Виды умысла в судебной практике

Существуют три основных пути установления позиций судебной практики в вопросе о разграничении и юриди-

' «Советское уголовное право. Часть Общая», М., 1964, стр. 131. 2 Т а м же, стр.

82

ческом значении видов умысла: изучение постановлений и определений высших судебных органов, анализ уголовных дел, выяснение взглядов практических работников-юристов.

Сразу же следует отметить, что опубликованные постановления и определения Верховного Суда СССР и Верховного Суда РСФСР содержат Крайне ограниченное число указаний, касающихся юридического значения и критериев разграничения видов умысла, причем эти указания даются лишь в связи с отдельными видами преступлений или по отдельным делам.

За все время существования советской судебной системы высшие суды ни разу не предпринимали попытки выработать общие руководящие указания, касающиеся принципов квалификации преступлений по субъективной стороне преступного деяния.

Как в практике Верховного Суда Союза ССР, так и в практике Верховного Суда РСФСР наибольшее число указаний по вопросам о видах умысла относится к преступлениям против личности. Главное место среди этих указаний принадлежит вопросам разграничения прямого и косвенного умысла при совершении умышленных убийств и умышленных тяжких телесных повреждениях, повлекших смерть потерпевшего.

Наиболее четкой и стабильной является позиция / судебной практики, выражающаяся в признании того, ( что покушение на преступление (приготовление к пре- ,/ ступлению) возможно только при наличии у виновного ] прямого умысла. В этом отношении судебная практика Верховного Суда СССР и Верховных судов союзных республик решительно отвергает взгляды некоторых юристов-теоретиков о возможности ответственности за покушение при эвентуальном умысле'.

Так, в постановлении № 9 Пленума Верховного Суда СССР от 3 июля 1963 г. сказано: «В соответствии со ст.

* В. Лившиц, К вопросу о понятии эвентуального умысла, «Советское государство и право» 1947 г. № 7, стр. 43.

б* 83

жизни другого человека и, следовательно, совершалось с прямым умыслом»'.

Столь же определенно высказался Президиум Верховного Суда РСФСР в постановлении по делу С., осужденного судом первой инстанции по ст. 15 и п. «б» ст. 102 УК РСФСР, указав, что «покушение на убийство воз- , можно только с прямым умыслом»2. '

Очевидно, что по изложенным ранее соображениям, позиция Верховных Судов Союза ССР и РСФСР в вопросе о возможности покушения только с прямым умыслом может быть отнесена лишь к материальным преступлениям. В случае совершения преступления формального, при котором отсутствуют основания для разграничения прямого и косвенного умысла, толкование закона (ст. 15 Основ) должно осуществляться в иной терминологии.

Именно так и поступил Пленум Верховного Суда СССР, указав в постановлении от 25 марта 1964 г., что «при разрешении дел о покушении на изнасилование с применением физического насилия суды должны устанавливать, действовал ли подсудимый с целью совершения полового акта и являлось ли применяемое им насилие средством к достижению этой цели»3.

Представляется, что при всей принципиальной правильности отрицания возможности покушения с косвенным умыслом эта позиция представляет собой описание частного случая — покушения на материальное преступление. Напротив, понятие «преступного намерения» более полно и правильно описывает субъективную сторону и приготовления, и покушения на любое умышленное преступление независимо от того, включены или нет в его состав общественно опасные последствия деяния. Часть 4 ст. 15 Основ употребляет применительно к приготовлению и покушению термин «преступное намерение», т. е. устанавливает тем самым, что и приготовление, и покушение с субъективной стороны характеризуются желанием совершить преступление.

1 <Сборник постановлений Пленума Верховного Суда СССР. 1924—1970», М, 1970, стр. 448, 449.

2 «Сборник постановлений Пленума Президиума и Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РСФСР. 1961— 19&3 гг.», М., 1964, стр. 248.

3 жБюллетень Верховного Суда СССР» 1864 г. № 3, стр. 20—21.

