§ 1. Идея чистого права

1. Чистое право. После освещения основных направлений развития права и философско-правовой мысли в связи с идеями естественного права настало время вернуться к сути коренных философско-правовых проблем.

Идея «чистого права» привлекала внимание ряда крупных мыслителей, философов и правоведов. Весьма важно при этом, что характеристика права как такового, «права в его собственной плоти», освобожденного от «всего иного», – одна из главных сторон собственной логики права и – что не менее важно – его истории, когда право в процессе своего функционирования и развития все более выступает в своей собственной плоти.

Вовсе не случайно в этой связи, что философские основы такого подхода к праву связаны с именем Канта – философа, который не только открыл новую эпоху философии (совершив в ней своего рода «коперниковский» переворот), но отличается как никто другой из философов тонким и основательным пониманием особенностей правовой материи. К тому же и рассмотрение аналитической юриспруденцией догмы права (именно догмы, а не чего-то иного) – это пусть в каких-то моментах и зауженная, ограниченная, но все же рожденная самой жизнью, практикой концентрация внимания на собствен-

395

Часть третья. Философско-правовые проблемы

ной материи права – на том, что с философских позиций может быть определено в качестве внутренней формы (структуры) юридической организации фактического содержания права, его содержательной структурированности.

2. Одна из самых значительных идей во взглядах Канта на право. Рассуждения Канта о чистом праве нередко вызывают предубеждение, а то и apriori неприятие1.

Может быть, и впрямь рассуждения Канта о чистом праве, в особенности в сопоставлении с его реалистическими представлениями о праве как о явлении публичного, принудительного порядка, всего лишь игра великого философского ума, никому не нужные заумные абстракции, а то и повод для некоторых правоведов конструировать свою «чистую теорию», действительно, по многим позициям – как верно отмечено в литературе – оторванную от нашего реального бытия?2 Не потому ли правоведы (да и в немалой мере философы) по большей части оставляют в стороне, будто бы не замечают рассуждения Канта о «чистом праве»? Или же – как это сделали ряд правоведов, приверженцев крайних сугубо позитивистских взглядов на право – связали с ними (лишь по терминологической схожести) свою «чистую теорию», крайний вариант юридического нормативизма?

Между тем есть серьезные основания утверждать, что положения Канта о чистом праве – это вслед за категорией естественного права ключевой пункт действительной философии права, открывшего научную перспективу его основательного философского понимания, постижения наиболее «высоких», решающих его характеристик – его смысла и назначения.

1 Здесь прежде всего дает о себе знать наше укоренившееся, труднопреодолимое ощущение чуждости, оторванности от живой жизни самого понятия «чистое» в отношении явлений социальной жизни, до сих пор воспринимаемое как нечто такое, что оторвано от нашего реального бытия, нужд людей, близкое, скажем, к идеологии «чистого искусства», так долго и с такой яростью проклинаемого в советском обществе.

И плюс к этому – широко распространенное, ранее уже упомянутое и тоже, пожалуй, прочно утвердившееся мнение о праве как сфере сугубо практического, прикладного порядка, да к тому же во многом приземленной, связанной с политическими интересами и политической идеологией, не самой престижной, обыденной прозой жизни. И с этой точки зрения представляется: что-что, но вот правовая материя уж никак не может быть неким «чистым» фантомом. Во всяком случае, в реальных, практических делах. Тем более что право действительно пребывает в самой гуще общественной жизни и во многом обусловлено фактическими отношениями.

2 См.: Туманов В.А. Буржуазная правовая идеология. С. 209 и сл.

396

Глава тринадцатая. Чистое право

свою специфическую логику и что только тогда оно отвечает требованиям Истории, раскрывает свою силу, цель и назначение в жизни людей. И только тогда, надо добавить, с точки зрения своей научной перспективы право может получить весьма конструктивную разработку под углом зрения его «математического видения»1.

Что же касается философских воззрений Канта, то примечателен вот какой момент. Если верны предположения о том, что Кант – хотя бы поначалу – обратился к предмету своих «критик» (чистому разуму, практическому разуму, способности суждения) по той причине или поводу, что этого потребовала необходимость основательно разобраться со свободой в связи с правовыми вопросами2, и с тем расчетом, чтобы затем к этим вопросам вернуться на обогащенной философской основе, то надо видеть, что именно тут, в идеях чистого права, кроется и исходный пункт и наиболее значимый, действительно внушительный эффект от подобного, «обходного» пути в развитии кантовских взглядов.

