Идея-правительница

Чтобы язык культуры стал доступным, за внешними фонами в ней следует искать духовный стержень370, каковым является господствующая в данной культуре «идея-правительница», определяющая и нормирующая различные модификации культуры и соотношение ее элементов.

«Восток отличает от Запада горение веры» — культура, пронизанная «идеей-правительницей», формирует под ее воздействием весь строй духовной жизни, создает в себе государственность особого идеократического типа: такая культура не может допустить внутри себя действия каких-либо неподконтрольных ей факторов, нормируя и контролируя весь стиль жизни. Идеократичность требует жертвенности, но эти жертвы приносятся не во имя не слишком конкретного понятия «народ» или слишком отвлеченного понятия «человек», а во имя срединного понятия «особый мир»372.

«Идея-правительница» оказывалась персонификацией целого мотивационного комплекса, описывающего один из аспектов культурной реальности, и в таком способе описания сочетались идеологический и мифологический характер осознания пределов и нормативов данной культуры. Если идеологичность выявлялась в рациональном формировании основных культурных постулатов и введении условной шкалы ценностей, то мифологические элементы про- низывали прежде всего пространственную и временную структуры, окрашивая собой картину замкнутого и непрерывного культурного времени и закрытое пространство культуры. Для последней формировался собственный временной и витальный ритм, ее протяженность во времени не измерялась «механическими» историческими единицами, но соотносилась с категориями «судьбы» и «националь-

KJ 4

ной миссии».

I Европейской концепции «дуэли Запада и Востока» евразийская концепция противопоставляла модель «периферия—центр» в их динамическом взаимодействии. На материале истории видно, что в культурах Запада и Востока много общего: лангобардский орнамент и египетское декоративное искусство, немецкие миниатюры и восточный рисунок, платонизм и восточная мистика и т. п. Но евразийская культура может раскрыться только на своих собственных путях «особого мира» — разворачиваясь из Средней Азии в приморские области Старого Света1^5. В настоящее время взаимодействие евразийской и европейской культур перемещается из области техники, государственного строя и политической жизни в сферу выработки миросозерцания: «Мы должны привыкнуть к мысли, что романо-германский мир со своей культурой наш злейший враг», — провозглашал Н. Трубецкой373.

Новая идеология лежит в плоскости иной, чем у всех старых идеологий: это должна быть не новая комбинация старых элементов, но качественно новое миросозерцание. Однако это не означает и отказа от традиции, напротив, те, кто топчется в пределах старых идеологий, лишены памяти на традицию — их воспоминания не идут дальше начала данной линии (для России это не далее начала XVIII в.). Во всякой же новой идеологии есть близость со старыми и очень старыми идеологическими построениями: «Новаторство не в отказе от прошлого, а в отталкивании от непосредственного недавнего прошлого,в перескакивании через него и в идеологическом примыкании к эпохам более отдаленным», и эти очень древние элементы оказываются новыми благодаря.пересадке в новый контекст374. Парадоксальность ситуации выражается в том факте, что элементы культуры, прочитанной в контексте другой культуры наиболее буквально, хуже усваиваются и вписываются в новую среду.

Чтобы обезвредить и абстрактные идеологии и вместе с тем не отнять у конкретной деятельности одушевляющего ее пафоса,культура должна выработать идеологию,органически связанную с конкретной жизнью. Такая идеология проистекает из некоей абсолютной, стержневой идеи («идеи-правительницы») и, проходя через целую систему идей, конкретизируется до последнего предела, т.

! Всякая новая эпоха предполагает новую установку сознания. Основному понятию «старого миросозерцания» (понятию изолированного и замкнутого в себе социального атома) евразийская культурная концепция противопоставляла понятие личности как живого и органического единства многообразия: личность в этой связи — единство множества, т. е. всеединство. Реальной при этом представляется не только индивидуальная личность, но и социальная группа, народ, человечество.

Любая идея, претендующая на реальную силу воздействия, должна дать начало мифу и обычаю, поскольку именно в этой своей мифологической оболочке она и является действительной и настоящей силой. Говорить о ложности идей бессмысленно, так как всякая идея, заслуживающая этого названия, соответствует какому-нибудь внутреннему переживанию, и уже в этом смысле является реальностью. Задача историка — обнаружить за обволакивающим идею мифом это первичное переживание.

Центральная «идея-правительница», задающая тон и окраску всей культуре, являлась ее квинтэссенцией и структурирующим фактором. Вместе с тем ей принадлежит роль архетипа данной культуры, на раскрытие которого и направляется вся культурная деятельность («поиск истины») в ее рациональных бессознательных модификациях. Этот архетип в конечном итоге определяет всю перспективу развития культуры в сложном сочетании географических, биологических, психических и иных факторов. Его черты могут проявляться в бессознательном устремлении культуры в пространстве и времени, особенностях национального творчества, стиля мышления, агрессивности или сдержанности. «Идея-правительница» не может быть рационально выявлена до конца, поскольку она только мотив культурной деятельности, источник культурной напряженности, который переживается, но часто не осознается. В такой трактовке идеократический строй мало чем отличается от теократии: консервативное сознание вновь обратилось к модели, ориентированной на внематериальный идеал и обеспечение всеединства. Более того, рискуя впасть в противоречие, столь свойственное и славянофильству, евразийская концепция была вынуждена дополнить свои этические и географические постулаты (обосновывающие национальную идею) аргументом, заимствованным у предшественников — славянофилов и теократов.

Евразийская точка зрения предполагала, что рождение всякой национальной культуры происходит на почве религиозной и появляется на свет, сопровождаемая мифом об этом факте. Мифу же присуща такая степень «достоверности, которой не обладает... никакая другая форма свидетельства об исторической реальности, ибо миф — это сама историческая реальность, символически выражающая непосредственное переживание некоторого "внешнего41 или "внутреннего" опыта, выражающая творчески, абсолютно наивно, без тени преднамеренности»375.