84

Надо сказать, что игнорирование невозможности разграничения на основе действующего законодательства прямого и косвенного умысла в формальных преступлениях привело не только к неточности в определении субъективной стороны покушения, но и к общеизвестному спору о том, возможен ли косвенный умысел при измене Родине. В последнем случае, так как законодатель не включил в состав указания ни на наступление общественно опасных последствий, ни на цель деяния, разграничение этих видов умысла просто невозможно и для наличия умышленной вины достаточно сознания субъекта, что его деяние, совершенное в названных законом формах, представляет опасность для государственной независимости, территориальной неприкосновенности или военной мощи СССР и, несмотря на это, совершения соответствующих действий.

Волевое же отношение субъекта к ущербу охраняемому объекту, лежащему за пределами состава, т. е. желал ли он наступления такого вреда, не желал или надеялся, что в действительнности вред не наступит, не может быть использовано в данном случае ни для разграничения видов умысла, ни для определения наличия в действиях виновного оконченного состава преступления.

В некоторых случаях судебная практика использует конструкции прямого и косвенного умысла для определения субъективной стороны преступных действий подстрекателя, однако и в этом случае мы встречаемся с противоречивыми позициями.

Так, в постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 16 июля 1965 г. по делу С. и Г., из которых первый обвинялся по ст. 17 и п. «б» ст. 102 УК РСФСР, а второй по п. «б» ст. 102 того же Кодекса, сказано, что для обвинения в соучастии «необходимо установить, что виновный своими действиями стремился создать у другого лица решимость совершить преступление.

По данному же делу у суда не было оснований для вывода о том, что С. имел намерение склонить Г. кубин-ству мотоциклиста П.»1.

' «Бюллетень Верховного Суда СССР» 1965 г. № 5, стр. 17.

85

Отсюда нетрудно заключить, что Пленум исходил из необходимости прямого умысла для ответственности подстрекателя, причем в содержание этого умысла включал желание наступления последствий действий (смерти человека), совершаемых исполнителем.

Однако в судебной практике встречается и несколько отличная позиция, на первый взгляд противоположная первой: подстрекатель, предвидя все фактические обстоятельства преступления, которое будет совершено исполнителем, желает либо сознательно допускает наступление общественно опасных последствий этого преступления. Иными словами, допускается и прямой, и косвенный умысел в отношении преступления, совершенного исполнителем.

Какая же из двух приведенных позиций правильна? Если отправляться от действующего закона (а это— единственно допустимая точка зрения судебной практики), то обе позиции вызывают возражения.

Дело в том, что, например, при убийстве лишение потерпевшего жизни является непосредственным общественно опасным последствием действий не подстрекателя, а исполнителя преступления. Закон же (ст. 8 Основ) описывает умысел как субъективное отношение лица к с о б -ственным общественно опасным действиям и их последствиям. Поэтому субъективное отношение подстрекателя к общественно опасным последствиям действий другого лица (исполнителя) формулой умысла не охватывается, лежит за его пределами. Желание смерти потерпевшего со стороны подстрекателя может образовать цель его дейст&ий, а йе волевой элемент вины, по которому разграничивается прямой и косвенный умысел.

Не случайно ст. 17 Основ определяет подстрекателя как «лицо, склонившее к совершению преступления», 'и ничего не говорит о волевом отношении подстрекателя к общественно опасным последствиям, включенным вюос-тав преступления.

Непосредственным и действительным общественно опасным последствием действий подстрекателя, т. е. результатом, причинная связь которого с действиями является объективно существующей и не опосредствованной вмешательством чужой воли, будут преступные действия исполнителя, характер которых охватывался сознанием подстрекателя.

