«Русская идея» в архитектурных утопиях конца XIX в.

Николай Данилевский, один из родоначальников консервативного утопизма, выделяя особенности русского культурного типа, пояснял: европейская культура проявила себя в двух главных ипостасях — политической и собственно культурной формах социального бытия; специфика русской культуры заключена в ином — в ее особой религиозности, что вовсе не исключает развития в ней и иных аспектов — политического, общественно-экономического и культурного.

черт народной архитектуры, одухотворяемых путем восстановления и выявления народных норм нравственности и быта, связывалось с формированием особой системы канонов и ценностей — системы «иконоархитектуры», характерной только для русской националь^ їюй культуры.

Политическая символика европейской архитектуры заключается в форме замков, монастырей и обелисков, она чужда русскому национальному мышлению. Утопическое сознание порождало в России иные формы и символы, выраженные в архитектуре храмов и царских дворов: еще славянофильство сформировало в качестве основного постулата своей идеологии народность как особое явление, и к концу XIX в. эта идея была материализована в особом архитектурном направлении, получившем позже название «официальной народности» или «национального стиля». В его символических формах, как кажется, наиболее последовательно были выражены те устремления, которые питали консервативную социальную и политическую утопию конца века.

Этот стиль был реакцией на фурьеристские утопические проекты, предполагавшие в будущем уничтожение наций и народностей. Славянофилы, первыми выступившие против такой перспективы, считали ее кощунственной, в эстетическом плане связывая с возможным установлением тусклого отвлеченного однообразия, а в социальном — с победой «казенной» организации человеческой жизни. В этой связи и возникал образ «Хрустального дворца», перекочевывающий из архитектурно-эстетического лексикона в сферу культурно-политических изысканий25. Для Ф. М. Достоевского так же, как и для Н. Г. Чернышевского, этот образ стал великим символом, но в интерпретации первого — символом торжества бездуховного и плоского материализма, беззастенчивой эксплуатации оболваненных миллионов, поклоняющихся Ваалу и влекомых Великим инквизитором. Воплощенный в символике «Хрустального дворца» принцип целесообразности и общественной пользы угрожает миру катастрофой уже в недалеком будущем, всеразрушаю- щий меркантильный дух призван уничтожить в Европе религию, науку и искусство. Неверие, скептицизм и отсутствие высших идеалов — вот та болезнь, которая угрожает России с Запада: Одоевский, Хомяков, А. Григорьев, сделавшие свой значительный вклад в разработку философии «политической архитектуры», были единодушны в этом мнении.

Славянофильский вариант разрешения проблемы заключался в том, что Россия должна принять на себя миссию оживить духовно одряхлевшую Европу, предложив ей новые, ранее не известные миру пути возрождения. Будущее, с этой точки зрения, представлялось торжеством цельного, живого, далекого от рассудочности, науки и ее абсолютистских претензий общества. Только Россия может противопоставить раздираемому социальными и политические* ми противоречиями европейскому обществу, модель нового социума, основанную на гармонии и социальном мире. Такой идеальный социум явится слиянием двух начал — духовного, персонифицированного в церкви и нравственных ценностях, и социального, олицетворенного в государстве и народности.

Романтическая тенденция

Понятие «органического единства», предлагаемое неоромантической традицией конца XIX в., существенно отличалось от той системы вечных законов абсолютной гармонии во всех ее политических модификациях, которые были ассоциированы с абсолютистским или буржуазно-демократическим порядками социального бытия. Романтическая мысль обращалась к народности и народной культуре как идеалам, порывающим со стереотипом классицизма (архитектурного и политического), преобладавшим в эпоху Нового времени. Романтизм противопоставлял им свои архитектурные антитезы: для европейской культуры это была готика, возрождение которой в архитектуре (а еще глубже — в мышлении) предполагало возвращение к культурным народным образцам и истокам, в России предполагался возврат к древнерусским канонам архитектуры и разрыв со всей послепетровской культурной подражательностью псевдоантичным, а в существе своем — классицистским образцам.

