§ 1. Ответственность за публичное неуважение к религии

Основной массив опрошенных нами при проведении анкетирования практиков (87%) назвали объектом преступления свободу совести и вероисповедания; остальные признавали в качестве охраняемого блага общественный порядок (16%), честь и достоинство граждан (12%), общественную нравственность (5%).

Основное отличие новых данных от имеющихся ранее, как представляется, заключается в акцентировании внимания на появлении дополнительных благ, поставленных под охрану: общественном порядке, деятельности организаций. И это закономерно связано с изменением редакции статьи, в части первой которой сегодня установлена ответственность за публичные действия, выражающие явное неуважение к обществу, в целях оскорбления религиозных чувств. Между тем, имеющегося обоснования объекта, на наш взгляд, недостаточно.

Прежде всего, отметим, что отношения, возникающие по поводу законной деятельности религиозных организаций, не могут быть признаны объектом исследуемого преступления по той причине, что такие отношения реально связаны с самыми разными аспектами такой деятельности (экономической, просветительской, благотворительной и Т.П.), в связи с чем посягательства на эти отношения будут иметь принципиально различную социальную направленность.

Что же касается общественного порядка как объекта, то такая позиция может быть признана допустимой с той лишь оговоркой, что речь идет о преступлениях, предусмотренных частями 1 или 2 ст. 148 УК РФ; а само проявление неуважения к обществу связано с нарушением общественного порядка.

В любом случае, в трактовке современных специалистов иные, кроме

свободы совести и вероисповедания, отношения могут быть претендовать только на роль дополнительного или факультативного объекта. Этот вывод определяется, в первую очередь, местоположением исследуемой нормы в структуре уголовного закона, ее генетической связью с охраной конституционных прав граждан.

По тем же причинам нельзя признать основным объектом посягательства религиозные чувства верующих. Закон не может охранять чувства некоторой категории граждан в виду крайне субъективного содержания этого явления. Более того, охрана религиозных чувств (даже если отбросить все сложности, связанные с дефинированием этого понятия) срастается с охраной религии как таковой, что не может быть мыслимо в светском государстве, каковым, согласно Конституции, является Россия.

Как видим, вопрос об объекте преступления остается открытым. Стремясь внести свою лепту в его обсуждение, заметим, что все рассуждения на эту тему должно вести дифференцировано: применительно к преступлениям, указанным в частях 1 и 2, с одной стороны, и преступлениям, поименованным в частях 3 и 4 ст. 148 УК РФ, с другой. Здесь, по сути, в одной статье законодатель описал два разных преступления, каждому из которых ниспослал свои квалифицирующие признаки.

Причины возникающих сложностей в определении объекта преступления скрыты в самом тексте уголовного закона: статья помещена в главу о преступлениях против прав человека, что задает свое понимание объекта как права на свободу вероисповедания; действие в части первой статьи описывается как нарушение общественного порядка, что заставляет говорить о порядке как об охраняемом благе; цель виновного состоит в оскорблении чувств верующих, а это наводит на мысль о нарушении чести и достоинства группы граждан^[CLXXXIV]. Очевидно, что при таком подходе социальное

предназначение уголовно-правовой нормы многократно вуалируется, а по сути, теряется, что препятствует ее адекватному восприятию в общественном и профессиональном сознании.

Анализируя сложившуюся ситуацию, стоит, на наш взгляд, признать несколько очевидных истин:

- нарушение общественного порядка в целях оскорбления чувств группы людей не может быть признано посягательством на личность и ее конституционное право; это по меньшей мере, нелогично;

- оскорбление религиозных чувств верующих может иметь место и при совершении таких действий, которые сами по себе, в момент их совершения, не нарушают грубым образом общественный порядок (многочисленные факты публикации карикатур и распространения негативной оскорбительной информации - тому явное подтверждение);

- религиозные чувства верующих не могут выступать объектом уголовно-правовой охраны.

На последнем тезисе стоит остановится подробней. Практически все изученные нами источники обращают внимание на аморфность самого термина «религиозные чувства верующих». В нем каждое слово нуждается в особом комментарии и каждое же слово не имеет четких (разумеется, для целей применений уголовного закона) границ и содержания.