86

Умышленное участие подстрекателя в преступлении и заключается в склонении исполнителя к совершению определенного преступного деяния. Так как закон (ст. 17 Основ) никак не ограничивает вид умысла при подстрекательстве, то, очевидно, следует прийти к выводу, что ответственность за подстрекательство должна наступать как в тех случаях, когда подстрекатель желал совершения преступления исполнителем, так и в тех случаях, когда он сознательно допускал, что в результате его действий исполнитель может решиться на совершение определенного умышленного преступления. При этом подстрекатель может быть даже уверен, что у исполнителя не .хватит «умения» или сил довести преступление до конца: это не меняет решения вопроса об ответственности. Последняя ситуация возможна, например, при провокации исполнителя на совершение преступления, когда целью подстрекателя является яе достижение преступного результата, входящего в состав, а причинение вреда (уголовная ответственность, потеря морального престижа, ответные действия жертвы) исполнителю.

Эго, как мы показали выше, определяется тем, что действия соучастника материального преступления находятся в причинной связи с двумя' различными видами или, точнее, уровнями последствий.

Первый уровень последствий — преступная деятельность 'исполнителя, которая вызвана или в какой-то степени обусловлена действиями соучастника. Совершение преступления исполнителем и представляет собой для соучастника общественно опасное последствие собственных действий. В желании или сознательном допущении этого последствия и выражается волевой момент умысла соучастника. Если он желает, чтобы его действия вызвали либо облегчили совершение преступления исполнителем, он действует с прямым умыслом.

Второй уровень последствий преступной деятельности соучастника—общественно опасные последствия преступления, совершенного исполнителем. Причинная связь здесь несомненна, но она не является непосредственной.

87

Причем ее опосредствованность имеет качественную специфику. Специфика эта состоит во вторжении в причинную цепь «уголовно ответственной» воли другого лица — исполнителя'. Если бы вместо вторжения чужой воли причинная цепь опосредствовалась любым числом объективных закономерностей, составляющих «бездушные» звенья такой цепи, конечный общественно опасный результат подлежал бы вменению в умышленную вину причинившему его лицу (разумеется, при условии, что он сознавался этим лицом). Включение же в цепь причин и следствий чужой воли существенно меняет ситуацию.

В случае, например, подстрекательства к убийству смерть потерпевшего, желал или не желал ее подстрекатель, становится результатом действий исполнителя. Закон же ('ст. 8 Основ) соотносит волевой момент умысла в любой из двух его форм с общественно опасными последствиями собственного («своего»), а не чужого действия (бездействия).

Таким образом, желание или сознательное допущение смерти потерпевшего со стороны подстрекателя есть желание или сознательное допущение общественно опасного последствия не своего, а чужого общественно опасного действия (бездействия). Поэтому оно, оставаясь существенным для характеристики личности и степени общественной опасности .подстрекателя, не может быть положено в основание разграничения видов умысла подстрекателя (прямой, косвенный).

Итак, разграничение прямого и косвенного умысла по волевому отношению к преступному результату не может быть признано существенным для решения вопроса об ответственности за соучастие.

Важно отметить, далее, что в практике Верховного Суда СССР была сделана попытка в общем виде определить различие двух видов умысла—прямого 'и косвенного—применительно к делам об умышленном убийстве.

В п. 8 постановления Пленума от 4 июня 1960 г. по этому вопросу сказано: «Если при этом суд признает ус-

' Эта специфика исчезает в случаях, когда общественно опасные действия совершает лицо невменяемое или малолетнее. Для уголовного закона воля такого лица ничтожна, она сне существует» и содеянное рассматривается как причиненное соучастником (спосредственное причинение»).

88

тановленным, что подсудимый предвидел возможность причинения смерти и относился безразлично к этим последствиям, действия виновного, как совершенные с косвенным умыслом, должны квалифицироваться как умышленное убийство»'.

В этом разъяснении представляется неправильным отождествление косвенного умысла с «безразличным отношением» виновного к последствиям своих действий.

