Идея «правозаконности»

ДО НАСТОЯЩЕГО ВРЕМЕНИ фокусом, «изюминкой» правовых вопросов по большей части являлся принцип законности (понятно, как отмечалось ранее, с тем, чтобы имелись в виду ее абсолютность, а также не только обязанности и ответственность, но и субъективные права, права людей, ряд других связанных с этим требований).

В лозунгах политических партий, движений (в том числе левой, коммунистической ориентации) появилась даже формула «диктатура закона» – императивное, невзирая ни на что, господство законов. Не правда ли замечательно?! Диктатура не каких-то лиц, не неких идеологических постулатов, а просто-напросто безусловная власть закона и, стало быть, единого и строгого порядка в нашей жизни, в наших делах.

Что против этого можно возразить? Как будто бы ничего.

А у меня – не скрою – (и, думается, не только у меня) этот лозунг, где на первом месте – слово «диктатура», вызывает все же чувство тревоги. И даже какой-то опасности.

Почему?

ВОТ СТРАНИЧКА нашего недавнего российского прошлого, о чем подробнее разговор пойдет в следующей главе. С середины 1930-х годов в России, официально названной «СССР» (Союзом Советских Социалистических Республик), утвердился режим самодержавной власти партийного вождя, который по ряду особенностей функционирования этой власти получил широко распространившееся в мире название – Большого террора.

С конца 1920-х – начала 1930-х годов волна за волной по стране прокатывались аресты тысяч и тысяч людей – прямо на службе, на квартирах в ночное время. Шли расстрелы арестованных по спискам. По спискам или персональным решениям другие арестованные

152

Глава третья.

заключались в тюрьмы и концентрационные лагеря. Одновременно во многих случаях подвергались наказанию семьи расстрелянных и заключенных. Ссылались в отдаленные места целые группы населения, «провинившиеся» народности. Решения по расстрелам и заключению в тюрьмы, другим наказаниям применялись, как правило, по упрощенным процедурам внесудебными учреждениями – «тройками» или Особым совещанием органов госбезопасности, реже – но в том же порядке – специальными трибуналами или по прямому указанию высших партийных инстанций. Подследственные и заключенные подвергались пыткам, истязаниям, жили в нечеловеческих условиях, заключенные многими тысячами гибли на непосильных каторжных работах.

Причем самое поразительное – и, наверное, самое жуткое! – в режиме Большого террора то, что массовые репрессии, быстрая расправа над людьми, попрание их элементарных человеческих прав осущест-

влялись в советском обществе в немалой мере на основании закона.

В официальных документах власти, признаваемых «законодательными» (в первую очередь в постановлениях ВЦИК), предусматривалось образование при органах госбезопасности Особого совещания и «троек», возможность применения ими репрессий, устанавливались упрощенные процедуры по «контрреволюционным преступлениям», прямо в статье 64 Уголовного кодекса РСФСР и официальных разъяснениях к ней было в то время записано о применении мер уголовного наказания к родственникам «изменника Родины», официально признавалось, что для применения уголовных репрессий к лицам по признаку соучастия достаточно одного лишь факта вхождения лица в «контрреволюционное сообщество». И т.д.

Более того. Разгул репрессий и расправ развертывался в советском обществе в 1930-е годы в соответствии с требованиями законности. В первое время после Октября 1917 года провозглашенная новой властью «диктатура пролетариата» трактовалась строго по-ленински, т.е. как власть, не ограниченная законом (и с такой формулой хорошо

согласовывались практика «красного террора», чекистский беспредел, система заложников в гражданской войне, первые концентрационные лагеря), и принцип законности трактовался как сугубо буржуазный.

153

Право – надежда наша

опубликованных ранее ленинских бумагах – о том, что «нужно свято соблюдать законы и предписания советской власти».

Потому-то люди, оказавшиеся предметом репрессий и расправ, стали объявляться «нарушителями закона», чаще всего – «убийцами» и «шпионами», а репрессии против них – осуществлением требований социалистической законности. Оформлялись, пусть и куцые, «уголовные дела». В них, как правило, содержались «признания» обвиняемых в чудовищных преступлениях против народа. Приговоры, если они рассматривались трибуналами или иными судебными учреждениями, а также определения высших судебных учреждений по жалобам осужденных подписывались «судьями». Поступали осужденным документы по жалобам от «прокуроров».

Проходили даже «открытые процессы» над недавно крупными партийными деятелями, оказавшимися «убийцами» и «шпионами»; стенографические отчеты о них печатались в газетах... Словом, все «по закону», все «по законности». Магия юридических формул, ссылок на законы, «обвинительные заключения», «судебные прения», участие в рассмотрении дела адвокатов оказывалась для большинства людей сильнее возникающих сомнений, для многих крупных зарубежных общественных деятелей – бесспорным свидетельством торжества в Стране Советов подлинной законности.

В 1936 году даже всемогущество партийных органов, в том числе в юридической области, получило какое-то конституционное обоснование: партийные организации были объявлены «ядром» всех государственных организаций и общественных объединений (позже, в 1977 г., советская Конституция провозгласила в виде общего юридического начала «руководящую роль коммунистической партии» в обществе).

ТАКОГО РОДА факты – страничка из прошлого (а количество подобных фактов можно умножить, и они относятся не только к нашему Отечеству) – свидетельство того, что сам по себе принцип законности и тем более сама по себе формула «диктатура закона» далеко не во всем и не всегда соответствуют требованиям прогрессивного развития общества, демократии, а подчас могут иметь и негативное значение.