Юридическая служба Московской патриархии Русской православной церкви, после принятия в июне 2013 года соответствующего закона, дала комментарий, согласно которому религиозными являются чувства благоговейного отношения лица к тому, что в соответствии с его религиозными убеждениями является для него святыней, при этом такой

святыней для лица, несомненно, являются его религиозные убеждения, догматы религии, личности и деяния святых, а также священные изображения и тексты, иные предметы религиозного назначения, места религиозного почитания (паломничества)¹. Светские специалисты пишут, что религиозные чувства - это переживания, связанные с системой взглядов, идей, убеждений, ценностей, отношений, продиктованных тем или иным религиозным учением и способствующих формированию религиозного мировоззрения, т.е. основанного на вере в сверхъестественные силы, которые являются предметом поклонения^{[CLXXXV] [CLXXXVI].}

Определение понятия чувств не является сферой ответственности юристов, это область психологии, где под чувствами понимается определенный эмоциональный процесс, отражающий субъективное значение для лица каких-либо конкретных объектов, их субъективную, обычно бессознательную оценку^[CLXXXVII]. В этом отношении «религиозное чувство» - выражение, которое не имеет заранее данного, эмоционально однозначного содержания. В исследуемом словосочетании «религия» - это объект, по поводу которого возникают чувства. Но они могут быть, очевидно, различными. Возможно, что в широком религиозном поле это будут чувства только по отношению к религиозным святыням и они будут только «благоговейными», как пишут юристы Московской епархии. Но вполне возможно, что религиозными можно признать чувства, которые вызываются иными религиозными объектами, не связанными со святынями, и в этой связи они не всегда «будут благоговейными». Чувства страха перед вторым пришествием Христа, чувства ненависти к гонителям веры, чувство обиды за

поруганную святыню - это религиозные чувства? Ставим этот вопрос в качестве риторического, не требуя ответа, но демонстрируя, что чувства - понятие весьма широкое и растяжимое. Между тем, если исходить из того, что религиозные чувства верующих - это признак, характеризующий объект посягательства и цель действий виновного, то очевидно, что правоприменитель должен располагать четкими и внятными критериями определения этого признака и иметь возможность доказать его относимыми и допустимыми доказательствами¹. Полагаем, что такой возможности на сегодняшний день нет^{[CLXXXVIII] [CLXXXIX].}

По большому счету, то, что называется религиозными чувствами

представителями юридической службы московского патриархата, это некий набор эмоциональных состояний, характеризующих внутренний мир человека, который разделяет догматы определенной веры. Можно в этом контексте поставить знак равенства между религиозным чувством и чувством веры. Но, как известно, эти чувства не являются константными; они развиваются и меняются у одного и того же человека с течением жизни, они различаются у разных лиц. Наконец, позитивное отношение к религии может испытывать и человек, который не считает себя верующим и не разделяет основных догматов вероучения. Это ставит дополнительные вопросы, ответы на которые имеют сугубо уголовно-правовое значение: о какой вере в ст. 148 УК РФ идет речь, кто такие верующие люди, насколько верующими они должны быть и т.д.

Надо разумно полагать (и это подтвердили все 100% опрошенных нами практикующих юристов), что с учетом светского характера государства и конституционных предписаний о равенстве всех граждан перед законом, ст. 148 УК РФ не имеет ограничений в охране, заданных религиозными особенностями той или иной группы граждан. В тоже время стоит обратить внимание, что Федеральный Закон от 26 сентября 1997 № 125-ФЗ «О свободе совести и о религиозных объединениях», как следует из его преамбулы, принимался, «уважая христианство, ислам, буддизм, иудаизм и другие религии, составляющие неотъемлемую часть исторического наследия народов России». В законопроекте, о котором говорилось в начале параграфа, и который предполагал дополнение уголовного закона отдельной статьей, направленной на защиту религиозных отношений, также утверждалось о «религиях, составляющих неотъемлемую часть исторического наследия» страны. Совокупная оценка этих фактов может навести на мысль о том, что и действующая ч. 1 и ч. 2 ст. 148 УК РФ понимают под верующими только лиц, представляющих религии, составляющих часть исторического наследия. Но такой вывод был бы в корне неверным. Прежде всего, по той причине, что понятие «историческое

наследие» и критерии отнесения к нему той или иной религии невозможно сформулировать с необходимой точностью и полнотой. Но кроме того, и это не менее важно, такой подход фактически поставит вне охраны те религиозные учения, которые создаются сегодня, в наши дни, а равно те, что составляют исторически наследие иной страны и иного народа. В любом случае это грозит нарушением равенства в охране прав граждан, которые вольны выбирать и исповедовать абсолютно любую религию.

В определении того, о какой вере и каких верующих утверждает ст. 148 УК РФ, гораздо важнее применить известный некоторым зарубежным странам критерий легальности вероучения, отсутствия противоречия Конституции страны и законам, легальности организации, которая создана для отправления вероучения. Охране должны подлежать не религии, которые составляют часть исторического наследия, а религии, которые сегодня, на текущий момент являются легальными, конституционно допустимыми формами мировоззрения в стране.