Если же отвлечься от этой неточности в формулировке понятия косвенного умысла в приведенном постановлении Пленума, то само использование в нем видов умысла для юридического отождествления различных по психологическому содержанию форм субъективной стороны преступного деяния представляется в высшей степени удачным. Смысл постановления заключается в том, что и желание, и сознательное допущение 'наступления смерти потерпевшего со стороны виновного, предвидевшего такой результат своих общественно опасных действий, в равной мере свидетельствуют об умышленном характере убийства.

Таким же образом понятие косвенного умысла было использовано Судебной коллегией по уголовным делам Верховного Суда РСФСР в определениях по ряду дел о причинении тяжких телесных повреждений с косвенным умыслом.

Как известно, умысел в отношении общественно опасных последствий означает предвидение этих последствий, соединенное с их желанием или же с сознательным допущением их наступления.''Элементы умысла с этой его стороны подвергались в литературе детальному анализу, ввиду чего мы можем ограничиться здесь несколькими необходимыми замечаниями.

Предвидеть событие — значит сознавать его как ре-зул1яа1 другого сооытия; Предвидение — всегда умозаключение от свойств этого другого события — причины — к необходимости, вероятности, возможности или неисклю-ченности реализации этих свойств в виде следствия или результата события. Строго говоря, понятия эти взаимозаменяемы: если я предвижу нечто, значит, я отношусь к предвидимому как к результату сознаваемого мноюраз-

' <Сборник постановлений Пленума Верховного Суда СССР 1924—1970», М„ 1970, стр. 446.

89

вития; точно так же, если я воспринимаю нечто как результат, это означает, что я сознаю развитие, которое должно привести к этому нечто. Иное интеллектуальное отношение к событию исключает возможность говорить о предвидении, как бы интенсивно при этом ни был представлен волевой элемент. Как бы мне ни хотелось, чтобы нечто произошло, нельзя сказать, что я .предвижу наступление этого события, если я не сознаю ведущего к нему развития.

Это в полной мере относится к .предвидению как элементу умысла в уголовном праве с тем естественным уточнением, что здесь причиной является действие или бездействие виновного, а последствием—определенный вред или ущерб, указание на который включено в законодательное определение преступления. Здесь я предвижу наступление вреда в том случае, если я отношусь к нему как к результату сознаваемого мною развития, начатого или поддержанного мною.

Т. В. Церетели основательно замечает, что для умысла недостаточно представления лица о том, что его действие является одяим из необходимых условий преступного результата. Важно, чтобы оно предвидело «возможность своего вмешательства в ход объективных событий и воздействия на них»1. А это значит, что'в уголовном праве лицо предвидит причинение его действием вреда лишь в том .случае, если оно сознает свое действие как существенную причину этого вреда2. Только при этом условии можно считать, что оно предвидит «реальную возможность наступления преступного результата»3.'

Если верно, что «реальная возможность лица оказать воздействие на фактический ход событий является предельной мыслимой границей объективной общественной опасности» и что «содержание умысла... яе может выйти за пределы предвидения реальной возможности»4, то предвидение лицом даже неисключенности результата его действия означает все же и опять-таки сознание им

* Т. В. Церетели, Причинная связь в уголовном праве, М., 1963, стр. 214, 311.

2 А. Н. Т р а и н и н, Состав преступления по советскому уголовному праву, М„ 1951, стр. 112 и ел.

3 Т. В. Церетели, указ. работа, отр. 317.

4 Т. В. Це.ретели, указ. .работа, стр. 313.

90

развития к этому результату как к событию, в существенной мере порожденному действием. Ияыми словами.^ лицо может предвидеть только результат своего действия, т. е. событие, в существенной мере порожденное этим последним. ^Сказав: «результат», мы сказали и все остальное. Мы сказали, в частности, что на наступление события, «порожденного» действием в несущественной мере, можно только надеяться. Если я стреляю в моего врага в тем.ноте из старого пистолета на большом расстоянии, его смерть в существенной мере порождена моим действием, она является результатом этого последнего и я предвижу ее: совершено убийство. Если же я в грозу посылаю человека в лес, чтобы его убила там молния, его смерть не порождена или в несущественной мере «порождена» моим действием, она не является результатом этого последнего и, как .бы страстно я ни желал ее, я ее не предвижу: об ответственности за убийство здесь не может быть речи.

