституции Российской Федерации основных прав и свобод не должно толковаться как отрицание или умаление других

общепризнанных прав и свобод человека и гражданина» (часть 1 статьи 55 Конституции Российской Федерации).

3. «В Российской Федерации не должны издаваться законы, отменяющие или умаляющие права и свободы человека и гражданина» (часть 2 статьи 55 Конституции Российской Федерации).

Смена господствующей правовой идеологии обусловила структурные изменения в иерархии на уровне внешней и внутренней форм права.

Так было сформулировано принципиальное положение о приоритете международного права над национальным: «Общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью ее правовой системы. Если международным договором Российской Федерации установлены иные правила, чем предусмотренные законом, то применяются правила международного договора» (часть 4 статьи 15 Конституции Российской Федерации).

Глобальные изменения произошли и в иерархическом построении внутренней формы права. Как мы помним, в результате победы советской власти был провозглашен и обоснован приоритет публичного права над частным[114]. Напротив, когда идеологический заказ поменялся на противоположный, юристы стали говорить и писать о частном праве как о «суверенной территории свободы» личности, его драматической судьбе в России, о необходимости возрождения, а также о том, что именно частное право является «настоящим» правом для личности, а публичное стало рассматриваться, прежде всего, как нормативное продолжение государства[115]. Тем самым обосновывалось иерархическое преимущество частного права над публичным.

Сущностно-содержательный уровень иерархии в праве является определяющим и в аспекте реализации права.

В наиболее чистом виде прямое и непосредственное влияние правовой идеологии на процесс правореализации просматривается в аномальных ситуациях необходимости принятия правоприменительного акта и (или) акта непосредственной реализации права, связанных с необходимостью вынесения индивидуального решения или совершения действия, не предусмотренного какой-либо общей нормой.

В наиболее четком виде данная проблема проявляется в применении права по аналогии.

Как пишет С.С. Алексеев, в случае аналогии права «решающее значение имеют принципы, права, в особенности специально-юридические правовые начала - принципы справедливости, юридического равенства, ответственности за вину и другие выраженные в праве аксиомы»[116].

Поскольку принципы права из числа иных нормативно-регулятивных средств в силу своего обобщенного и абстрактного характера в наибольшей мере несут идеологическую нагрузку, они позволяют правоприменителю выступать фактически в роли субъекта, формулирующего оригинальное индивидуальное юридическое правило поведения, иерархически подчиненное лишь указанным принципам[117].

Относительно данной ситуации в литературе не прекращается спор, можно ли называть действия в такого рода случаях правотворчеством[118]. Аргументированной должным образом представляется позиция о том, что, аналогию права можно рассматривать как пример исторической фикции[119]. При этом суть фикции, по мнению Е.Ю. Тихонравова, такова: правоприменитель считает, что новые жизненные обстоятельства охватывались легислатурой при формулировании правовых норм. Однако если при аналогии закона судье нужно лишь применить уже существующее правило к непредвиденным ситуациям, то при аналогии права он должен это правило вывести, опираясь на юридические принципы. И, добавим от себя, иные нормативные обобщения (цели, презумпции, дефиниции).

В этой связи очень интересен подход к восполнению пробелов Кельзена, который писал, что «подлинные пробелы не существуют», поскольку «лакуны такого рода означали бы невозможность разрешить юридического спор в соответствии с действующими нормами в силу отсутствия в статуте правила, относящегося к этому делу, что исключает его применение»[120], ибо в правовой системе существует и функционирует «принцип, согласно которому при отсутствии обязанности выполнить действие или воздержаться от него субъект свободен. Это и является той негативной нормой, которая применяется в решении об отклонении требования поведения, не установленного как обязательного.

Однако если в некоторых случаях говорится о «пробеле», то это не означает (как может ложно подразумевать это понятие) отсутствия логического решения из-за неимения нормы. Наоборот, имеется в виду, что решение. хотя и является логически возможным, воспринимается правоприменителем. как слишком непрактичное или несправедливое. и

он склонен предположить, что законодатель не предусмотрел этот случай вообще, а если бы он это и сделал, то разрешил бы дело иначе, а не так, как это указано в законе». Поэтому, как пишет Кельзен, «так называемый «пробел», следовательно, представляет собой не что иное, как различие между позитивным правом и системой, которая считается лучше, справедливее, вернее. Только сопоставляя «лучшую» систему с системой позитивного права и тем самым устанавливая недостатки последней, можно утверждать о чем-либо вроде «пробела». Толкование здесь служит не для того, чтобы осуществить применение толкуемой нормы; напротив, интерпретация в данном случае необходима для устранения юридического правила и его замены на норму, которая лучше, справедливее, вернее - вкратце, речь идет о такой норме, которая нужна правоприменителю. Под предлогом того, что исходная норма дополняется с целью компенсации своих недостатков, она изменяется в процессе реализации и замещается новой. Эта фикция особенно полезна тогда, когда законодательный пересмотр общих норм в силу каких-либо причин затруднен или невозможен.»[121].

Практическое и политическое значение данной фикции для Кельзена заключается в том, что конструкция фикции преодоления пробела в праве сама по себе является механизмом ограничения свободного усмотрения правоприменителя и его реальной власти игнорировать общие правила[122].

В этой связи показательно одно дело, рассмотренное в Арбитражном суде Красноярского края[123]. Суть спора такова: «Региональной энергетической комиссией Красноярского края было принято Постановление от 20.12.2002 № 27, которым установлены с 01.01.2003 тарифы на электрическую и тепловую энергию, отпускаемую открытым акционерным обществом “Красноярскэнерго”. В приложениях № 1 и 2 к названному Постановлению были установлены тарифы на электрическую энергию по

группам потребителей и тарифы на тепловую энергию по группам потребителей.

Железнодорожная районная общественная организация Всероссийского общества инвалидов оспорила в Арбитражном суде Красноярского края данный правовой акт и предшествовавшие ему аналогичные правовые акты Региональной энергетической комиссии Красноярского края. В качестве основания обращения было указано нарушение экономических интересов заявителя в результате отсутствия в Постановлении от 20.12.2002 № 27 отдельной группы “общественные организации инвалидов, глухих, слепых” при установлении тарифов на электрическую и тепловую энергию. Это привело к отнесению заявителя при расчетах за электрическую и тепловую энергию к группам потребителей, для которых установлены самые высокие тарифы»[124].

Таким образом, по существу, в суде оспаривалось отсутствие правовой нормы, устанавливающей благоприятные тарифы общественным организациям инвалидов, глухих, слепых, а заявитель фактически просил суд создать в тем или иным способом указанную норму. Конечно, процесс создания арбитражным судом новой нормы должен был быть так или иначе завуалирован, поэтому возникли процессуальные проблемы, о которых пишет Н.М. Демидова[125].

Конечно, отсутствие указанной нормы есть яркий пример социальной несправедливости. Но для ее устранения правовым путем, как пишет Н.М. Демидова, возникло серьезное препятствие: «.как выяснено судом, в современной системе нормативных актов не оказалось правовой регламентации рассматриваемых правоотношений какими-либо подзаконными инструкциями, методиками и указаниями». На данное обстоятельство обратила внимание Региональная энергетическая комиссия, но «суд не согласился с доводом об отсутствии правового регулирования» и «при рассмотрении данного дела суд в соответствии со статьей 13 АПК РФ применил Конституцию РФ, международные договоры, международные правовые акты»[126]. Однако если оценивать данный спор по существу, то суд в своем решении de facto сконструировал правовую норму и поручил РЭК ее принять. Для нашего исследования с точки зрения построения

иерархических связей в праве между сущностно-содержательным уровнем и уровнем формы права в аспекте реализации права в данном решении существенным звеном является мотивировка суда, который, в силу господствующей правовой традиции, прикрывается применением Конституции и международно-правовых договоров и актов, на самом деле создавая оригинальные юридические правила поведения[127].

Тем не менее, это не позволяет устранить саму проблему, которая, как пишет А.Н. Верещагин, «состоит в том, что судья, решающий «трудное дело», которое не регулируется ни законами, ни прецедентами, тем не менее

должен подчиняться праву. Теоретически последний ресурс, к которому он может прибегнуть - это . сочетание идей справедливости и должного поведения, которое разделяется данным сообществом»[128].

Вместе с тем, следует отметить, что иерархические связи между сущностно-содержательным уровнем права и уровнем формы права так ярко и однозначно проявляются достаточно редко, поскольку, как правило, при отсутствии «трудных дел» их опознание требует значительных интеллектуальных усилий, волевых качеств и определенного морального мужества правоприменителей.

Теперь следует обратиться к анализу иерархических начал, характерных для внутренней формы права.

Представителями отечественной юриспруденции сформулирована и обоснована плодотворная идея о необходимости разграничения внутренней и внешней форм права: первая рассматривается как система права данного исторического типа и позволяет раскрыть внутреннюю организацию нормативно-волевого содержания права; вторая же указывает на способ внешнего выражения, оформления такого содержания[129].