уровень науки, соответствующий требованиям нынешнего времени.

В этой связи уместно в постановочном порядке высказать некоторые соображения по кантовской методологии. Прежде всего – критической методологии в отношении права. Но возможно, соображения, по предположению автора этих строк, имеющие и более широкое значение.

1 Говоря о том, что «правовое мышление ближайшим образом родственно математическому», О. Шпенглер пишет: «И то, и другое желает отделить от того, что представляется зрению, все чувственно-случайное, чтобы найти здесь мыслительно-принципиальное: чистую форму предмета, чистый тип ситуации, чистую связь причины и действия» (Шпенглер О. Указ. соч. С. 69).

2 Германский исследователь творчества Канта X. Оберер высказал соображения о том,

что сама проблема свободы возникла у Канта при разработке вопросов права. Но как раз проблема свободы под углом зрения об антиномиях дала толчок к разработке идей чистого разума, его критики. Таким образом, полагает X. Оберер, именно кантовское учение о праве было исходным пунктом и конечной целью всей его критической философии (Oberer H. Zur Frühgeschichte der Kantischen Rechtslehre // Kant-Studien. B. 1973. Jg. 64).

397

Часть третья.

Понятие «чистое» в критической философии Канта обычно рассматривается применительно к «разуму» (в контексте его фундаментального труда «Критика чистого разума») и под этим углом зрения понимается как разум, свободный от опыта1, чувственных побуждений, склонностей, эгоистических пристрастий, предубеждений (когда, кстати сказать, разум «оказывается общественным сознанием, общественным разумом»2).

Но что имеется в виду под понятием «чистое», когда оно употребляется в отношении именно права? Может быть, в таком же значении, как и чистый разум, т.е. право, взятое независимо от чувственных побуждений, склонностей, опыта? В известном смысле – да, в таком значении, в особенности, если имеются в виду «чувственное», выраженное через интересы и волю в действиях власти, других лиц, от которых зависит право. Подобный взгляд уже высказывался в литературе3. Дело же, однако, в том, что, по Канту, чистое право – это право, рассматриваемое независимо не только от опыта, чувственных факторов, но также и от «цели», «материального принципа», «предмета», которые оказывают существенное влияние на содержание правовых установлений. В практической жизни, говорит Кант, при использовании потенциала права нужно начинать не с материального принципа, не с цели, не с поставленной задачи, а с формального принципа, относящегося к праву4, т.е. права как такового, в его соб-

1 По мнению В. Хёсле, «чтобы не возникло никаких ложных толкований, надо сразу же сказать: Кант не исключает, а как раз утверждает, что генетически всякое познание привязано к опыту. Но из этого не следует, что в теоретическом плане всякое познание можно было свести к опыту, – в этом строгом различении генетического и теоретически значимого измерения заключается одно из важнейших нововведений Канта по сравнению с представителями метафизики раннего этапа нового времени» (Хёсле В. Гении философии нового времени. М., 1992.

2 Ойзерман Т.И. К характеристике трансцендентального идеализма И. Канта: мета-

физика свободы // Вопросы философии. 1996. № 6. С. 69.

3 См.: Oberer H. Op. cit. S. 48.

4 Здесь, допустимо предположить, перед нами такая сторона критической философии Канта, которая порой в какой-то мере ускользает из поля зрения. Дело тут вот в чем. Нередко чуть ли не вершиной философского мышления при постижении явлений окружающего нас мира выставляется (в недавнем прошлом в обстановке тотального господства марксистско-ленинских догм, да к тому же упрощенно пересказанных Сталиным в «Кратком курсе» партии) тезис о взаимосвязи и взаимообусловленности этих явлений. Верный и очевидный сам по себе такого рода тезис, однако, имеет ограниченное значение в отношении глубины познания. Взаимосвязь и взаимообусловленность явлений приводит к тому, что каждое из них получает как бы отпечаток от всех других, начинает нести на себе следы других явлений, находящихся с ним во взаимосвязи, и это при всей значимости такой взаимообусловленности становится одновремен-

398

Глава тринадцатая. Чистое право

ственной плоти («цель же, – замечает в скобках Кант, – может быть какой угодно»1).