Напомним в этой связи, что Конституционный Суд РФ в постановлении № 16 от 23 ноября 1999 года ссылался на постановление Европейского парламента от 12 февраля 1996 года «О сектах в Европе», рекомендации Совета Европы № 1178 (1992) «О сектах и новых религиозных движениях» и решения Европейского Суда по правам человека от 25 мая 1993 года (Series А по.260- А) и от 26 сентября 1996 года (Reports of Judgments and Decisions, 1996-IV), разъяснивших характер и масштаб обязательств государства, вытекающих из статьи 9 Конвенции о защите прав человека и основных свобод, согласно которой государство вправе предусмотреть определенные преграды, с тем чтобы не предоставлять статус религиозной организации автоматически, не допускать легализации сект, нарушающих права человека и совершающих незаконные и преступные деяния, а также воспрепятствовать миссионерской деятельности (в том числе в связи с проблемой прозелитизма), если она несовместима с уважением к свободе мысли, совести и религии других и к иным конституционным правам

и свободам, а именно сопровождается предложением материальных или социальных выгод с целью вербовки новых членов в церковь, неправомерным воздействием на людей, находящихся в нужде или в бедственном положении, психологическим давлением или угрозой применения насилия и т.п.¹.

Что же касается понятия «верующие», то и здесь приходится констатировать и неопределенность ситуации, и отсутствие универсального теста на определение такого свойства лица как вера, тем более теста на глубину веры. В этом отношении, пожалуй, прав А.В. Грошев, когда признает верующим любое лицо, представляющее ту или иную религиозную группу^{[CXC] [CXCI], причем безотносительно степени и глубины его религиозных чувств[CXCII]. Автор пишет, что такие лица - верующие - должны признаваться}

потерпевшими от преступления, предусмотренного ст. 148 УК РФ. Этот тезис заставляет обсудить принципиальный вопрос, решение которого непосредственно связано с пониманием объекта посягательства и его социальной направленности.

Действительно, в материалах уголовных дел, рассмотренных судами по ч. 1 или ч. 2 ст. 148 УК РФ, имеются данные о потерпевших. Однако они крайне скудны. Как правило, потерпевшими признаются лица, присутствовавшие при совершении преступных действий, пресекавшие действия виновного и (или) обратившиеся в правоохранительные органы с заявлением о совершении преступления. Вопрос о том, какой вред им был причинен, каков размер этого вреда, какими доказательствами подтверждается его наличие, при том не обсуждался вовсе (во многом еще и потому, что все такие дела были рассмотрены в особом порядке судопроизводства).

Весьма показательно в этом отношении, пожалуй, дело по обвинению 3. в совершении преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 148 УК РФ. Как следует из приговора, постановленного в особом порядке, «3., находясь в состоянии алкогольного опьянения, в помещении местной религиозной организации «Православный приход храма Собора Кемеровских святых», то есть в месте, специально предназначенном для проведения богослужений, других религиозных обрядов и церемоний, действуя умышленно, осознавая общественную опасность своих действий в виде нарушения статьи 28 Конституции РФ, проявив явное неуважение к обществу, выразившееся в умышленном нарушении общепризнанных норм и правил поведения, с целью оскорбления религиозных чувств представителей православного вероисповедания - прихожан вышеуказанного храма , , , действуя публично, высказался грубой нецензурной бранью и словами непристойного содержания в адрес Иисуса Христа и иконы с

изображением последнего, унизив религиозные чувства православных верующих, чем оскорбил религиозные чувства вышеуказанных граждан»¹.

Проведенный при подготовке диссертации опрос практикующих юристов также показал наличие проблем с пониманием круга потерпевших от исследуемого преступления: 12% респондентов признали, что преступление по ч. 1 и ч. 2 ст. 148 УК РФ есть «преступление без жертв», поскольку вред причиняется обществу в целом; 80% указали, что потерпевшими выступают лиц, которые заявили о причинении вреда их религиозным чувствам действиями обвиняемого; 8% специалистов не смогли ответить на вопрос. При этом в качестве возможного вреда потерпевшему от исследуемого преступления специалисты назвали: оскорбление (98%), чувство обиды (83%), моральный вред (75%), умаление чести и достоинства (63%).