При этом подходе «норма права» относится к внутренней форме права, а «источник права» - к внешней[130]. Следовательно, понятие «иерархия норм права» может использоваться как для раскрытия принципа иерархии в организации системы права (например, соотношение между собой таких нормативно-регулятивных средств, как нормы права и принципы права; иерархия дозволительных и обзывающих норм), так и для раскрытия иерархического построения системы источников права (когда значение имеет место нормы в системе источников права). Как мы видим, уже при первом приближении понятие «иерархия правовых норм» шире понятия

«иерархия источников права», что свидетельствует о необходимости расширения понятия «иерархия в праве» за пределы источников права.

С точки зрения структурной организации внутренней формы права иерархические связи существуют между различными структурными элементами системы права.

1. Между нормативно-регулятивными средствами, институтами, отраслями права и иными различными «по масштабу» структурными элементами системы права.

Система права строится по принципу многоуровневой, иерархически организованной пирамиды: лежащие в ее основании нормативно­регулятивные средства12 объединяются в правовые субинституты и институты, те - в подотрасли и отрасли права, которые (в свою очередь) в т.н. правовые общности (массивы), и, в органичном единстве, составляют саму систему права; причем каждый нижестоящий уровень системы права находится в отношениях субординации с вышестоящими и на каждом вышестоящем уровне возникает качество эмерджентности.

Следует заметить, что довольно спорным представляется тезис В.А. Толстика относительно иерархических свойств системы права, утверждающего, что в случае иерархии в системе права «речь идет не о силовом подчинении соответствующих структурных элементов, а о зависимости, подобной той, которая положена в основу построения, [131]

например, классификатора правовых актов»[132]. Думается, что приведенное сравнение, во-первых, некорректно с точки зрения сущности сравниваемых систем - система права все-таки по своей природе объективна и характеризует реальные явления и процессы, происходящие в праве, а классификатор правовых актов есть своеобразная идеальная матрица для «подгонки» конкретного акта под определенный критерий, установленный, причем с существенной долой субъективизма, для системы источников права; во-вторых, неверно с точки зрения общего понятия иерархии: иерархичность в системе права проявляется в субординации между выше- и нижестоящими элементами системы, только указанные отношения опосредованы сознанием человека и поэтому воспринимаются обнаруживающим их субъектом как проявления собственного волевого акта, не имеющего прямого отношения к системе права. Например, когда мы для выяснения действий, необходимых для обжалования судебного решения о признании брака недействительным, обращаемся к нормам гражданского процессуального права, а не семейного, мы констатируем, что институт обжалования в системе права иерархически подчинен отрасли гражданско- процессуального права и мы будем руководствоваться в своих дальнейших действиях по обжалованию иными отраслевыми нормами, принципами, презумпциями именно гражданского процессуального права.

Укажем, что множество исследований, посвященных выявлению «правовой природы» различных нормативно-регулятивных средств, субинститутов, институтов, подотраслей, отраслей права, направлены как раз на выяснение иерархических (субординационных) отношений между менее и более крупными элементами системы права. Делается это и с практической целью - понять, какой отраслевой (или иной по масштабу) режим действует на данном участке правовой реальности.

Более того, иногда и сами ученые, законодатели и политики открыто говорят об иерархических началах в системе права. В качестве примера

можно привести уже упоминавшееся отношение господствующей правовой идеологии к соотношению частного и публичного права, национального и международного права.

2. Иерархичность характерна для ряда отношений между нормативно-регулятивными средствами. Так, можно выделить иерархические связи между следующими видами нормативно­регулятивных средств:

- Между принципами и нормами права. Иерархическая соподчиненность правовых норм и принципов объясняется тем, что последние пронизывают правовую материю, выражают закономерное, общее, универсальное, характерное для системы права или ее отдельных крупных подсистем. Они «не только цементируют многообразие норм права в единую, стройную, взаимосогласованную систему, но и придает праву целостный характер»[133].

Ю.А. Тихомиров указывает, что для правовой системы характерно наличие ряда специфичных корреляций, в том числе и такой: «нормы- принципы и нормы-цели имеют приоритет перед другими нормами»[134].

Согласимся с мнением А.Ф. Черданцева в том, что «нормы права не должны противоречить принципам права»[135]. Об этом пишут и в отраслевых исследованиях[136]. Особенно отметим, что весьма часто на необходимость соответствия норм международных договоров основным принципам международного права указывается в литературе по международному праву[137].

Аналогичные высказывания встречаются и в зарубежной литературе. Так, известный американский теоретик права Р. Паунд утверждал, что «правовые принципы используются юристами, чтобы толковать и согласовывать друг с другом имеющиеся юридические правила, определяя сферы их применения, а также для получения правил, которые раньше не существовали, когда в этом имеется потребность»[138]. Более радикальный подход характерен для американского ученого Р. Дворкина: он считает, что общие содержательные принципы права превосходят в иерархии правовые нормы, «даже в том случае, если норма закона вполне ясна, но не соответствует этим содержательным принципам»[139].

- между принципами права.

Принципы права как наиболее концентрированные выражения его содержания также представляют собой иерархическую систему, что нашло свое отражение в юридической литературе.

Весьма спорным и неоднозначным является вопрос об иерархии однопорядковых правовых принципов (общеправовых, отраслевых). Ряд ученых пытается ранжировать их между собой.

К примеру, В.Д. Филимонов указывает, что в иерархии принципов уголовного права «определяющее место занимает принцип справедливости», поскольку:

1) он «...охватывает своим содержанием все другие принципы»;

2) он «предопределяет содержание других принципов»;

3) «решение, идущее вразрез с этим принципом, не может быть принято обществом»;

4) он «выступает арбитром и при возникновении противоречий между другими принципами уголовной ответственности»[140].

Иные отраслевые уголовно-правовые принципы, по мнению В.Д. Филимонова, занимают в иерархии подчиненное принципу справедливости место. Думается, что такой подход вряд ли оправдан с точки зрения научного исследования, стремящегося дистанцироваться от определенной правовой идеологии, так как строгое научное исследование возможности иерархии однопорядковых принципов права достаточно затруднительно и носит во многом умозрительный характер, поскольку, в конечном счете, иерархия однопорядковых правовых принципов определяется иерархией правовых идеологий конкретно исторического общества (а исходная правовая идеология выбирается самим исследователем).

Более продуктивным видится исследование иерархии между общеправовыми и отраслевыми принципами права, поскольку именно на общеправовые принципы возложена функция быть «точками сборки» сущностных моментов в праве как явлении социальной жизни. Как образно отметил А.Ф. Черданцев, отраслевые принципы «являются конкретизацией общих принципов права в целом и, следовательно, тем каналом, по которому течет направляющая сила общих принципов»[141]. С другой стороны, необходимо учитывать и специфичное функциональное предназначение отраслевых принципов: они во многих случаях призваны обеспечить идейное выражение особенностей правового режима той или иной отрасли права.

- Между различными видами норм права как элементов внутренней формы права. С точки зрения человекоцентристского подхода к правопониманию (профессор В.М. Шафиров) можно вести речь о том, что нормы-запреты и обязывающие нормы иерархически подчинены управомочивающим (дозволительным) нормам как нормам, в которых с наибольшей степенью выраженности проявляется «человеческое измерение права», поскольку именно управомочивающие нормы

предоставляют личности возможности свободного развития, удовлетворения своих потребностей, интересов, благ. Можно сказать, что именно посредством управомочивающих норм раскрывается потенциал права как средства удовлетворения потребностей личности в современном сориентированном на «общечеловеческие» (более точно - евроатлантические) ценности российском обществе[142]. Напротив, для государственноцентристского подхода к правопониманию характерно наделение иерархическим преимуществом обязывающих норм, что связано с пониманием права как внешней, принудительной силы, черпающей властность в карательном аппарате государства.