Поскольку имеется в виду современное гражданское общество, то речь должна идти о правовом законе. «Правовом» в том смысле, что закон должен соответствовать требованиям гражданского общества,

154

Глава третья. Право человека

демократии и прежде всего он должен основываться на неотъемлемых правах человека. Право под таким углом зрения – это общеобязательные нормы не всяких, не любых законов (законы могут быть реакционными, служить тираническим, авторитарным режимам). Право в современном гражданском обществе – это юридическая система, основанная на демократических и гуманитарных ценностях, на прирожденных правах и свободах человека. А это и есть право человека.

Так что само существо права современного гражданского общества предполагает принципиально новое видение законности. Она в условиях новой эпохи приобретает характер правозаконности.

Примечательно, что сам этот термин – «правозаконность» – выдвинул крупный либеральный мыслитель современности Ф. Хайек (имя которого подчас чуть ли не исключительно связывают с «рынком»). По его справедливому замечанию, «концепция правозаконности сознательно разрабатывалась лишь в либеральную эпоху и стала одним из ее величайших достижений, послуживших не только щитом свободы, но и отлаженным юридическим механизмом ее реализации»1.

Итак, что же меняется, когда к приведенному термину добавляется слово «право» («правозаконность»)? С учетом приведенных ранее положений должно быть очевидным, что здесь не некий словесный повтор, не тавтология, не масло масляное («право» и «закон», напомню,

понятия близкие, нередко взаимозаменяемые).

ти означает строжайшее, неукоснительное проведение в жизнь не любых и всяких норм, а начал гуманистического права, прежде всего основных неотъемлемых прав человека, а также связанных с ними ряда других институтов, в том числе общедемократических правовых принципов, частного права, независимого правосудия. А значит, и реальное на деле построение на последовательно демократических, гуманистических началах всей юридической системы, всей политико-государственной жизни. Имеет ли постановка вопроса о правозаконности практическое значение? Думается, да, имеет. Причем, возможно, новый поворот получает и принцип абсолютности законности, в соответствии с которым любой случай нарушения любого закона должен быть непременно официально зафиксирован. По всем данным, имеются достаточные основания для конституирования такого порядка в государственноправовой жизни страны, претендующей на признание ее «демократической», когда бы не только нарушение любого закона, но и нарушение прав человека непременно, в обязательном порядке фиксирова-

1 Хайек Ф. Дорога к рабству // Вопросы философии. 1990. № 11. С. 128.

155

Право – надежда наша

лись правосудными учреждениями. И в этой связи не в том ли только истинная трагедия юридической системы России, что акты высшей власти, на основе которых российские регулярные вооруженные силы начали военные действия в Чечне в 1994–1996 годы, получили правосудное оправдание, но в не меньшей мере и в том, что происшедшие массовые нарушения прав человека так и не были (хотя бы) зафиксированы в судебном порядке?

И ЗДЕСЬ, в какой-то мере возвращаясь к рассмотренным ранее вопросам о неотъемлемых правах человека, уместно в качестве некоторого итога характеристики идеи правозаконности (да и всей проблемы права человека) напрямую сказать о том, что дает эта идея каждому отдельному человеку, индивиду, личности.

Ведь то обстоятельство, что при помощи права – права человека! – отдельный индивид обретает высокий статус, достоинства субъекта неотъемлемых от него прав, а отсюда реальной свободы, высокого положения в обществе, активности, творчества, при всей важности этого обстоятельства, оно имеет во многом, так сказать, общечеловеческий, общесоциальный характер. Характер оценки того решающего звена, который определяет природу и судьбу современного гражданского общества.

Между тем есть своего рода «знак» служения права конкретному человеку в его сложной, полной превратностей и бед жизни, в том числе защиты от бед, проистекающих от его же, человека, творения, призванного по своей глубокой сути быть стражем людских интересов, – государства, самой мощной в обществе силы. Ибо именно государственная власть, нередко вопреки своему истинному предназначению, обрушивает на человека самую страшную, неотвратимую беду – государственный произвол, своеволие, порядки расправ, бесчинства чиновников.

Что это за «знак»? Не скрою, автору этих строк его существо подсказал писатель, гулаговский мученик и гуманист Ю. Домбровский. Его роман

«Факультет ненужных вещей», потрясающий рассказ об ужасах гэбистских застенков, о всеохватывающем страхе людей, низости и изуверстве служителей сталинской «юриспруденции», подлости и коварстве попранной Фемиды, казалось бы, должен был бы обозначиться как повествование о подноготной сталинского тоталитарного режима. А вот сам автор в одном из интервью о сути своего романа совершенно неожидан-

но сказал, что это р о м а н о п р а в е. Писатель устами одного из ге-

роев романа говорит, что именно при сталинском режиме «право – факультет ненужных вещей», ненужных при тоталитаризме. И заключает

156

Глава третья. Право человека

словами, полными глубокого смысла и тревоги: «Во всей нашей печальной истории нет ничего более страшного, чем лишить человека его естественного убежища– закона и права. Падут они и нас унесут с собой». Да, точно так. В условиях правозаконности человек именно в праве (притом, конечно же, в праве человека) может найти – коль скоро такое право действительно утвердится в обществе – надежное «у б е ж и щ е» от социальных невзгод, от насилия и произвола, в том числе самого страшного – государственного насилия и произвола. Право человека самой системой правосудия, строгих процессуальных процедур, недопустимости применения вне этого государственного принуждения, порядком опротестования и обжалований, презумпцией невиновности и других развитых и отработанных юридических форм призвано создать барьер непробиваемой защиты, огражденности человека от насилия и произвола. А с учетом неотделимой от истинного права социальной солидарнос-

ти – защиты от превратности судьбы обездоленного человека.

1.