В связи со сложившейся практикой возникает ряд вопросов, требующих анализа. Прежде всего, это вопрос о том, имеется ли по делам о преступлениях, предусмотренных ч. 1 или ч. 2 ст. 148 УК РФ, потерпевший, то есть, согласно ст. 42 УПК РФ, лицо, которому преступлением причинен физический, имущественный, моральный вред. Заметим, что в исследованных нами делах не встретилось ни одного случая причинения физического или имущественного вреда потерпевшим. Более того, причинение такого вреда со всей очевидностью потребует дополнительной уголовно-правовой оценки. В данном случае в качестве ориентира могут служить предписания Пленума Верховного Суда РФ, сформулированные в и. 11 и и. 14 постановления № 45 от 15.11.2007 г. «О судебной практике по уголовным делам о хулиганстве и иных преступлениях, совершенных из хулиганских побуждений»^{[CXCIII] [CXCIV]. Пленум указал: «Имея в виду, что состав}

преступления, предусмотренный статьей 213 УК РФ, не содержит такого признака объективной стороны преступления, как применение насилия (причинение вреда здоровью человека различной степени тяжести), и с учетом того, что при хулиганстве умысел направлен на грубое нарушение общественного порядка, в случаях, когда в процессе совершения хулиганства потерпевшему ... нанесены побои или причинен вред здоровью различной степени тяжести из хулиганских побуждений, содеянное надлежит квалифицировать по совокупности преступлений, предусмотренных соответствующей частью статьи 213 УК РФ и частью (пунктом части) соответствующей статьи Особенной части Уголовного кодекса РФ, предусматривающей ответственность за преступление против личности». Аналогичные правила сформулированы и на случай оценки причинения имущественного вреда из хулиганских побуждений. Полагаем, что и в анализируемом нами преступлении причинение физического или имущественного вреда потерпевшим верующим будет требовать самостоятельной правовой оценки. Следовательно, в случае отсутствия такого вреда верующий может быть признан потерпевшим от преступлений, предусмотренных ч. 1 или ч. 2 ст. 148 УК РФ, только в том случае, если ему причинен моральный вред. С учетом того, что целевая установка преступника сформулирована в диспозиции ч. 1 ст. 148 УК РФ как «оскорбление религиозных чувств верующих», этот вывод является вполне закономерным.

Согласно разъяснению, которое дано в постановлении Пленума Верховного Суда РФ № 10 от 25.10.1994 г. «Некоторые вопросы применения законодательства о компенсации морального вреда»^[CXCV], под моральным вредом понимаются нравственные или физические страдания, причиненные действиями (бездействием), посягающими на принадлежащие гражданину от рождения или в силу закона нематериальные блага или нарушающими его личные неимущественные права либо нарушающими имущественные права

гражданина. Моральный вред, среди прочего, может заключаться в нравственных переживаниях в связи распространением не соответствующих действительности сведений, порочащих честь, достоинство или деловую репутацию гражданина, временным ограничением или лишением каких-либо прав и т.п.

Однако здесь мы сталкиваемся с очередным внутренним противоречием уголовно-правовой нормы. В статье, которая расположена в разделе о преступлениях против человека, утверждается, что действиями виновного оскорбляется не сам верующий, а его религиозные чувства. Такое законодательное решение было продиктовано, по-видимому тем, что причинение морального вреда конкретному верующему в связи с ограничением его права на свободу вероисповедания, или в связи с умалением его чести или достоинства в связи с исповеданием им определенной религии, уже преследуется по закону. Для этого было достаточно прежней редакции ст. 148 УК РФ, ст. 149 УК РФ, а также правовых норм, защищающих граждан от оскорбления. Законодатель, надо полагать, желал защитить от оскорбления нечто большее, чем конкретный человек, а именно совокупность самих объектов религиозного почитания. Не случайно проект исследуемой нормы предполагал ее размещение в главе о посягательствах на общественную нравственность. Отголоском этой позиции следует считать тот факт, что в диспозиции исследуемой нормы «верующие» обозначены во множественном числе (не оскорбление чувств верующего, а оскорбление чувств верующих).

Причинение вреда обозначенным ценностям нельзя рассматривать как действие, причиняющее моральный вред конкретным лицам, по той причине, что религиозные догмы, каноны, учение, священные объекты и прочее, не могут рассматриваться в качестве нематериальных благ, принадлежащих этому конкретному лицу. По этой же, видимо, причине ни в одном из исследованных дел потерпевшими не был заявлен гражданский иск о возмещении причиненного морального вреда.

С учетом изложенного полагаем возможным признать несостоятельной практику признания очевидцев преступления, предусмотренного ч. 1 или ч. 2 ст. 148 УК РФ, потерпевшими от него. Это, в известном понимании, есть «преступление без жертв», или - преступление, в котором жертвой можно признать абсолютно любого человека. Неблаговидные действия по отношению к предметам культа или догмам вероучения причиняют вред не чести и достоинству конкретных очевидцев события, а более широкому кругу отношений. Более того, важно подчеркнуть, что этот круг отношений в качестве участников включает в себя не только верующих лиц определенной конфессиональной принадлежности. Убеждены, что соответствующие деяния вызывают негативные эмоции и у лиц, исповедующих иную религию, и у лиц, которые считают себя атеистами.