По нашему мнению, можно говорить об иерархии между нормами права, соединенными друг с другом следующими типами отношений:

1) отношениям между первичными и производными правовыми нормами

(связями конкретизации, дополнения, замещения, исключения)[143]. К примеру, А.П. Заец указывает, что «связи, возникающие между конкретизируемыми и конкретизирующими нормативными предписаниями, по характеру являются жесткими. можно говорить о зависимости между ними по типу «сверху- вниз»[144]. Такого рода иерархическая связь, как правильно подчеркивает А.П. Заец, должна получить адекватное выражение и в субординации источников права: «конкретизируемое предписание должно вышестоящим, а

конкретизирующее - нижестоящим правотворческим органом»[145];

2) системосохраняющими связями, направленными на разрешение юридических коллизий (связи, возникающие между коллизионными нормами и коллидирующими регулятивными или охранительными нормами). В данном случае момент иерархичности проявляется в том, что

коллидирующие нормы подчинены коллизионным как нормам, обладающим способностью заблокировать действие одних регулятивных и (или) охранительных норм и легитимировать действие других;

3) связями между основными и образованными на их основе специализированными (в понимании И.А. Фаршатова[146]) нормами права. Так, И.А. Фаршатов пишет: «.специализированные нормы не выступают нормативной основой возникновения конкретных правоотношений. Они зависимы от регулятивных и охранительных норм»[147]. Данная зависимость связана со спецификой положения специализированных норм права в механизме правового регулирования: «специализированная норма только в сочетании с основной (определяющей) способна нести регулирующую нагрузку. При этом непременным условием ее действенности является прямое указание в тексте: какую норму и какой общей (основной) статьи она конкретизирует, естественно, в пределах функциональных особенностей последней»[148]. Иерархия основных и специализированных норм также обусловлена и их происхождением: «.по генетической природе. специализированные нормы являются «порождением» регулятивных и охранительных норм как результат их специализации и конкретизации (а также дифференциации) с учетом потребностей общественной жизни. Они позволяют охватить регулятивным воздействием иные, принципиально новые виды общественных отношений, но в пределах общего объема и границ действия регулятивных и охранительных норм»[149]. Причем «гносеологической основой образования и развития специализированных норм следует считать теоретические положения о производности многих правовых норм. Их преемственность сочетается со способностью при сохранении общих принципиальных положений одновременно вбирать в себя, как отмечалось, новые регулятивные качества применительно к новым

видам общественных отношений, требующих все более глубокой специализации, конкретизации и дифференциации»[150].

- Между правовыми презумпциями.

Думается, как минимум, на отраслевом уровне можно плодотворно использовать идею о наличии центральных, базовых презумпций и субординированных к ним. Например, в гражданском праве в качестве центральных презумпций выделяют презумпции добросовестности, разумности, вины[151]. Иерархичность презумпций, как верно указывает О.А. Кузнецова, предполагает, что «на высшем уровне находятся презумпции с самым широким содержанием, на низших происходит их детализация и конкретизация. Центральные презумпции первичны, носят основополагающий характер, на более низких уровнях проникают во все подотрасли и институты гражданского права как с помощью субординированных к ним презумпций, так и непосредственно»[152]. Еще один критерий положения презумпции в их иерархии - это степень общности: «Презумпции, содержащиеся в общей части, являются общими гражданско- правовыми презумпциями. Презумпции, содержащиеся в подотраслях, можно назвать основными презумпциями, они оказывают влияние на все институты соответствующей подотрасли. Завершают иерархию специальные презумпции институтов гражданского права»[153].

Как видим, иерархические отношения широко распространены во внутренней форме права. Это позволяет нам определенно заявить о необходимости включения иерархии во внутренней форме права в содержание иерархии в праве.

Теперь остановимся кратко на специфике иерархических отношений во внешней форме права.

Традиционно правоведение рассматривает все признаваемые в рамках конкретного правопорядка источники права не просто как механическую совокупность, но как систему[154], которая подразделяется на ряд подсистем, состоящих из различных типов источников права (подсистема нормативных правовых актов (далее по тексту - НПА); подсистема нормативных договоров (далее по тексту - НД); подсистема правовых обычаев).

Как правило, исследователи пишут о том, что иерархические начала характерны для системы НПА. Например, В.М. Сырых пишет: «Иерархическая связь нормативных актов (курсив мой - А.П.) является определяющим моментом в характеристике системы. Нормативные установления любого акта, вступающие в противоречие с конституцией, иными законами подлежат немедленной отмене, т.е. не являются элементами данной системы, а представляют собой разновидность правонарушений»[155].

Возникает вопрос: можно ли утверждать, что иерархические связи присущи всей системе источников права?

Положительный ответ на данный вопрос давал Н.М. Коркунов[156]. Аналогичным образом рассуждает и М. Мицайков. Раскрывая значение и роль иерархии в праве, он утверждает: «Наличие и функционирование правового порядка (особенно современного) невозможно без названного института или принципа. Посредством иерархии в праве достигается единство большого числа правовых норм (актов) и их согласованное действие. Без иерархии в праве. невозможно функционирование правого порядка, поскольку это приведет к нехватке значимых предпосылок для

осуществления целей, которые ставят перед собой господствующие общественные силы.»[157].

О наличии иерархических связей между различными видами источников права пишет М. Н. Марченко[158]. Однако он подчеркивает неоднозначность характера и способов внешнего выражения иерархических связей между различными видами источников права: «Если по отношению к нормативно­правовым актам законодательно закрепленный принцип иерархичности форм права проявляется наиболее полно и прямолинейно, то в отношении других источников права. иерархический характер таких видов форм (источников права), как, например, правовой обычай, правовой договор и других, проявляется не столь ярко и не столь очевидно»[159]. Во многом из-за этого авторы, описывая механизмы разрешения коллизий в праве, обходят стороной или лишь вскользь затрагивают иерархические коллизии между нормативными правовыми актами и иными видами источников права.

Хотелось бы обратить внимание на то обстоятельство, что юридическое значение иерархии источников права состоит только в том, чтобы установить систему правил преодоления и разрешения коллизий между источниками права, обладающими различной юридической силой. В этом контексте, например, утверждается, что иерархическая связь «характеризуется тем, что каждый нормативно-правовой акт не может содержать нормативных предписаний, которые противоречили бы нормативным предписаниям, содержащихся в правовых актах вышестоящего правотворческого органа»[160].

Следовательно, общее правило иерархического соотношения источников права можно сформулировать следующим образом: «В системной иерархии нормативных правовых актов различного порядка каждый последующий нормативный акт (т.е. такой акт, который расположен на более низком иерархическом уровне) не может противоречить правовым актам более высокого уровня»[161].

Полагаем, что завершенная непротиворечивая иерархия источников права призвана показывать их расположение «на одной лестнице», во взаимоотношении каждого с каждым. Соответственно, нельзя считать иерархию цельной и завершенной, если в ней не определено положение по отношению ко всем иным хотя бы одного источника права[162]. В этой связи вызывает вопросы позиция В.В. Сивицкого, считающего, что отсутствует необходимость нормативного определения иерархического соотношения указов Президента Российской Федерации и нормативных постановлений палат Федерального Собрания Российской Федерации, «поскольку они имеют непересекающийся предмет правового регулирования»[163] и «...Президент не может своими указами решать вопросы внутреннего распорядка деятельности палат парламента. Постановления же палат, по прямому указанию Конституции . и, опять же, исходя из принципа

разделения властей, не могут выходить за пределы полномочий палат»[164]. Согласно нормам статей 102 и 103 Конституции РФ, палаты Федерального Собрания РФ принимают постановления по вопросам, отнесенным к их ведению Конституцией РФ. Как видится, к числу вопросов, по которым возможно «пересечение» нормотворческой компетенции Президента и Палат, относятся:

- утверждение Советом Федерации изменения границ между субъектами РФ (п. «а» части 1 статьи 102 Конституции РФ);

- решение Советом Федерации вопроса о возможности использования Вооруженных Сил РФ за пределами территории РФ (п. «г» части 1 статьи 102 Конституции РФ);

- объявление Государственной Думой амнистии (п. «е» части 1 статьи 103 Конституции РФ).

Таким образом, нам представляется очевидной необходимость определения иерархического соотношения нормативных указов Президента РФ и палат Федерального Собрания РФ. Она также связана и с поддержанной Конституционным судом Российской Федерации идеей возможности «опережающего указного правового регулирования», практическая реализация которой, по сути, снимает ограничения с ограничения предмета правового регулирования указами Президента РФ.

Теперь остановимся на вопросе о соотношении иерархических связей во внутренней и внешней формах права.

Думается, иерархические структуры внутренней и внешней форм права сосуществуют в правовой реальности в различных «плоскостных» измерениях права. И для того чтобы комплексно оценить положение конкретного явления в правовой иерархии на уровне формы права, необходимо проанализировать, на каком иерархическом уровне оно находится:

а) в вертикальной структуре источников права, основанной на юридической силе источника права;

б) в отраслевой структуре права, основанной на значимости тех или иных элементов (институтов права, отраслей права и др.) для согласованности всей системы права[165];

в) в структуре нормативно-регулятивных средств, базирующейся на своеобразном «территориальном и функциональном разделении труда» между нормами, принципами права, правовыми презумпциями, фикциями и иными нормативно-регулятивными средствами.

Отметим, что сложное взаимодействие различных аспектов иерархии внешней и внутренней форм права может быть, по нашему мнению, описано в контексте разграничения концептов иерархии, осуществленном в теории иерархических многоуровневых систем М. Месаровича, Д. Мако, И. Такахары.