Очевидно, такой подход, кажется, единственный с познавательной стороны, позволяющий представить право в качестве самостоятельной сущности (внутренней формы как таковой), независимой от всего того, что «примешивается», вызвано преходящими потребностями, меняющимися интересами, волевыми решениями, политикой, идеологическими устремлениями, особенностями предмета его регулятивного воздействия и т.д. и, стало быть, не сводимой ни к чему иному (воле, интересам, политике, меняющейся практике повседневного бытия, идеологическим догмам, текущей конкретике материальной жизни и т.д.).

Именно тогда, надо думать, оказывается возможным перейти тот

«узкий горизонт», который характерен для права, рассматриваемого в сугубо позитивистском плане, т.е.

ной преградой к пониманию своеобразия данного явления, его самобытной природы (что в конечном счете не дает возможности в полной мере выявить специфику и существующих здесь взаимных отношений и взаимообусловленностей).

Поэтому есть основания полагать, что критический метод Канта – это способ мышления, в соответствии с которым то или иное явление не только берется независимо от опыта, чувственных факторов, но и вообще предстает в своей собственной плоти, в «чистом виде», вне тех отпечатков, следов, которые оставляют на нем при многообразном взаимодействии другие явления, предметы, процессы. И такое рассмотрение явления в «чистом виде», в его собственной плоти, когда познавательная мысль отвлекается от опутывающих и затеняющих его связей и влияний, позволяет постигнуть его глубины, его определяющие сущностные характеристики и определения, а затем уже понять все его связи и опосредования, решать другие мировоззренческие и прикладные проблемы (как это мы увидим в отношении права). Этот метод, надо полагать, имеет широкие, далеко еще не использованные наукой возможности. В том числе и при рассмотрении коренных проблем философии. Автор этих строк в свое время имел возможность убедиться в этом, когда при освещении ценности права попытался с предельной осторожностью (неизбежной при отсутствии философских претензий и в условиях всеохватного доминирования марксистского материализма) выйти за пределы жесткой диалектикоматериалистической догмы «материя-сознание» и, продолжая придерживаться известных социалистических догм, все же вычленить в качестве «чистых» сфер мироздания

«Космос» – «Жизнь» – «Разум» – «Общество» – сфер или уровней, каждый из которых не сводим к другому и требует при обилии взаимосвязей особого научного подхода (Алексеев С.С. Перед выбором. М., 1990. С. 39–50).

1 Кант И. Сочинения на немецком и русском языках. Т. 1. С. 449.

399

Часть третья. Философско-правовые проблемы

ным выйти на тот рубеж, с которого открывается возможность истинно философского постижения права, его тайн, его глубокого смысла, его исторического предназначения, можно предположить, глубокой сокровенной роли в судьбе и будущем людского рода, человечества.

И как раз по творчеству Канта можно проследить ход его мысли: зафиксировав и «отдав должное» единству закона и права, его характеристике как наличного «сущего», он затем настойчиво обращает внимание на чистое право, что в результате последующего анализа и позволило охарактеризовать важнейшие особенности права, его смысла и предназначения.

В этой связи, помимо всего прочего, следует еще раз сказать о том, что внешне по ряду моментов схожая с кантовской концепцией «чистая теория» права Г. Кельзена и его сторонников, несмотря на терминологические совпадения и на все претензии на философский статус

«кантианства» или «неокантианства», в действительности очень далека от правовых воззрений знаменитого философа.

В отличие от такого рода «чистой теории» Кант при рассмотрении права отвлекается от фактических отношений, чувственных факторов, моральных критериев поведения не для того, чтобы «замкнуться» на сугубо нормативно-правовой сфере, а для того, чтобы постигнуть

«собственную плоть» и отсюда глубокую духовную суть права, в том числе в соотнесении с тем нравственным «законом», который находится в самых недрах, глубинах духовной, трансцендентной природы человека. Все это позволяет на философском уровне реально увидеть идеальный образ права. А отсюда определить и другие стороны истинно философского подхода к праву, прежде всего его характеристики как бытия Разума, права человека и цели общества.

Наконец, в качестве известного резюме в отношении изложенного по рассматриваемому вопросу следует со всей определенностью сказать о том, что данный подход к праву – это не столько известные императивы критической философии, сколько непосредственные требования жизни (уже отраженные в самом понятии «догма права»). Ибо без такого подхода не только невозможно постигнуть смысл и предназначение права, его глубокие, сущностные грани, но и полно, во всех потенциях раскрыть силу права, рассматриваемого в единстве с законом, потенциальные возможности объективного права в нашей сегодняшней жизни, в будущем людского сообщества. И вовсе не случайно само развитие права в условиях развивающейся цивилизации состоит как раз в том, что (пусть и не сразу, с трудом, не до конца) право, обретая свою собственную плоть, «высвобожда-

400

Глава тринадцатая. Чистое право

ется» от всего того, что к нему «примешивается», в том числе от морали и политической власти [II.6.3–4].