Показательной иллюстрацией преступных действий, которые не только «оскорбляют чувства верующих», но и заслуживают морального порицания со стороны любого нравственного лица, независимо от его отношения к религии, могут служить действия К. и Ш. Как установил суд, К. и Ш, пренебрежительно относящиеся к православной вере, преследуя цель надругаться над почитаемой верующими религиозной святыней православным крестом, как символом веры, договорились совместно изготовить чучело человеческой фигуры, и разместить его на поклонном православном освещенном кресте. В целях осуществления задуманного, прибыли в деревню, остановившись неподалеку от поклонного православного креста. Реализуя преступный умысел, действуя совместно и согласованно, К. и Ш. набили приготовленные заранее предметы одежды - халат и брюки - сухой травой, завязав при этом имевшимися у них веревками рукава и обе брючины, разместили внутри халата пустую картонную коробку, а также соединили брюки и халат при помощи шурупов-саморезов. Далее разместили на православном поклонном кресте изготовленное ими чучело человеческой фигуры в виде распятия, прикрутив рукава с помощью шурупов-саморезов к горизонтальной поперечине, установили над верхней

частью креста маску клоуна и шапку. После этого К., маркерами черного и красного цветов сделал на кресте надпись: «Аллах Акбар Смерть Неверным»¹.

Действия подобного рода соотносимы с понятием общеопасных, провокативных действий^{[CXCVI] [CXCVII]. Они, вне сомнений, требуют уголовно-правовой реакции со стороны государства в целях защиты широкого круга отношений, образующих область нравственности и порядка. Но в любом случае, это не отношения, гарантирующие безопасность чувств и состояний отдельного лица.}

Между тем, направленность действий виновного на причинение вреда чести и достоинству конкретного лица признается признаком оскорбления религиозных чувств верующих не только в сфере уголовного, и в области администратвино-деликтного права. В ч. 2 ст. 5.26 КоАП РФ, как известно, установлена ответственность за умышленное публичное осквернение религиозной или богослужебной литературы, предметов религиозного почитания, знаков или эмблем мировоззренческой символики и атрибутики либо их порча или уничтожение. Именно по этой статье были квалифицированы действия Д. в следующем деле. Д. приехал на автомашине к кинотеатру и на замечание сделанное ему, как водителю, со стороны об опасном выполнении маневра по остановке автомашины и возможном наезде на людей, а так же на замечание о праздновании православного праздника Пасха, в который не следует выражаться нецензурной бранью, Д. ответил нецензурной бранью и в присутствии граждан громко крикнул в адрес «пошел ты на ... и пошел твой праздник на ...», чем, по мнению суда, оскорбил религиозные чувства,

взгляды и убеждения потерпевшего^[CXCVIII].

Представляется, что именно такой подход отстаивает и юридическая служба Московской Патриархии Русской Православной Церкви, когда указывает, что под оскорблением религиозных чувств понимаются неуважительный отзыв, грубое высмеивание религиозных догм и канонов, которые исповедует гражданин, или личных качеств гражданина, связанных с его религиозной принадлежностью, а также осквернение почитаемых гражданами предметов, знаков и эмблем мировоззренческой символики (циничное поругание, унижение, опорочивание, издевательство).

Убеждены, что хотя местоположение ст. 148 УК РФ и некоторые формулировки диспозиции ч. 1 и ч. 2 этой статьи дают формальное основание для признания оскорбления религиозных чувств преступлением против конкретного лица, а самого этого лица потерпевшим, ситуация свидетельствует, скорее о дефекте в норме, нежели о ее адекватном толковании. Оскорбление конкретного лица, в том числе и по мотиву его принадлежности к той или иной религиозной группе или в целом по религиозному мотиву, остается оскорблением, ответственность за которое в настоящее время установлена ст. 5.61 КоАП РФ (если нет признаков состава, установленного ст. 282 УК РФ).

Отсутствие же при совершении преступлений, предусмотренных ч. 1 и ч. 2 ст. 148 УК РФ, конкретного потерпевшего, которому причиняется моральный вред, заставляет иначе взглянуть на содержание ценностей, охраняемых этой нормой. Их уточнению призван помочь анализ признаков объективной стороны преступления.

Деяние описано законом как «публичные действия, выражающие явное неуважение к обществу». В этой формулировке нельзя не заметить явную отсылку к признакам объективной стороны иных преступлений, прежде

всего, к хулиганству и вандализму.