И в этом ракурсе иерархия внешней формы права (источников права) представляет собой организационную иерархию уровней-эшелонов - различных видов источников права, отдельных источников права и их структурных частей. Отраслевая иерархия во внутренней форме права есть проявление иерархии уровней описания (абстрагирования) постольку, поскольку именно в системе права со всей очевидностью наиболее полно просматривается принцип «матрешки»: исследуя систему права, оперируют различными уровнями (например, отраслью права, правовым институтом) как моделями всей системы права, но различных степеней общности (абстрактности), организованными на основе последовательного включения нижестоящих уровней в вышестоящие при сохранении за нижестоящими уровням качественной специфики. Иерархия же нормативно-регулятивных средств отражает иерархию уровней сложности принимаемого решения (см. рис. 1).

Иерархия различных нормативно­регулятивных средств — «иерархия уровней сложности принимаемых решений»

Иерархия внешней формы права — «организационная иерархия»

‘Иерархия в отраслевой структуре права - «иерархия описания»

Рис.1. Иерархические отношения на уровне формы права.

Хотя иерархические структуры внешней и внутренней форм права относительно автономно, они взаимодействуют друг с другом. Так, наделение Гражданского кодекса Российской Федерации большей юридической силой относительно иных федеральных законов, регулирующих гражданские правоотношения (часть 2 статьи 3 ГК РФ), указывает на то, что именно нормативно-регулятивные средства, закрепленные в ГК РФ, является «ядром» гражданского права как отрасли права. Наоборот, чтобы показать значимость отрасли уголовного права в системе права, законодатель подчеркивает, что нормативно-регулятивные средства данной отрасли права должны быть закреплены в иерархии внешней формы права только на уровне федерального закона, а конкретно - в Уголовном кодексе РФ (статья 1 УК РФ).

В литературе отмечается и взаимосвязь между местом источника права в вертикальной иерархии и степенью общности его норм. Например, С.В. Поленина пишет, что «применительно к любой отрасли законодательства должно действовать правило, что всякий акт, занимающий более высокое по сравнению с другими нормативными

актами место в иерархической структуре законодательства, должен быть одновременно и актом, содержащим нормы более общего характера»[166]. Похожим образом рассуждает и М. Мицайков: «.общие правовые нормы (акты) тоже пребывают в зависимости и отношениях иерархии по степени абстракции. Нормы (акты) с более высокой степенью абстракции располагаются над нормами с более низкой степенью абстракции, а конкретные нормы подчинены общим нормам (актам)»[167].

Еще одна связь между иерархией внутренней и внешней форм права проявляется в связанности степени общности (абстрактности) предписания с юридической силой источника права, в котором оно содержится. С другой стороны: «Всегда необходимо учитывать, что степень абстракции положения во многом зависит от силы того правового акта, в котором закреплено данное положение: чем выше юридическая сила акта, тем выше может быть степень его абстрактности»[168].

Взаимосвязь иерархии внутренней и внешней форм права проявляется и посредством анализа соотношения международного публичного и национального права. Данный вопрос находится буквально «на пересечении» исследования внешней и внутренней форм права. Как мы знаем, относительно соотношения национального и международного публичного права существуют две основные концепции:

1) монистическая, сторонники которой рассматривают национальное и международное публичное право как единую систему права;

2) дуалистическая, приверженцы которой разграничивают систему национального права и систему международного права. Сторонники дуалистической концепции, в свою очередь, подразделяются на два противоположных лагеря: одни утверждают приоритет национального права

над международным, другие,

напротив, ведут речь о примате

международного права.

Но при всем видимом различии во взглядах на соотношение международного публичного и национального права дискуссия ведется одновременно в двух аспектах: внутренней и внешней форм права. Данный момент нашел подтверждение и в норме части 4 статьи 15 Конституции Российской Федерации: при всей неоднозначности ее формулировки нельзя не обратить внимание на то, что авторы Конституции ставили в один ряд общепризнанные принципы и нормы международного права (jus cogens), относящиеся, прежде всего, к внутренней форме права, и международные договоры, характеризующие аспект внешней формы права.

Однако представляется, что наиболее ярким примером проявления взаимодействия иерархических начал во внутренней и внешней формах права служит проблема т.н. предметной (горизонтальной, относительной) иерархии источников права. Остановимся на ней более подробно[169].

Суть указанной проблемы состоит в вопросе о допустимости и целесообразности увеличения числа уровней в иерархии нормативно­

правовых актов (НПА)[170] применительно к конкретной сфере отношений (определенному предмету правового регулирования).

Как известно, на первый взгляд, построение иерархии нормативных правовых актов должно сводиться к тому, чтобы: а) определить все виды НПА в рамках правопорядка, б) путем логического и системного толкования установить разность юридических сил всех видов НПА (или, словами Харта, указать на соотношение различных правил признания) и построить единую вертикаль, в которой каждому виду актов найдется свое заранее определенное место.

Однако правовая реальность не позволяет так просто решить этот вопрос. Прежде всего, это связано с тем, что число элементов системы НПА не является постоянным и конечным, а в зависимости от предмета (сферы) регулирования может уменьшаться[171] или увеличиваться[172], что изменяет свойства иерархии НПА.

Большой интерес для построения иерархии представляет вопрос о том, какой минимальный элемент достаточен для выделения различных иерархических уровней (иначе говоря, между чем возможна иерархическая зависимость в системе НПА).

Практика построения системы НПА в Российской Федерации позволяет сделать вывод о том, что в качестве элементов в данной системе выступают не только виды НПА[173], но и конкретные нормативные акты и даже структурные части НПА[174]. Причем в качестве факторов, которые обусловливают появление иерархических связей между конкретным актом и

всеми иными однотипными актами либо между структурными элементами акта, выступают значимость (важность) предмета регулирования и отраслевая принадлежность источника.

Изменение характера элементов, из которых выстраивается иерархия НПА, влечет необходимость корректировки основных правил «обращения» с такой иерархией. Основная новелла здесь - необходимость учета предмета регулирования для решения вопроса о возможности при преодолении и разрешении противоречий и различий использовать иерархические коллизионные нормы, иными словами, не абсолютный и первичный, но относительный и вторичный характер такой иерархии[175].

Можно выделить следующие случаи проявления нетипичных иерархических связей при построении системы НПА (на материале современного российского права):

1) увеличение юридической силы конкретного нормативного акта (обычно кодифицированного характера) в сравнении со всеми иными однотипными актами применительно к определенной сфере регулирования[176];

2) увеличение юридической силы структурной части нормативного акта по сравнению с остальными частями акта[177];

3) уменьшение юридической силы структурной части конкретного акта относительно нижестоящих актов[178].

Принципиальной разницы между способами построения иерархической зависимости в первом и втором случаях нет: законодатель устанавливает относительное (предметное) превосходство конкретных элементов (акта или его структурной части) над остальными однопорядковыми элементами (иными однотипными актами или остальной частью акта). Поэтому два первых случая назовем положительной предметной иерархией. Основное назначение такой иерархии - формально закрепить превосходство базовых, наиболее важных для определенного структурного подразделения системы права норм и не допустить их изменение иным способом, кроме внесения изменений в текст НПА, в котором они закреплены[179].

Третий вариант часто представляет собой способ обеспечения превосходства нижестоящих специальных норм над вышестоящими общими[180] путем буквального «переворачивания» иерархической зависимости: вышестоящий акт предусматривает возможность закрепления в нижестоящих актах (в рамках конкретной сферы) иных по содержанию норм (отрицательная предметная иерархия).

Вопрос о легитимности изменения иерархических отношений тесным образом связан с еще одной проблемой, которая опять-таки рассматривается преимущественно с позиций системы права - проблемой типов правового регулирования отношений по нормативному регулированию иерархии НПА. При анализе указанной проблемы стоит обратить внимание на интересную мысль А.П. Заеца о том, что проблема пределов конкретизации в праве частично «должна решаться с помощью использования различных типов правового регулирования»[181].

Действительно, думается, что построение иерархии отличается разными уровнями абстрагирования и конкретизации, которые строятся на основе различных типов правового регулирования[182]. При помощи разрешительного порядка регулируется верхний уровень - определяются принципы построения иерархии и соотношение между основными видами источников права, в том числе три важнейших блока: а) соотношение законов и подзаконных актов, б) соотношение федеральных источников права с источниками права субъектов РФ и в) соотношение национального права с международным. Образно говоря, данные блоки задают «скелет иерархии». Здесь устанавливается (и для законодателя, и для правореализатора) общий запрет: нельзя нарушать иерархию, установленную Конституцией

Российской Федерации. Это означает установление запрета изменять в нижестоящих источниках права иерархическое соотношение источников права, установленное Конституцией Российской Федерации.

Для конкретизации и дополнения закрепленной в Конституции иерархии (которая не должна и не может по факту охватывать все виды источников права) законодателю в рамках определенного организационного уровня однотипных источников права устанавливается общедозволительный

порядок, предусматривающий возможность дополнения и конкретизации иерархических связей путем выделения подуровней в иерархии (организационный уровень становится иерархичным). При этом должны учитываться традиции правотворчества и иные факторы, влияющие на выбор формы и определение юридической силы конкретного акта.