Весьма примечательно, что и Кант (вопреки довольно распространенным представлениям) отделяет «собственную» характеристику права даже от этики, от требований его знаменитого категорического императива («пожелать, чтобы максима поведения», которой «во всякое время» руководствуется человек, «была всеобщим законом»). Здесь важно то обстоятельство, что при всех глубоких этических корнях категорического императива существенна его, так сказать, «устремленность» к праву, и то, что категорический императив вместе с тем сам по себе не обусловливает, не предопределяет феномен права, его сильные и уникальные свойства. Моральные по своей содержательной основе положения категорического императива («пожелай», «поступай только так», «чтобы было», даже положение о «всеобщем законе») – все это лишь требует права, но само по себе не выводит на «плоскость права» как особого социального образования в области внешних отношений, не определяет своеобразие его свойств.

А это значит, что категории этики, даже такие фундаментальные, которые относятся к кантовскому категорическому императиву, не способны что-то объяснить в феномене права как таковом. И значит, для того, чтобы понять право, объяснить суть и природу этого уникального институционного образования, нужно пока отвлечься от морали, от категорического императива и рассмотреть право как таковое, в его собственной плоти, т.е. в «чистом виде».

3. Здесь же и требование логики права. Этот момент был уже упомянут в самом начале главы. Но он достоин особого акцента и несколько более подробной характеристики – понимания того, что категория

«чистого права» основывается не только на соображениях общефилософского, методологического порядка, но и на данных теории права. Сама необходимость категории «правовые средства», а еще более особенности их становления и развития свидетельствуют о том, что логика права такова, что правовые средства олицетворяют собой собственную материю права. Ход исторического развития способов социального регулирования в условиях цивилизации таков, что средства (механизмы, типы) регуляции все более высвобождаются, отдифференцируются от моральных, корпоративных, религиозных компонентов, все более обретают исконную («юридическую») суть, что во многом и выражает «свою» собственную историю права (что, как ни поразительно, и позволяет увидеть действительные связи, взаимодействия

права с указанными категориями).

401

Часть третья. Философско-правовые проблемы

Таковы и другие процессы в области позитивного права. В том числе – наблюдающиеся в настоящее время процессы конвергенции, интеграции различных юридических систем, одним из существенных моментов которых является заложенная в правовой материи «заданность» на их оптимизацию. На то, чтобы при всех многообразных связях права с иными формами социальной регуляции во все большей мере раскрывались собственные потенции права. Причем так, чтобы происходил своего рода «сбор» оптимальных правовых средств, сложившихся и утвердившихся в различных юридических системах [III.16.5].

Таким образом, и философские методологические соображения, и данные, относящиеся к функционированию и истории права, дают основание – пусть и с известными допусками условности и метафоричности – утверждать, что в правовой материи наличествуют своего рода импульсы, так сказать, к самоутверждению в своей собственной плоти, т.е. в виде чистых юридических форм. Именно тогда в праве в полной мере раскрывается его собственный потенциал, его юридическая сила. И именно тогда, следует добавить, обнаруживаются наиболее оптимальные его связи с другими («неюридическими») способами социальной регуляции, в том числе формы взаимодействия с моралью, религией, корпоративными способами регулирования.

4. Форма в праве и чистое право. Одна из примечательных, бросающихся в глаза особенностей идей Канта по правовым вопросам, предваряющим его подходы к категории «чистое право», состоит в том, что философ настойчиво, безапелляционно и резко отделяет в праве форму от содержания. При этом он пишет так, что будто бы бросает вызов общепринятым представлениям, явно вызывая «огонь на себя». И надо сказать, преуспел в этом деле: за Кантом прочно закрепился ярлык формалиста, отрывающего право от «живой жизни» (и не только в марксистском советском правоведении, где в связи с указанной позицией философа его предавали разносной критике). И это, увы, как раз и привело к тому, что в юридической науке, даже в разработках, казалось бы, философских последователей Канта по вопросам права, в сочинениях Г. Кельзена и его сторонников, представителей иных аналогичных течений значительный интеллектуальный потенциал, выраженный в идеях чистого права, так и не был раскрыт.