Вопрос о волевом элементе умысла—желании последствий—при прямом, сознательном допущении их наступления при косвенном умысле—решается, как нам представляется, проще, чем вопрос об 'интеллектуальном элементе.

Что значит желать наступления последствий? В литературе не всегда в достаточной мере подчеркивается и нередко недооценивается то обстоятельство, чтор желании последствий можно говорить не только в том случае, когда они рассматриваются виновным в качестве конечной цели преступяой деятельности, но и в том, когда виновный рассматривает их в качестве всего лишь средства для достижения другой цели—преступной или непреступной'. Виновный желает последствий, когда совершает убийство из ревности или поджигает дом с целью мести его владельцу за свидетельские показания, данные в суде против виновного. Но он желает их и тогда, когда совершает убийство для того, чтобы завладеть имуществом убитого или жениться на его вдове, или поджигает дом с целью избавиться от опасного свидетеля, который, по расчету поджигателя, должен погиб-

' А. А. П и о нтковский, указ. работа, стр. 358, 362; Ю. А. Демидов, Умысел и его виды по советскому уголовному праву. Автореферат канд. дисс. М., 1954, стр. 12.

91

нуть в огне, или с целью мошеннического получения страховой премии за строение.

Недооценка второго из двух указанных выше вариантов ведет к расширению границ косвенного умысла за счет прямого и может иметь своим результатом неточности при квалификации. Нам представляется, что такая неточность в известной мере допущена Г. З.Анашкиным, который пишет: «Гражданин с целью получения денег выдал иностранной разведке сведения, составляющие государственную тайну. При этом он... не желал ущерба (использования сведений в ущерб интересам СССР), безразлично относился к последствиям содеянного. Он выдал сведения, желая получить деньги, однако такого волевого элемента, как желание наступления вреда СССР от содеянного им, в его умысле не было»'.

Г. 3. Анашкин переносит здесь центр тяжести «преступной ситуации»'на момент использования сведений иностранной разведкой, не включенный законодателем в определение измены Родине.

^Обобщая указанные выше оттенки волевого отношения виновного к результату при прямом умысле, можно сказать, что виновный в этом случае относится к результату 'как к нужному ему событию.

Напротив, при косвенном умысле результат не нужен {виновному ни в качестве конечной ' цели, ни в качестве средства достижения какой-либо другой цели. В этом •случае лицо «не заинтересовано в наступлении общест. венно опасных последствий своих действий...»2.

Специфика косвенного умысла (.не желание, а сознательное допущение результата) в том именно и состоит, что виновный, сознавая (предвидя), что его действие причинит данный ненужный ему результат, тем не менее совершает это действие, не рассчитывая при этом на какие-либо обстоятельства, которые, по мысли виновного, должны были бы и по своему характеру реально могли бы предотвратить наступление результата. Если такой расчет имеется, причем оказывается легкомысленным, 'виновный действует неосторожно, конкретнее—самонадеянно. Однако, если ввиду нереальности «обстоятельств» расчет на них по существу становится или оказывается

* «Советское государство и право» 1964 г. № 5, стр. 85. 2 <Советское уголовное право. Часть Общая», М., 1964, стр. 128

92

надеждой «на авось», мы имеем дело с косвенным умыслом.

В рамках этого определения «дальнейшие» оттенки волевого отношения виновного к результату не имеют значения для квалификации. Он может относиться к результату безразлично, может надеяться на то, что результат не наступит, может хотеть, чтобы результат яе наступил, и т. п. и все же, подчиняясь сильному побуждению, совершает действие.