Естественно, дополнение должно строиться с учетом того, что относительные иерархические связи не должны противоречить абсолютным.

Думается, при отсутствии общего запрета установления иерархии одноуровневых актов, что подтверждается и законотворческой практикой наделения кодифицированных актов «предметным» превосходством над однопорядковыми актами, и соответствующей правовой позицией Конституционного суда РФ[183], и теоретически обоснованной необходимостью обеспечения единства правового регулирования отрасли

права или отрасли законодательства, которое достигается путем наделения центрального акта (чаще всего - кодекса)[184] иерархическим преимуществом над всеми иными актами данной отрасли, и необходимостью учета факторов важности регулируемой сферы и традиций правотворчества, можно утверждать о допустимости использования законодателем положительной предметной иерархии, которая представляет собой особый прием законодательной техники. Вместе с тем, он, как и всякий прием юридической техники, должен использоваться рационально, поскольку его некорректное употребление может лишь дискредитировать саму идею предметной иерархии и привести к усложнению преодоления иерархических коллизий на практике.

На основе проведенного анализа практики построения системы НПА можно подтвердить важный в теоретическом плане тезис о наличии не только первичных, но и вторичных иерархических связей, обладающих рядом особенностей (существование «внутри» абсолютных иерархических отношений, предметный характер, различные формы выражения, тесная связь с системой права). Все это позволяет сделать вывод, что законодатель не отказывается от традиционной иерархии видов источников права,

дополняя ее иерархией конкретных источников или структурных частей конкретных источников права.

Как видим, в основе построения предметной иерархии НПА лежат факторы, находящиеся вне системы источников права, но, напротив, тесно связанные с организацией внутренней формы права, а свое внешнее выражение предметная иерархия получает через систему источников права. На этом примере мы еще раз убеждаемся, насколько отчетливо проявляется сфера «перекрывания» внутренней и внешней форм права.

Поскольку право, как было показано выше, может рассматриваться как система иерархических уровней-эшелонов, с необходимостью встает вопрос: на основании какого критерия осуществляется ранжирование различных уровней на выше- и нижестоящие?

На наш взгляд, критерием определения места того или иного объекта в иерархии уровней описания (абстрагирования) в праве является мера общности рассматриваемых объектов, которая должна оцениваться применительно к специфике конкретного уровня права.

К примеру, когда мы говорим об иерархии уровней описания системы права, то в качестве меры общности исследуемых объектов выступает правовой режим, действующий на том или ином участке социальной действительности, как «особый порядок правового регулирования, выражающийся в определенном сочетании юридических средств и создающий желаемое социальное состояние и конкретную степень благоприятности либо неблагоприятности для удовлетворения интересов субъектов права»[185].

Думается, критерием для определения уровней сложности принимаемого решения в праве является необходимость и достаточность юридических средств того или иного уровня для отграничения правомерного поведения от прот ивоправного.

Так, если в практической деятельности для определения правомерности или неправомерности не возникает необходимости обращения помимо непосредственно правовых текстов (законов, прецедентов, обычаев и др.) к метатекстам, выраженным в правовых идеологиях, ценностях, принципах права, можно сказать, что уровень формы права достаточен для принятия конкретного решения. Когда же возникают т.н. трудные дела и юридических средств на определенном уровне недостаточно для принятия решения, то апеллируют к более высокому уровню. К примеру, если в процессе реализации права возникает необходимость толкования закона, в ходе данного процесса, как правило, пишут о том, что следует выяснять истинную волю законодателя, т.е. сложность принимаемого решения по сути переносится на уровень формы права (субъект реализации права ставит себя на место законодателя). И далее, если рациональным путем с помощью обращения к форме права невозможно выявить волю законодателя, то субъект реализации права для принятия конкретного решения обращается к принципам права, правовым идеалам, ценностям и иным элементам правовой идеологии (сущностно-содержательный уровень иерархии в праве).

Далее. Применительно к организационной иерархии в праве следует разграничивать два аспекта проблемы: во-первых, какой критерий положен в основу примата сущностно-содержательного уровня права над уровнем формы права; во-вторых, каковы критерии иерархичности в рамках каждого из указанных уровней, показать характер иерархических связей в структуре права, раскрыв общее и особенное.

Вначале о примате сущностно-содержательного уровня над уровнем формы права.

Думается, что критерием, определяющим главенство сущностно­содержательного уровня в праве над его формой, является сама цель права как регулятора общественных отношений - определение границ человеческой деятельности, в которых на основе баланса свободы и

справедливости обеспечивается полезная для общества коммуникация людей.

Такая постановка цели права как системы предполагает наличие механизма саморегуляции системы, рассчитанного на то, чтобы конкретное юридическое правило поведения было органично встроено в право как систему. Для этого нужны более абстрактные явления (нормативные обобщения), которые позволяли бы сориентировать конкретное правило относительно других правил. В свою очередь, само использование нормативных обобщений основывается на ценностном выборе, который задается определенной правовой идеологией. В этой связи профессор В.М. Баранов обоснованно указывает еще на одну грань иерархии в праве: необходимость отражения более важных ценностей в праве на более высоком уровне внешней формы права[186].

Теперь обратимся к критериям иерархии на отдельных уровнях права. Следует заметить, что, как и везде в исследовании вопросов иерархии в праве, эта проблема в наибольшей степени разработана применительно к системе источников права.

В России исторически первым (в дореволюционной юридической литературе) для характеристики критерия построения иерархии источников права применялся термин «сила закона». Например, Г.Э. Блосфельдт, исследуя юридические свойства Свода законов Российской Империи 1832 г., указывает на тождественность используемого в тексте Свода термина «законная сила» термину «сила закона»[187].

Однако в дальнейшем в отечественной правовой традиции происходит размежевание данных понятий. Понятие «законная сила» стало использоваться преимущественно в процессуально-правовых исследованиях

для характеристики особого свойства судебных постановлений как актов правосудия[188].

В советском и постсоветском отечественном правоведении в качестве конвенционального понятия, описывающего критерий определения места источника права в иерархической системе, используется «юридическая

190

сила»[189].

На настоящий момент в России отсутствует легальное определение юридической силы. Вместе с тем, к примеру, в законодательстве Республики Беларусь официально закреплено определение юридической силы как характеристики нормативного правового акта, определяющей обязательность его применения к соответствующим общественным отношениям, а также его соподчиненность иным нормативным правовым актам[190].

Однако следует обратить внимание на то, что в литературе «юридическая сила» может использоваться как для характеристики обладания ее носителя «юридической энергией», так и для количества данной юридической энергии[191].

На уровне формы права юридическая сила во втором значении традиционно понимается как критерий выделения различных уровней в иерархии. На ее основе субъекты правоотношений определяют старшинство и подчиненность одних источников права другим и выбирают тот (те), которым(и) будем руководствоваться в своей деятельности.

Проведенный анализ литературы позволяет выделить несколько свойств юридической силы источников права:

1) юридическая сила есть критерий опознания правовых нормативно­регулятивных средств среди иных социальных регуляторов, претендующих на общеобязательность[192];

2) юридическая сила является сопоставительным свойством, позволяющим установить место источника права и отдельного нормативного-регулятивного средства в вертикальном срезе формы

194

права[193];

3) юридическая сила характеризует отношения власти и подчинения на уровне формы права[194];

4) юридическая сила является одним из указателей позиции органа или социальной группы, создавшей тот или иной источник права, в системе организации публичной власти в обществе[195];

5) юридическая сила служит критерием приоритета того или иного нормативно-регулятивного средства в случае иерархической коллизии[196].

В отечественной литературе принято разграничивать юридическую силу и обязательность источников права. Как отмечал В.Ф. Коток, юридическая сила «может быть большей или меньшей, это регулятивное свойство правового акта, проявляющееся в соотношении с другими актами. Обязательность же не имеет степеней и представляет собой абсолютное

качество любого законного акта. Нельзя представить себе степень обязательности, не уничтожая ее самой. Государство одинаково требует соблюдения любого правового акта независимо от степени его юридической

198

силы»[197].

Своим содержанием юридическая сила, на наш взгляд, охватывает все существенные стороны проявлений иерархичности на уровне формы права. В этом плане исключительно важный тезис выдвигает Ю.Е. Пермяков, когда пишет о том, что сущность юридической силы и правовых норм, и индивидуальных актов «заключается в принуждении к такому дискурсу, где суждение приобретает императивный характер благодаря соблюдению процедуры, в которой происходит становление инстанции как высшей институциональной формы авторитетного суждения»[198].

Поэтому юридическая сила «обнаруживает себя как императив языка, на котором люди заявляют о себе как о субъектах правового общения»[199].

Проанализируем данную проблему в сравнительно-правовом аспекте.

В концепции права Герберта Харта понятию «юридическая сила» наиболее близко по смыслу понятие «rule of recognition» - «правило признания» как критерий опознания права в определенной правовой системе[200].