При этом, когда Кант, например, говорит о том, что «право как выражение всеобщей воли может быть только одно и касается только формы права, а не его материи или объекта, на который я имею пра-

402

Глава тринадцатая. Чистое право

во»1, причем «независимо от блага или зла, которое может из этого возникнуть»2, то имеет в виду позитивное право в целом. Здесь, стало быть, речь идет не о внешней форме, его выражении в источниках права, а о внутренней форме, его структуре, и значит, вообще о праве в его собственной плоти, собственном содержании.

И вот сила права как формы (по выражению М. Мамардашвили,

«возможность структуры», «нечто относящееся к полноте» и др.) – это сила собственной материи права [II.4.2]. И это наряду с мыслью о высокой значимости формы вообще выражает идею о собственной ценности права как особой объективной (практической) реальности. Приходится крепко пожалеть о том, что такой подход к явлениям правовой реальности3, открывающий для правоведения, в том числе и для философии права, широкую и во многих отношениях плодотворную, дальнюю, заманчивую научную перспективу, не полу-

чил развития.

Напротив, под обаянием ряда модных послекантовских философских и социологических учений, претендующих на универсальность, мысль исследователей нередко сразу же сосредоточивалась на духовных и политических высотах, «перескакивая» через рутинную и заскорузлую юридическую материю (догму права), оставляемую для юридической дисциплины весьма низкого по сложившемуся мнению науковедческого уровня – юридического позитивизма, юридической догматики. Между тем объективное право по отношению к предметам, процессам, задачам и целям, которые оно опосредствует, конечно, может быть охарактеризовано как определенная форма. Но эту «форму» нельзя сводить – как это получается при общем, порой примитивном взгляде на юридические реальности – к «внешней форме» – к одним лишь, да и к тому же не очень-то, казалось бы, нужным документам, формальным актам, другим чуть ли не к формально-канцелярским бюрократическим вещам, в лучшем случае – просто к законам, к до-

вольно простым требованиям и нормативам юридической техники. Здесь есть основания и по данному вопросу отметить весьма кон-

структивные теоретические позиции, которые занимали русские право-

1 Кант И. Сочинения на немецком и русском языках. Т. 1. С. 289.

2 Там же. С. 329.

3 В.С. Нерсесянц, возражая Гегелю, утверждавшему, что у Канта нет «материи закона», пишет: «... в кантовском практическом разуме как раз присутствует «материя», а именно – правовая «материя» (принцип правового равенства), адекватным выражением чего и является категорический императив» (Нерсесянц В.С. Философия права: Учебник для вузов. С. 490).

403

Часть третья. Философско-правовые проблемы

веды в годы расцвета отечественного правоведения кануна Октября 1917 г. В исследованиях ведущих русских правоведов (таких как Б.А. Кистяковский, И.А. Покровский) довольно определенно, притом, судя по всему, не под обаянием кантовских идей, а в силу самой логики права («стихийного кантианства»), давали себя знать идеи чистого права, значимости такого понимания права. Так, Б.А. Кистяковский пишет, что для понимания истинной значимости права в обществе нужно обратиться не к социальному содержанию, а к «понятию права в его чистом виде». И тогда, продолжает правовед (логика мысли и сути дела здесь точь-вточь как у Канта), выясняется, что действительное «право только там, где есть свобода личности. В этом смысле правовой порядок есть система отношений, при которой все лица данного общества обладают наибольшей свободой деятельности и самоопределения»1. Аналогичные суждения высказываются и в современной литературе.

Представляется необходимым со всей определенностью сказать: собственная материя права как особой реальности в обществе (в том числе догма права) – это значительное, многогранное, сложное по своей органике с о ц и а л ь н о е б о г а т с т в о, без понимания и должной оценки которого все последующие научные философские характеристики лишаются своей основы и подчас по этой причине превращаются в одни лишь околонаучные спекуляции или в «философское переодевание» давно известных, порой тривиальных, сугубо азбучных положений. Итак, форма в отношении к праву в целом – категория фундаментальная, существующая как практическая реальность и имеющая определяющее значение для фактического содержания явлений, предметов, процессов. И с этой точки зрения нужно видеть в праве как таковом (как «форме») своего рода самоценность, самостоятельные суть и смысл, высокозначимый социальный, точнее, даже природно-социальный институт, отличающийся значительным юридическим богатством и – что не менее важно – способностью реализовать потенциал

силы и богатства духовной, интеллектуальной культуры.