Еще в период законопроектных работ над исследуемой нормой Ю.Е. Пудовочкин указывал: «В подобном виде преступление очень напоминает хулиганство, которое было известно ранее действовавшему (советскому) уголовному закону. Демонстрация явного неуважения к обществу - один из обязательных элементов для определения действий как хулиганских. Такое неуважение состоит в совершении действий, которые нарушают общепринятые, устоявшиеся правила поведения в обществе и в общении между людьми, выражается в грубом, циничном противопоставлении себя обществу, демонстрации неприятия норм и правил поведения»¹. Сегодня многие специалисты также подтверждают сходство двух составов, резюмируя, что в уголовном законе произошло «расщепление» нормы о хулиганстве, причем специальная норма (ч. 1 ст. 148 УК РФ) стала, исходя из размера санкции, привилегированной по сравнению с общей нормой (ч. 1 ст. 213 УК РФ)^{[CXCIX] [CC].}

Единственное зримое отличие - отсутствие составе, установленном ч. 1 ст. 148 УК РФ признака применения оружия или предметов, используемых в качестве оружия. В случае установления такого факта, как представляется, содеянное (нарушение общественного порядка, выражающее явное неуважение к обществу, с применением оружия или предметов, используемых в качестве оружия, в целях оскорбления религиозных чувству верующих) должно квалифицироваться по ч. 1 ст. 213 УК РФ (при отсутствии иных квалифицирующих признаков). Именно такую рекомендацию поддержали 89% опрошенных нами практикующих юристов, ссылаясь на то, что ст. 213 УК РФ в данном случае выступает в качестве

«нормы-целого» по отношению к «норме-части», каковой выступает ч. 1 ст. 148 УК РФ.

Гораздо сложнее отличить ч. 1 ст. 148 УК РФ от п. «б» ч. 1 ст. 213 УК РФ, в случаях, когда нарушение общественного порядка совершается по мотивам религиозной ненависти или вражды. Напомним, что именно религиозно мотивированное хулиганство было вменено Толоконниковой, Самуцевич и Алехиной по прецедентному делу «Pussi Riot»^[CCI]. Наличие такой проблемы признали в качестве существенной признали 78% опрошенных респондентов из числа практикующих юристов. На основании анализа их ответов, а также исходя из сопоставления текстов соответствующих статей УК РФ и практики их применения, можно установить, что ключевым разграничительным признаком в данном случае выступает направленность действий виновного: при совершении хулиганства деяние не направлено на поругание догматов и символов веры и в целом не имеет привязки к посягательству на религиозные отношения; здесь религиозная ненависть - внутренний мотив, формирующий отношение к представителям определенной группы. При совершении же преступления, предусмотренного ч. 1 или ч. 2 ст. 148 УК РФ, ненависть и вражда, как таковые, могут и отсутствовать, деяние же обращено именно на те предметы, символы, отношения, которые непосредственно связаны с религией и верой. Установить направленность действий виновного, как и в любом ином случае, представляется возможным, исходя из внешних характеристик деяния: места совершения преступления, предметов, которым причиняется вред или которые используются при совершении преступления, обстановки и характеристик присутствующих лиц и т.д.

Важно признать в этой связи, что Кодекс РФ об административных отношениях, описывая в ч. 2 ст. 5.26 корреспондирующий УК РФ состав административного правонарушения, использует более точные

формулировки при описании объективной стороны деяния: публичное осквернение религиозной или богослужебной литературы, предметов религиозного почитания, знаков или эмблем мировоззренческой символики и атрибутики либо их порча или уничтожение. А.В. Шнитенков даже пишет, что умышленное публичное осквернение религиозной и богослужебной литературы, предметов религиозного почитания, знаков или эмблем мировоззренческой символики и атрибутики, их порча или уничтожение оскорбляет религиозные чувства верующих и содержит признаки преступления (ч. 1 ст. 148 УК РФ)¹. Между тем, такое утверждение стирает грани между составами деяний, установленных в нормах административного и уголовного права.

Разграничить же необходимо. В научной литературе высказана мысль, согласно которой в системе действующего законодательства ст. 5.26 КоАП РФ исполняет роль резервной нормы, которая применяется к лицам, в действиях которых не удалось доказать наличие цели оскорбления религиозных чувств верующих^{[CCII] [CCIII]. С этим утверждением можно согласиться лишь частично. Действительно, ч. 2 ст. 5.26 КоАП РФ не содержит указания на специальную цель. Но отсутствие цели оскорбления чувств верующих позволит применить эту норму административно-деликтного законодательства лишь при отсутствии признаков, свидетельствующих о возможности квалификации содеянного по ст. 167 УК РФ или по ст. 214 УК РФ.}

Отличие административно наказуемого деяния от преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 148 УК РФ, в данном случае состоит не только в отсутствии специальной цели, но и в отсутствии признака «грубое нарушение общественного порядка, выражающее явное неуважение к

обществу».