В теории права Ганса Кельзена синонимом «юридической силы» является понятие «geltung»(нем.), или «validity»(англ.) - «действительность правовой нормы», которая понимается как специфическое существование, свойственное норме, основанное на ее подчинении (в соответствии со статическим либо динамическим принципами) вышестоящим нормам - вплоть до основной нормы.

Вообще, в англоязычных источниках для обозначения семейства понятий, связанных с действительностью или юридической силой каких- либо нормативных фактов, используется термин «validity»[201].Проведенный выборочный анализ смыслового значения «validity»в англоязычной литературе[202] привел нас к выводу: хотя данный термин может характеризовать различные аспекты бытия форм проявления права (законность, действительность, обладание силой, обязательность), но наличие в нем определенной константы содержания позволяет выделить именно данное понятие как базовое, которое используется в англоязычной литературе для характеристики критерия иерархического ранжирования уровней формы права.

Аналогично понятие «юридическая сила» в отечественной литературе также обладает конвенциональным значением, позволяющим использовать его в качестве критерия построения организационной иерархии на уровне формы права и на уровне реализации права.

Проведенное исследование позволяет определить юридическую силу как критерий построения организационной иерархии на уровне формы

права, выражающий количественную меру юридической энергии определенного элемента внутренней и внешней формы права и проявляющийся в возможности элемента вышестоящего уровня задавать формальные и содержательные характеристики элементам нижестоящих уровней.

Вместе с тем, еще раз обратим внимание на то, что юридическая сила в качестве критерия для исследования иерархии в праве в контексте уровней описания (абстрагирования) и уровней сложности принимаемого решения представляется неприемлемым, так как в данных контекстах теряется то ядро смыслового значения, которое позволяет рассматривать юридическую силу как критерий выделения уровней иерархии с точки зрения количества юридической энергии на том или ином уровне.

Указав на юридическую силу как критерий построения организационной иерархии в праве, перейдем к свойствам юридической силы.

Д.И. Здунова утверждает, что «юридическая сила правового акта выражается в следующем:

- в обязательном соответствии каждого акта принципам и нормам Конституции РФ;

- в строгом соответствии установленной Конституции РФ и законом официальной классификации правовых актов;

- в признании обязательной соподчиненности между видами актов: конституция, закон, указ, постановление, приказ инструкция и др.»[203].

Процитированное высказывание представляется достаточно спорным и неполным в силу следующего. Во-первых, два первых требования есть лишь частные проявления третьего. Во-вторых, в третьем требовании названию вида источников права фактически приписываются свойства определяющего фактора, влияющего на юридическую силу. Это неверно, поскольку: а) возможна иерархия внутри самих законов, указов, постановлений и т.д. как обособленных видов НПА; б) не учтен федеративный аспект построения

иерархии (так, признается, что указы Президента Российской Федерации имеют большую юридическую силу, нежели законы субъектов Российской Федерации).

По нашему мнению, юридическая сила как критерий базируется на трех фундаментальных свойствах, образно говоря «трех китах» организационной иерархии в праве:

1) правовая форма выражения (нормативная основа);

2) легитимность;

3) обеспеченность.

Рассмотрим их по порядку.

В литературе подчеркивается важность выявления особой правовой формы выражения иерархии. «Любое теоретическое обоснование, не прописанное в законе, нельзя рассматривать, с одной стороны, в качестве факта существования двух иерархических уровней, с другой - в качестве правовой основы применения иерархического принципа для разрешения соответствующих коллизий»[204]. Для этого используются правовые формы выражения иерархии, т. е. «.логико-языковые конструкции, при помощи которых законодатель устанавливает иерархическую зависимость.»[205].

Следует заметить, что основным юридико-техническим приемом, при помощи которого «выстраивается» иерархия источников права, является построение системы иерархических коллизионных норм, каждая из которых обычно «связывает» только несколько подвидов источников права (обычно два-три)[206] либо закрепляет принципы соотношения одного вида источников права с иными[207]. Однако существование иерархической зависимости может быть выражено и другими технико-юридическими способами[208].

Можно сказать, что всякая иерархическая зависимость должна иметь нормативное основание, т. е.:

а) иерархическую коллизионную норму или иной способ формального установления иерархических отношений в праве[209], причем, как верно замечает А.П. Заец, «прямое указание законодателя на место нормативных актов отдельных органов по отношению к актам вышестоящих органов государства - это наиболее рациональный способ определения юридической силы.»[210];

б) указание на легальность создания такой коллизионной нормы или иного способа формального установления иерархических отношений, то есть подтверждение действительности (законности), признание и одобрение самой возможности закрепления определенной иерархической зависимости. Данная легализация может носить как формальный характер (указание в вышестоящем источнике права на ее допустимость - и так далее вверх по иерархической лестнице вплоть до Конституции и - «окончательного правила признания» («основной нормы»)), так и вытекать из интерпретационных актов, правоприменительной практики, доктрины.

В отличие от формальной закрепленности легитимность иерархии следует рассматривать как ее принятие в обществе (и особенно в юридическом сообществе) и, соответственно, можно говорить о легитимации иерархии как формировании определенного отношения к существующей и (или) желаемой иерархии. Можно с уверенностью сказать, что дискуссии в юридической литературе по поводу целесообразности и (или) законности установления той или иной иерархической зависимости формируют мнение юридического сообщества и готовность к принятию или игнорированию в повседневной юридической практике определенных иерархических отношений.

Согласимся с тезисом Ю.Е. Пермякова о том, что «придание своим велениям юридической силы для власти всегда означает признание реальности тех, кому эти распоряжения предназначены. Признание юридической силы властных распоряжений власти самими гражданами в свою очередь указывает на легитимность власти»[211]. В этом аспекте юридическая сила очерчивает пространство легитимного социального действия и, наоборот, легитимность определенного акта поведения укрепляет юридическую силу его источника[212]. Именно с помощью юридической силы «право способно, в частности, противостоять морали и религии, нормы которых также претендуют на общеобязательность и покровительство со стороны политической власти»[213].

Достижение определенного мнения в сообществе юристов относительно тех или иных иерархических отношений (легитимация в общественном сознании и особенно в профессиональной среде), в соответствии с одной из наиболее распространенных в современной социологической литературе концепцией «гегемонии» А. Грамши[214], достигается следующим:

1. Посредством постоянного повторения «нужных» формул иерархического соотношения элементов иерархии в праве на «молекулярном» уровне[215] - в текстах научных статей, монографий, комментариев, просветительской литературы, в выступлениях на конференциях, симпозиумах, в лекциях и на семинарских занятиях. Так, если мы обратимся к юридической литературе 1990-х гг., то заметим (в немного различных интерпретациях) не имеющий нормативной основы программный тезис той поры: нормативные договоры о разграничении предметов ведения и полномочий между федеральными органами и органами государственной

власти субъектов РФ имеют иерархическое преимущество над федеральными законами.

2. Искусственным подогревом интереса научной общественности к одним проблемам и «затушеванием» других.

К примеру, в 1989 г. И.А. Ребане обрушился с резкой критикой анархии в ведомственном правотворчестве на уровне Союза и ущемления прав Эстонской ССР, тем самым, с большой долей вероятности подогревая исподволь идею о необходимости избавления от бюрократического гнета Москвы[216].

В 1990-х гг. активно «продвигали» исследования в области соотношения национального и международного права (естественно, когда авторами заранее «прописывался» приоритет международного права). С другой стороны, архиважная проблема оснований законности «опережающего» правового регулирования указами Президента РФ практически не исследовалась вплоть до того момента, пока, получив «послушную» Думу, Президент России не смог «проводить» через парламент нужные ему федеральные законы. На настоящий момент фактически отсутствует литература, изданная с финансовой поддержкой государства, посвященная критическому анализу легальности и легитимности указов Президента РФ от 21.09.1993 № 1400 «О поэтапной конституционной реформе в Российской Федерации», от 7.10.1993 № 1598 «О правом регулировании в период поэтапной конституционной реформы в Российской Федерации», от 15.10.1993 № 1633 «О проведении всенародного голосования по проекту Конституции Российской Федерации».

3. Значительное влияние на формирование отношения общества к правовой иерархии оказывают средства массовой информации как основные средства манипуляции сознанием в масштабе всего современного общества или отдельных его сегментов.

4. Для обоснования подрыва существующих иерархических связей без достаточной на то нормативной основы используются, как правило, апелляции к историко-политическим, лингвистическим, социально­экономическим, культурным критериям выбора «нужного» взгляда на иерархию.

