Практические возможности судебного доказывания и их значение для определения умысла в законе

Сложность предмета доказывания и пути познания при установлении субъективной стороны преступления выдвигает важную прагматическую проблему при конструировании системы уголовного законодательства.

может в соответствии с законом выступать в качестве квалифицирующего признака.

Установит^ наличие или отсутствие элементов субъективной стороны суд может только на основе объективных обстоятельств дела и сообщений виновного и свидетелей, оценивая эти данные с позиций практического опыта.

Достоверное установление любого элемента субъективной стороны всегда трудно, а в некоторых случаях может оказаться невозможным (тогда, как мы видели выше, действует презумпция несуществования неустановленного).

Доказывание субъективной стороны — принципиально менее надежно ( с точки зрения степени достоверности результата и возможности ошибки), чем установление объективных следов и свойств преступления.

Суммируя эти соображения, мы приходим к выводу, что при конструировании Общей части уголовного законодательства и формулировании диспозиций статей Особенной части, во-первых, недопустимо абстрагироваться от практических возможностей доказывания элементов субъективной стороны и, во-вторых, очевидно, нужно стремиться к максимальной содержательности и определенности понятий, описывающих эти элементы. В противном случае неизбежно будет нарушена специфика права, и применение уголовноправовой нормы в точном соответствии с ее содержанием и назначением может превратиться в случайность.

Законодатель, как правило, не включает в содержание субъективной стороны эмоции преступника, хотя с точки зрения общественной опасности личности весьма различ-цы, например убийство, совершенное с удовольствием или при отсутствии какого-либо определенного эмоционального отношения к содеянному, и убийство, потрясшее виновного; злорадство .вора при мысли о причиненном потерпевшему ущербе или, наоборот, сожаление по тому же поводу. Лишь в тех случаях, когда эмоция в данной ситуации, как правило, отчетливо и определенным образом объективируется, например в способе совершения преступления, ее влияние на ответственность может быть отражено в диспозиции нормы, да и то опосредствованным (через объективное) способом. Примером может служить убийство, совершенное с особой жестокостью.

Словом, один из путей облегчения правильного установления субъективной стороны преступления и ее влияния на ответственность есть путь опосредствованного

выражения в законе субъективной сторон^ — через указание на типичные проявления ее объективизации.

Чтобы оценить практический смысл такого пути, достаточно указать на общеизвестные трудности разграничения умышленного тяжкого телесного повреждения, повлекшего смерть потерпевшего, и умышленного убийства, а также тяжкого телесного повреждения и покушения на убийство.

Здесь мы сталкиваемся, так сказать, с абстрактно-теоретической позицией закона: если виновный желал (или сознательно допускал) причинение опасного для жизни повреждения, но не желал (не допускал) причинения смерти — квалификация одна. Если желал или хотя бы сознательно допускал причинение смерти — квалификация иная. А что именно охватывалось предвидением и велением виновного, суду приходится устанавливать при наличии объективных обстоятельств дела, как правило, весьма и весьма сходных и в случае убийства (покушения на него), и в случае умышленного причинения тяжких телесных повреждений.

Изучение судебной практики показывает, что решающими моментами, влияющими на квалификацию двух рассматриваемых преступлений, в подавляющем большинстве случаев 'служат три вида объективных обстоятельств:

а) характер орудия преступления (и вообще наличие или отсутствие смертоносного орудия);

б) локализация повреждений (нанесены они в жизненно важные центры или нет);

в) наличие или отсутствие предшествующих преступлению угроз со стороны виновного лишить потерпевшего жизни.

Если отбросить третье из названных обстоятельств, как представляющее проявление «голого умысла», которое может быть не связано с содеянным (и вообще с трудом поддается оценке), то два первых обстоятельства оказываются решающими в большинстве случаев.

Вместе с тем отсутствие указаний на них в законе создает у суда формальное право не считаться с этими обстоятельствами. В результате в ряде случаев избранная судом квалификация остается неубедительной, выглядит произвольно и число судебных ошибок по этим категориям дел до сих пор весьма значительно.

Представляется, что легальное отождествление во всех случаях умышленного тяжкого телесного повреждения, нанесенного смертоносным орудием в жизненно важные органы,' с покушением на убийство могло бы только уменьшить число ошибок при оценке субъективной стороны преступления. Но это путь, так сказать, частный, применимый без ущерба для принципа виновного вменения далеко не всегда.

Значительно более важен (и всеобщ) другой путь — путь четкой алгоритмизации оценки субъективной стороны преступления. Мы вообще считаем, что с точки зрения его гносеологической функции закон должен быть непосредственным выражением не теории уголовного права, а алгоритма судебной деятельности по квалификации преступления и определению наказания.

Теория образует научную основу уголовного законодательства, объясняет, почему именно закон формулируется соответствующим образом, помогает толкованию закона, но это не делает содержание теории адекватным содержанию закона. Последний сам включен в предмет теории уголовного права и относительно свободен, как всякий объект, от своего отражения. Теория уголовного права знает, например, ряд классификаций и значитель-^ ное число видов умысла. Общая часть уголовного законодательства содержит указания только на два вида умысла — прямой и косвенный, к тому же не называя их.

Законодатель руководствуется теорией, но отступление закона от того или иного теоретического положения юридических последствий не порождает.

Но возможно ли это вообще? Возможно ли, чтобы неизбежная в науке уголовного права (как и во всякой науке) подвижность содержания понятий и суждений не приводила к неопределенности закона? На этот вопрос следует ответить утвердительно. Это возможно и необходимо потому, что элементы теории (суждения) и элементы законодательства (нормы) имеют различную логиче-

скую и языковую структуру и выполняют различные функции в процессе познания и в практике.