Этот разграничительный признак относится к категории оценочных и уже только в силу этого может вызывать сомнения в своей практической ценности.

Между тем, возможность и легитимность его использования не подлежат сомнению Конституционный Суд РФ в одном из своих постановлений прямо указал: требования, предъявляемые к качеству уголовного закона ст. 3 УК РФ, не означают, что при формулировании его предписаний не могут использоваться оценочные или общепринятые понятия (категории), позволяющие учесть необходимость эффективного применения уголовно-правовых запретов к неограниченному числу конкретных правовых ситуаций. Во взаимосвязи с позициями Конституционного Суда Российской Федерации и с учетом фактических обстоятельств конкретного дела такие признаки составов преступлений, как «грубое нарушение общественного порядка», «явное неуважение к обществу», «религиозная ненависть или вражда» и пр., устанавливаются с учетом исторического и культурного наследия народов России, складывающихся на современном этапе развития общества общепризнанных правил поведения, оценки существенности нарушения таких правил, а также формы использования гражданином его прав и свобод. Кроме того, при решении вопроса о наличии в действиях подсудимого грубого нарушения общественного порядка, выражающего явное неуважение к обществу, на суды возлагается обязанность учесть способ, время, место их совершения, а также их интенсивность, продолжительность и другие обстоятельства, оценить и указать в приговоре, в чем именно выражалось грубое нарушение общественного порядка, какие обстоятельства свидетельствовали о явном неуважении виновного к обществу, которое связывается в правоприменительной практике с умышленным нарушением общепризнанных норм и правил поведения, продиктованным желанием виновного противопоставить себя окружающим,

продемонстрировать пренебрежительное отношение к ним^[CCIV].

Понятия «грубое нарушение общественного порядка» и «явное неуважение к обществу» детализированы Пленумом Верховного Суда РФ. В упомянутом постановлении, посвященном вопросам квалификации хулиганства, высшая судебная инстанция констатировала: «При решении вопроса о наличии в действиях подсудимого грубого нарушения общественного порядка, выражающего явное неуважение к обществу, судам следует учитывать способ, время, место их совершения, а также их интенсивность, продолжительность и другие обстоятельства. Такие действия могут быть совершены как в отношении конкретного человека, так и в отношении неопределенного круга лиц. Явное неуважение лица к обществу выражается в умышленном нарушении общепризнанных норм и правил поведения, продиктованном желанием виновного противопоставить себя окружающим, продемонстрировать пренебрежительное отношение к ним. Суду надлежит устанавливать, в чем конкретно выражалось грубое нарушение общественного порядка, какие обстоятельства свидетельствовали о явном неуважении виновного к обществу, и указывать их в приговоре».

Обращение к признакам «грубое нарушение общественного порядка», «явное неуважение к обществу» позволяет отличить исследуемые преступные действия от таких, которые, хотя и затрагивают религиозную сферу отдельных лиц, но лишены антисоциального контекста. На этот аспект проблемы обратил внимание Конституционный Суд РФ, обсуждая проблемы легитимации антиэкстремистских правовых норм. В частности, Конституционный Суд указал: 1) признание судом того или иного

информационного материала экстремистским не может основываться на субъективном восприятии такого информационного материала отдельными лицами - подобный вывод может быть сделан судом только при наличии достаточного количества доказательств после их всестороннего, полного, объективного и непосредственного исследования в судебном заседании^[CCV]; 2) ограничение посредством антиэкстремистского законодательства свободы совести и вероисповедания, свободы слова и права на распространение информации не должно иметь места в отношении какой-либо деятельности или информации на том лишь основании, что они не укладываются в общепринятые представления, не согласуются с устоявшимися традиционными взглядами и мнениями, вступают в противоречие с морально-нравственными и (или) религиозными предпочтениями².

Сказанное полностью справедливо и для целей толкования ст. 148 УК РФ, которая направлена на защиту не чувств, чести и достоинства отдельного человека, не собственности религиозных организаций, не догматов и символов веры, а именно общественной нравственности, общественного спокойствия и общественного порядка.

Еще один важный признак исследуемого преступления - публичный характер совершенных действий. Он не является обязательным для состава хулиганства, но отнесен к числу конститутивных для состава оскорбления религиозных чувств верующих. Этот же признак является обязательным и для административного проступка, предусмотренного ч. 2 ст. 5.26 КоАП РФ.