Приведем достаточно красочный пример, касающийся подрыва иерархии интерпретационных актов. Выдающийся теоретик права И.Н. Грязин в одной из своих статей с кричащим заголовком «Толкование Верховного Суда СССР для народных судов не обязательны!» в 1990-м г. на основе изощренных историко-политических[217], лингвистических[218], философско-правовых[219] и метаюридических[220] построений, анализируя «дело агронома Альби», пришел к выводу о том, что «Верховный Суд СССР обладает правом официального толкования лишь общесоюзных законов, толкования же, даваемые им законам союзных республик, в том числе и их кодексам, обладают лишь факультативной, самое большее - рекомендательной силой»[221].

Указанный вывод был явно подрывным для сохранения иерархии в системе интерпретационных актов Советского Союза, поскольку в 1990-м г. еще действовал закон СССР от 30.11.1979 «О Верховном Суде СССР», согласно статье 3 которого Верховный Суд СССР изучает и обобщает судебную практику, анализирует судебную статистику и дает руководящие разъяснения судам по вопросам применения законодательства, возникающим при рассмотрении судебных дел. Руководящие разъяснения Пленума

Верховного Суда СССР обязательны для судов, других органов и должностных лиц, применяющих закон, по которому дано разъяснение. Верховный Суд СССР осуществляет контроль за выполнением судами руководящих разъяснений Пленума Верховного Суда СССР.

Как видим, элегантными юридическими и околоюридическими построениями прикрывали вопиюще подрывной с точки зрения общегосударственного интереса и противозаконный вывод. Этот пример к тому же наглядно показывает, насколько в построении иерархических связей, особенно в период социальной нестабильности, важна их легитимация юридическим сообществом.

Отметим, что легитимация важна, прежде всего, когда нормативная основа иерархии источников права отсутствует, что есть иерархия источников права появляться противоправным с точки зрения действующего права революционным путем. В этой связи интересно отметить, что в «войне законов» установление приоритета «своего» источника права как «юридическое оружие» обязательно должно основываться на определенных идеологических постулатах (прежде всего, концепции «суверенитета народа», «права народа на самоопределение», необходимость «поддержания единства правового пространства и восстановления конституционного строя», стремление «восстановить историческое единство и территориальную целостность» и т.д.).

Неслучайно поэтому в начале 1990-х гг. «парад суверенитетов» субъектов Российской Федерации сопровождался провозглашением верховенства регионального законодательства над федеральным, что, естественно, выражалось путем создания иерархических коллизионных норм. Например, в абзаце 2 ст. 112 Конституции Республики Тыва от 21 октября 1993 г. было установлено правило, согласно которому в случае противоречия Конституции Республики Тыва Конституции Российской Федерации

действуют нормы Конституции Республики Тыва по полномочиям, отнесенным к ведению Республики Тыва и к совместному ведению[222].

Обеспеченность иерархии в праве - одна из составляющих обеспеченности в праве вообще[223].

Данный признак выделяется в правовой иерархии, так как иерархия призвана поддерживать порядок в праве как системе. Если же этот порядок будет лишь декларируемым, но не воплощенным в жизнь, то иерархия не будет реально функционировать. В этой связи, как верно отмечает профессор В.И. Леушин, «.регулирующая сила социальной нормы вообще и правовой в особенности зависит, с одной стороны, от степени осознания социальной закономерности, а с другой - от эффективности специальных социальных механизмов, которые предназначены для проведения норм в жизнь»[224].

Обеспеченность иерархии в праве проявляется, на наш взгляд, в следующих обособленных, но тесно связанных между собой блоках[225]:

1) блок содействия правомерной деятельности по установлению иерархических связей в праве, включающий в себя информационную, консультационную, интерпретационную составляющие;

2) правоохранительный и процедурно-процессуальный блок, включающий в себя надзор и контроль за соблюдением действующей правовой иерархии; юридические средства предупреждения, пресечения и устранения деформаций иерархии источников права;

3) правостимулирующий блок, который, к сожалению, представлен наиболее скудно. Чуть ли не единственным примером здесь может служить поощрения должностных лиц компетентных органов и частных экспертов по итогам юридической экспертизы нижестоящих правовых актов на соответствие вышестоящим.

Необходимо отметить, что обеспеченность старшинства (превосходства) тех или иных объектов иерархии в праве напрямую влияет на их юридическую силу. Так, если отсутствует правовая процедура проверки (как с использованием статического принципа построения иерархии, так и в случае с динамическим) нижестоящего в правовой иерархии объекта на соответствие вышестоящему, то все заявления о верховенстве одного и подчиненности другого «писаны на воде вилами», поскольку отсутствует возможность подтверждения отношений «власти-подчинения» источников права официальным путем в процессе толкования права и (или) правоприменения, что порождает для каждого заинтересованного органа публичной власти или частного лица возможность, обосновывая свою правовую позицию, ссылаться на положения наиболее выгодного источника права. На это обстоятельство обращается внимание в публикациях.

К примеру, французский ученый Вероник Шампэль-Дэпла подчеркивает, что одной из важнейших проблем при определении юридической силы решений органа конституционного контроля Франции - Конституционного совета являются значительные «трудности, связанные с процессом подчинения законодателя конституционному правосудию»[226], вызванные двумя процедурными обстоятельствами - факультативностью контроля[227] и тем, что Конституционный совет Франции осуществляет контроль «... a priori, то есть перед промульгацией закона». Причем никто: «ни граждане, ни прокуратура, ни административное или общее правосудие - не могут созывать Конституционный совет по поводу уже промульгированных законов»[228].

Руководствуясь именно этим критерием, мы считаем, что федеральные законы равны по своей юридической силе некоторым постановлениям Правительства Российской Федерации. Причины такого резкого и, на первый взгляд, абсурдного заявления таковы: как мы все помним, Правительство РФ издает свои постановления и распоряжения только на основании и во исполнение Конституции РФ, федеральных законов, нормативных указов Президента РФ (ч. 1 ст. 115 Конституции РФ). Однако согласно правовой позиции Конституционного суда РФ, выраженной в Постановлении от 27.01.2004 № 1-П, «если нормативный акт Правительства Российской Федерации принят во исполнение полномочия, возложенного на него непосредственно федеральным законом, по вопросу, не получившему содержательной регламентации в этом законе, и именно на основании такого уполномочия Правительство Российской Федерации непосредственно осуществляет правовое регулирование соответствующих общественных отношений (так называемое делегированное регулирование), судебная проверка нормативного акта Правительства Российской Федерации невозможна без установления соответствия такого акта и (или) самого федерального закона Конституции Российской Федерации . Поскольку в данном случае возникает вопрос не просто о законности нормативного акта Правительства Российской Федерации, а именно о его конституционности, судебная проверка данного акта может быть осуществлена только в порядке конституционного судопроизводства.».

Другими словами, фактически по своей юридической силе указанные НПА Правительства приравниваются к федеральным законам, поскольку указанные акты Правительства не могут быть проверены на соответствие любому федеральному закону в порядке судебного нормоконтроля Верховным Судом РФ или Высшим арбитражным Судом РФ.

Другой пример подобного фактического приравнивания юридической силы: рассматривая вопрос о конституционности одного из постановлений Госдумы об объявлении амнистии, Конституционный Суд Российской

Федерации уравнял по юридической силе «уникальный» нормативно­правовой акт Государственной Думы - Постановление об объявлении амнистии - и федеральный закон[229].

Значимость процедурного аспекта в конструировании обеспеченности иерархии в праве хорошо проиллюстрирована в примере Ю.Е. Пермякова: «.неправосудный приговор не теряет своей юридической силы по причине ошибочной квалификации содеянного, недоказанности обвинения или иного несоответствия действующему законодательству. Эта утрата возможна лишь при наличии определенной процедуры, например, кассационного обжалования в вышестоящую судебную инстанцию. Аналогичным образом нельзя ставить вопрос об отсутствии юридической силы вступившего в действие нормативного акта по причине его легитимной уязвимости: таковым он может быть признан лишь внутри судебной процедуры при решении конкретного дела по жалобе заявителя или в административном порядке, если таковой установлен. Доктринальное толкование может иметь

значение логического доказательства и способно изменить позицию, занимаемую должностным лицом при рассмотрении дела, например, при решении прокурором вопроса об освобождении обвиняемого от уголовной ответственности, но оно не способно приобрести юридическое значение и обладать юридической силой вследствие одной лишь своей логической или моральной обоснованности»[230].

Необеспеченность иерархии порождает невозможность ее реального функционирования и создает ситуацию «двойной» иерархии: формальной и реальной, что, с точки зрения принципа законности недопустимо.

Думается, оптимальным иерархическое соотношение будет, когда находящиеся в иерархической связи элементы сравниваются по юридической силе в ином, обладающем заранее установленной большей юридической силой по отношению к обоим[231]. Хотелось бы указать, что вертикальная шкала с расположением на ней всех элементов иерархии права может быть построена лишь путем толкования многообразных форм внешнего выражения иерархических зависимостей. Особое внимание здесь следует обратить на иерархичность самой системы иерархических коллизионных норм[232].