Романтизм предполагал множественность альтернативных решений и в псуштике, как и в архитектуре, настаивал на отказе от обязательных и неизменных во все времена образцов красоты и истины. Европейский романтизм был бунтом против абстрактных идеалов Просвещения., создавших модели среднего человека и идеального «регулярного» общества. Мир, который увидели романтики, показался им миром, отвергающим организацию, основанную исключительно на господстве и подчинении. Неорганическое, механическое единство абсолютизма было столь же неприемлемым для политического мышления романтиков, как и хаотический плюрализм буржуазного общества; романтическая органичность стала противопоставляться внешней организованности. Дисциплинарное пространства Нового времени игнорировали природную среду, романтическая эстетика стремилась связать человека с окружающим его миром воедино, и образец такой связи виделся в средневековье и готике. Духовная цельность общества ассоциировалась со старыми политическими формами, среди которых монархия и теократия занимали важное место, окрашиваясь в сознании романтиков в идеальные и идиллические тона.

Особенностью романтического мышления является его глубокий историзм, история превращается в инструмент истолкования настоящего в его устремлениях к будущему: в недрах романтического сознания происходит постоянная персонификация и мифологизация исторических сил. Будущее всегда СВЯЗЗШ) в романтическом сознании с ретроспективой, а идеал конструируется по негативно-* му принципу неприятия существующего и подкрепляется ссылкой на авторитет прошлого, которое ассоциируется с будущим26, — логика, характерная для процесса формирования консервативной утопии. В сфере архитектуры такой способ решения проблемы выражен в неуклонном стремлении создавать новые образцы, «повернутые лицом к прошлому».

Не приемля современной им социальной действительности Й отвергая западный путь развития, русские неоромантики формируют свою собственную утопию целостной православной культуры — национальный вариант утопического христианского социализма. "Православная церковь и русская община предлагали готовые модели социально-духовного единства, и принципом его было не механическое стягивание множественности в целое, а единство «хоро- эое» — внутреннее и добровольное. Социальную проблему предполагалось разрешить в пределах воссозданного традиционного архитектурно-культурного пространства. Архитектурные идеи пред-* назначались в качестве духовных стимулов национального возрождения.

Прежде единое славянофильство к концу XIX в. распадается на два течения, каждое из которых по-своему интерпретирует проблем му национально-культурного возрождения. Первое делало определенный акцент на воссоздание утраченной в XVII—XVIII вв. исторической миссии русского народа, провозглашая мессианское призвание русской нации в мире (Н. Данилевский, К. Леонтьев). Второе во главу угла ставило самобытность духовно-нравственного идеала русского народа, подчеркивая при этом особенности его культурных и политических устремлений (Ф. Достоевский, А. Григорьев, Н. Страхов). В основу этого второго течения была положен на мысль о «национальной почве», как главном источнике соци-* ального и духовного возрождения России.

Сформировавшиеся к концу XIX в. мессианские и почвеннические мотивы составили основание идеологического направления, получившего наименование «официальной народности»; элементы, этой идеологии пронизывали все сферы политического, социального, этического и эстетического мышления. «Специфика архитектуры как искусства, наиболее полно выразившего идеалы государственной гражданственности в классицизме, самого "государственного" по своей природе, была причиной того, что официальная народность получила в ней наиболее определенное выражение. В других видах искусств заметнее проявилась иная свойственная романтизму закономерность — эмансипация от государства»27. В романтизме произошла трансформация — из течения, враждебного всем наиболее устойчивым, искусственным и деспотическим формам, он превращается в консервативную систему эстетического и политического мышления, связав себя с монархическими и теокда-* тическими моделями социального существования. Особенно очевидно это превращение проявилось в области архитектурного конструирования: романтическое жизнеустроение стало широко использовать архитектурные формы в политических целях, но этот процесс стал протекать под знаком возрождения «народности», символа, заменившего уже архаическую символику монархий и те- Ократий.

Государственная и политическая семантика архитектуры с готовностью были восприняты и использованы консервативным утопическим сознанием: в его пределах архитектура стала рассматриваться как символ Вселенной, символика Абсолютного. Претензия на всеединство, столь характерная для консервативного сознания, должна была сказаться на пространственных трактовках и, как это ни парадоксально, сам романтизм стал вносить в теории классицизма своеобразный оттенок «пространственного консерватизма». Это накладывает отпечаток на всю трактовку временных характеристик: действительно, и о прошлом судят по какой-то одной наиболее яркой и персонифицированной черте — в трактовке школы «официальной народности» ею будет издревле существующий факт мистического союза церкви и государства. Констатация факта становится прогнозом на будущее, и прошлое опрокидывается в будущее.