По своей природе суждения суть формы отражения объективной действительности в человеческом сознании. Они описывают действительность, обладают содержанием, независимым от сознания, и потому суждениям всегда присуща истинность или ложность.

Правовая норма по содержанию своему есть предписание, языковым эквивалентом которого является предложение долженствования. Ничего не утверждая н не отрицая, но лишь предписывая определенное поведение определенному адресату, нормы «не обладают дескриптивной функцией, они лишены ценности с точки зрения истины»'.

Анализируя коренное различие между суждением п нормой, Г. Клаус приводит следующую таблицу2. Суждение

Норма

1. Указывает на то, что существует, т. е. отражает реальность

2. Истинно или ложло 3. Выражается посредством повествовательного предложения 4. Независимо от пространства и времени

Г. Указывает иа то, что должно быть, т. е. не отражает реальность, а говорит, какой должна быть реальность (например, общественная) 2'. Ни истинна, ни ложна 3'. Выражается посредством предложения долженствования

4*. Зависима от (исторического) времени, от места, от социальной точки зрения и т. д.

«По своей природе,—замечает Г.

Нормы создаются людьми для определенных практических целей, но в основе нормы должно всегда быть познание объективных общественных закономерностей — иначе применение нормы не достигнет намеченной цели.

' Г. Клаус, Сила слова, М., 1967, стр 181.

2 Т а м ж е.

3 Там же, стр. 184.

250

Особая логическая и языковая природа норм определяет и особенности (и трудности) их конструирования в системе отрасли права.

Главные цели такого конструирования: внутренняя непротиворечивость системы, полнота каждой нормы и системы в целом, отсутствие избыточности, отказ от искусственного языка при максимальном стремлении к однозначности терминов.

С этой точки зрения также можно указать на существенные различия норм как элементов системы права и суждений как элементов системы науки.

Противоречивость двух объективно истинных суждений, отражающая противоречивость объективной реальности, есть условие развития каждой теории'.

Противоречивость двух норм в одной системе права

всегда выступает как свидетельство несовершенства системы.

Неполнота научного суждения есть естественный результат безграничности и вечности объективной реальности и условие дальнейшего развития науки.

Неполнота нормы есть результат субъективного подхода к ее конструированию.

«Избыточность» суждений (научных истин) вообще невозможна в пределах научной индукции.

«Избыточность» нормы есть порок законодательства, открывающий возможность административного или судебного произвола в выборе нормы.

Наконец, использование искусственного языка в науке есть признак высокого уровня ее развития, важный путь придания содержательной (смысловой) однозначности теоретическим положениям, необходимое условие логической обработки сколь угодно сложного материала путем его формализации в целях сохранения истинности выводов.

Норма, как элемент системы права, не допускает использования искусственного языка и лишь в ограниченной степени может конструироваться с привлеченн-

* В качестве примера можно сослаться на создание специальной теории относительности в ходе разрешения противоречия между экспериментальными данными, показывающими, что 'Е=:'V^+V2+••

Уп (при малых скоростях) и УЕ ~^ V, + Уг+...

251

ем специальных терминов, так как условием ее действен ности всегда является общедоступности, максимально легкая понятность содержания для неспециалиста.

Поэтому, описывая и формулируя в нормах уголовного (материального) законодательства понятие и признаки субъективной стороны преступления (умысла и неосторожности) с учетом практической пригодности и удобства этих норм с точки зрения возможности дока-зывания названных в них элементов, необходимо учитывать не только семантический (значение) и сигматический (обозначение) аспекты применяемой терминологии, но и прагматический аспект используемых терминов, т. е. их способность служить определенным практическим целям, воздействовать на сознание людей.

В частности, необходимо исходить из того, насколько используемые понятия и суждения пригодны для однозначной оценки объективно тождественных психических процессов и для разграничения процессов объективно различных. При этом в языковом (терминологическом) аппарате оценки должны быть, очевидно, использованы лишь те понятия и суждения, содержание которых поддается установлению в психике субъекта преступления с достаточной точностью: а) в подавляющем большинстве случаев; б) процессуально допустимыми средствами доказывания; в) может быть описано с помощью привычного («обыденного») словоупотребления.

Конкретизируя эти требования на основе анализа действующего уголовного законодательства, судебной практики и результатов специальных исследований, можно высказать следующие соображения.

1. В законодательном определении умысла (неосторожности) должны быть использованы понятия только таких психических процессов и состояний, которые с достаточной определенностью отражаются в объективных признаках и следах преступления, а также могут быть однозначно восприняты очевидцами преступного деяния, свидетелями его подготовки, совершения или последствий. С этой точки зрения законодатель вполне обоснованно включает в определение умысла такие термины, как «сознание» (в смысле осознания), «предвидение», «желание», «сознательное допущение», и воздерживается от терминов, описывающих эмоциональное

Отношение субъекта к своему деянию, а также оценку им содеянного.

Эмоции и оценки, несомненно, по существу характеризуют субъективную сторону преступления с точки зрения общественной опасности субъекта, однако трудность их установления и доказывания такова, что включение их в число юридически значимых элементов субъективной стороны оказалось бы бесполезным или даже вредным, так как неизбежно влекло бы значительное число ошибок.

Словом, при выборе понятий для определения субъективной стороны преступления законодателю приходится руководствоваться не только полнотой описания психических процессов и состояний, но и реальной возможностью для суда в подавляющем большинстве случаев выполнить требования закона по доказыванию субъективной стороны преступного деяния.

2. Так как различные формы субъективной стороны суть явления однопорядковые и взаимоисключающие, их описание в законе достигает полноты и необходимой точности лишь в том случае, если каждая из этих форм описывается в Общей части одними и теми же терминами и структурно состоит из описания одних и тех же сторон (элементов) психического отношения субъекта к своему преступному деянию.