При определении юридической силы законодатель не является абсолютно свободным, что позволяет выделить факторы, влияющие на юридическую силу. В качестве основного фактора, определяющего юридическую силу источников права, исследователи (в частности, И. Сабо, Л.С. Зивс, И.С. Самощенко, В.М. Сырых, А.Ф. Шебанов, Н.В. Миронов, Я. М. Магазинер, О.Е. Кутафин) называют место органа, в связи с волеизъявлением которого элемент в иерархии получает свою «жизнь», в системе органов публичной власти[233].

Причем некоторые ученые указывают на данный фактор как на единственный[234].

Согласиться с однофакторным подходом сложно, так как ряд явлений правовой реальности указывает на обратное[235].

Поэтому вслед за рядом ученых (Н.В. Поленина, А.П. Заец, В.А. Толстик и др.) следует признать наличие и иных факторов, влияющих на иерархию при доминирующей роли (отдадим должное) места органа, от которого исходит источник права, в системе органов публичной власти.

Проведенный анализ выделяемых дополнительных факторов, влияющих на юридическую силу, позволил сформировать их реестр (табл. 1).

Таблица 1. Дополнительные факторы, влияющие на иерархию источников российского права

Фактор Причины выделения
1. Федеративный - влияние сферы регулирования (по предметам ведения) на юридическую силу принимаемых НПА[236];

- наличие особых источников права - НД о

разграничении предметов ведения полномочий между Федерацией и субъектами либо между субъектами

2. Отраслевой (влияние системы права) особенности предмета и метода той или иной отрасли права, одной из форм выражения которых являются особенности источников права конкретной отрасли[237]
3. Интерпретационный

(влияние системы актов

толкования права)

необходимость восполнения пробелов в иерархии источников права[238], разрешения противоречии между иерархическими коллизионными нормами
4. Традиции правотворчества данный фактор учитывается, например, при сопоставлении таких источников права как «указ» и «закон», при выделении особого вида законов - конституционных, при определении структуры законодательства субъектов Российской Федерации, при использовании такой формы закона, как «основы законодательства»
5. Степень общности

(абстрактности) норм права

- идея построения права как многоуровневой

дедуктивной системы: в процессе снисхождения к более низкому уровню право более

конкретизируется, и наоборот, наиболее высокие уровни являются максимально общими и

абстрактными;

- общие закономерности иерархически

организованных систем

Фактор Причины выделения
6. Значимость (важность)

регулируемых общественных

отношений

постулат об отражении в иерархии в праве иерархии социальных ценностей
7. Кодифицированный характер акта - традиции правотворчества;

- рассмотрение отраслей права (и законодательства) как систем, в которых активным центром упорядочивания системы являются кодексы;

- структурно-содержательные особенности кодексов

8. Надведомственный характер компетенции координационный характер надведомственных актов
9. Совместное нормотворчество принцип pacta sunt servanda
10. Степень непосредственности выражения воли народа[239] принцип народовластия
11. Степень формальной

определенности

как пишет А.П. Заец, «в основе определения юридической силы лежат следующие признаки формальной определенности: уровень нормативного обобщения предписаний, различия в целях, задачах, которые призваны решать предписания, различия в целях, задачах, которые призваны решать

предписания, специфика процесса их создания, роль, возлагаемая на них в процессе правового регулирования, уровень стабильности предписаний, прямое указание на соответствие им других правотворческих решении и др.» [240]

Проблемы иерархии как порядка внутрисистемной организации права тесно связаны с другим аспектом иерархии - «проблемой исключения противоречия в правовой системе через исполнение правила lex superior»[241]. В данном контексте юридическое значение иерархии в праве состоит, прежде всего, в том, чтобы установить систему правил разрешения иерархических коллизий между объектами, обладающими различной юридической силой. Поэтому исследование иерархических коллизий было бы невозможно без обращения к иерархии в праве как многоуровневой системе. При этом важно помнить, что следует разграничивать «два круга проблем:

- проблему внутрисистемной обязательности

- проблему исключения противоречия в правовой системе через исполнение правила lex superior»[242].

Как пишет Кшиштоф Плежка, «эти два круга проблем отличны друг от друга, однако тесно между собой связаны. установленная иерархия для рассмотрения проблем первого круга характеризуется особенностями, отличными от особенностей установленной иерархии, рассматривающей проблемы второго круга. Связь этих двух кругов проблем основывается на том, что оба они касаются проблемы обязательного наличия противоречия в системе»[243].

Весьма четко данная тенденция проявляется, в частности, в вопросе о возможности влияния содержания нормативно-регулятивного средства на его юридическую силу. При ответе на данный вопрос существует такая закономерность: адепты естественно-правовой концепции (в различных ее модификациях) говорят, что юридическая сила закрепленных в источнике права правовых норм связана с их содержанием, а сторонники аналитического позитивизма такую зависимость, напротив, отрицают.

К примеру, для одного из наиболее выдающихся представителей естественно-правовой школы права XX в. Л. Фуллера характерно такое высказывание: «.юридическая сила правовых норм и, соответственно, отношений, возникающих на их основе, зависит не столько от легитимности «создателя» нормы, сколько от ее содержания»[244].

Напротив, не менее выдающийся представитель другого направления юридической мысли - аналитического позитивизма - Г. Кельзен такую связь всячески отрицал: «Правовая норма действительна не потому, что она имеет определенное содержание, т.е. не потому, что ее содержание можно вывести логическим путем из содержания постулируемой основной нормы, а потому, что она создана определенным (в конечном счете

предусмотренным основной нормой) способом. Поэтому и только поэтому она принадлежит к правопорядку, нормы которого созданы в соответствии с этой основной нормой»[245].

Однако ответ на данный вопрос без обращения к проблеме коллизий в праве невозможен.

Кроме того, следует согласиться с мнением польского ученого Е. Врублевского, что для формальной обязательности правовых норм необходимо наличие ряда условии, только при соблюдении которых высказывание «на языке науки права норма N обязывает» будет справедливо. Это следующие условия:

«а) норма N установлена согласно присущим нормам данной правовой системы и «претворилась в жизнь»;

б) или является следствием норм, присущих системе;

в) формально не отменена (дерогирована);

г) не противоречит ни одной из норм системы, а если и противоречит, то при этом не теряет своей силы, согласно процедурно-компетентным правилам»[246].

Поэтому для эффективного познания существа иерархических коллизий в праве следует обратиться к проблематике коллизий в праве, чтобы подчеркнуть особенности «второго круга» проблем иерархии.

<< | >>
Источник: Петров Александр Александрович. ИЕРАРХИЧЕСКИЕ КОЛЛИЗИИ В ПРАВЕ. ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Красноярск - 2009. 2009

Еще по теме § 3. Уровни иерархии в праве. Критерии построения иерархии в праве:

  1. § 3. Источники корпоративного права
  2. 6. ГРАЖДАНСКИЕ ПРАВООТНОШЕНИЯ И ОБЪЕКТЫ ГРАЖДАНСКИХ ПРАВ: МЕЖСИСТЕМНЫЕ СВЯЗИ
  3. ГЛАВА IV. Право, мораль и свобода в трактовке современной западной юриспруденции
  4. § 4. Восхождение права. Эпохи
  5. 2. Основные подразделения структуры советского права. Виды структур
  6. Функционирование права в социальной системе
  7. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ТЕОРИЯ ПРАВА КАК ЮРИДИЧЕСКАЯ НАУКА
  8. ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ФОРМА ПРАВА
  9. Вторичное право
  10. Анализ некоторых актуальных специальных теоретических и практических проблем российского права с позиций юридического позитивизма,научно обоснованной, а также научно дискуссионных и разнообразных концепций интегративного правопонимания
  11. Философия права: историко-правовые воззрения
  12. Влияние религиозно-нравственных ценностей на процесс становления проблематики естественного права
  13. § 2.1. Коллизии в ракурсе системы источников российского права
  14. § 2. Социальные и ценностные основы эффективности регулятивной функции права в современной России
  15. Глава 4. ПУТИ ОПТИМИЗАЦИИ СУДЕЙСКОГО ПРАВА: ЗАРУБЕЖНЫЙ И ОТЕЧЕСТВЕННЫЙ ОПЫТ
  16. § 2. Понятие иерархии в праве
  17. § 3. Уровни иерархии в праве. Критерии построения иерархии в праве
  18. § 2. Понятие и классификации иерархических коллизий в праве
  19. § 1. Системный подход к разрешению иерархических коллизий в праве
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Арбитражный процесс - Банковское право - Вещное право - Государство и право - Гражданский процесс - Гражданское право - Дипломатическое право - Договорное право - Жилищное право - Зарубежное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Медицинское право - Международное право. Европейское право - Морское право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Политология - Права человека - Право зарубежных стран - Право собственности - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предотвращение COVID-19 - Семейное право - Судебная психиатрия - Судопроизводство - Таможенное право - Теория и история права и государства - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Ювенальное право - Юридическая техника - Юридические лица -