Верховный Суд Российской Федерации в постановлении Пленума от 28 июня 2011 г. № 11 «О судебной практике по уголовным делам о преступлениях экстремистской направленности», обсуждая признак публичности применительно к составу призывов к экстремистской деятельности, указал, что «под публичными призывами следует понимать выраженные в любой форме (устной, письменной, с использованием технических средств, информационно-телекоммуникационных сетей общего пользования, включая сеть Интернет) обращения... Вопрос о публичности призывов должен разрешаться судами с учетом места, способа, обстановки и других обстоятельств дела (обращения к группе людей в общественных местах, на собраниях, митингах, демонстрациях, распространение листовок, вывешивание плакатов, размещение обращения в информационно­телекоммуникационных сетях общего пользования, включая сеть Интернет, например на сайтах, в блогах или на форумах, распространение обращений путем веерной рассылки электронных сообщений и т.п.)»^[CCVI]. Представляется, что с учетом специфики анализируемого состава, данное понятие применимо и для целей квалификации преступлений по ч. 1 ст. 148 УК РФ.

Важно подчеркнуть, что публичными должны быть именно сами действий виновного. Если эти действия совершаются не на публике, но затем тиражируются, раскручиваются средствами массовой информации, интернет- блогерами, религиозными активистами, они, даже вызвав волну возмущения и оскорбленных чувств, не могут быть признаны преступными.

Отсутствие признака публичности исключает квалификацию как правонарушения. Это подтверждает и практика применения ч. 2 ст. 5.26 КоАП РФ. Так, отказывая в привлечении Л. к ответственности по данной норме, суд указал, что Л., продавая футболки с негативными изображениями религиозного содержания во время контрольной закупки, публично их не демонстрировал, продажу произвел не вблизи объектов религиозного почитания. Заявлений от каких-либо лиц о том, что продажей футболки Л.

оскорбил их религиозные чувства или их личные качества, связанные с их религиозной принадлежностью, не поступало. Поэтому суд установил, что данные действия Л. не содержат в себе состава административного правонарушения, предусмотренного ч. 2 ст. 5.26 КоАП РФ^[CCVII].

Таким образом, преступление, предусмотренное ч. 1 ст. 148 УК РФ (в отличие от деяния, описанного в и. «б» ч. 1 ст. 213 УК РФ) представляет собой публичное грубое нарушение общественного порядка, сопровождающееся осквернением предметов культа, кощунством, богохульством, выражающее явное неуважение к обществу, не сопровождающееся применением насилия, угрозой применения насилия или уничтожения имущества в крупном размере.

Исходя из этого определения: а) действия, не связанные с нарушением общественного порядка, будут квалифицированы как административный проступок; б) действия, не связанные с осквернением, кощунством или богохульством, - как хулиганство; в) действия, связанные с причинением физического или имущественного вреда, будут требовать дополнительной квалификации по соответствующим статьям уголовного закона.

Стоит отметить, что особые свойства и характеристики публичности признаны в настоящий момент законодателем квалифицирующим признаком анализируемого преступления. В ч. 2 ст. 148 УК РФ установлена повышенная ответственность за деяния, совершенные в местах, специально предназначенных для проведения богослужений, других религиозных обрядов и церемоний. С одной стороны, это вполне логичный и ожидаемый (с учетом предпосылок принятия нормы) шаг. Между тем, полагаем, что это неверное решение. Место совершения преступления в исследуемом деликте должно выступать конститутивным (обязательным) признаком, свидетельствуя о публичности и о направленности умысла виновного. В данном случае оно будет иметь тоже значение, что и время. К примеру, когда

преступные действия совершаются во время проведения так называемого «крестного хода» или во время «праздничной молитвы». Место преступления здесь не обязательно совпадает с местом, специально предназначенным для проведения религиозных мероприятий (ст. 16 Закона «О свободе совести и религиозных объединениях»). Но эффект возмутительного поведения, очевидно будет тем же, а иной раз и большим, нежели бы соответствующие действия были совершены в небольшой приходской церкви. Таким образом, если законодатель предполагал усиление ответственности в зависимости от тяжести потенциальных последствий в виде оскорбления чувств верующих, то он явно недооценил иные возможности причинения большего вреда, чем совершение преступления в определенном месте. Если же законодатель планировал обеспечить этим признаком некоторые материальные, имущественные интересы религиозных организаций, сохранность культовых помещений и объектов почитания, то расчет также не оправдан, поскольку для этих целей, как мы уже указывали, существуют общие нормы об ответственности за повреждение имущества и объектов культурного наследия.

Таким образом, совершение преступления в местах, специально предназначенных для проведения культовых мероприятий, стоит признавать одним из типичных, неквалифицированных случаев совершения деликта.

В завершение анализа отметим, что в уголовно-правовой литературе (и в некоторых материалах судебной практики), как представляется, допускается неоправданная ошибка, когда специалисты описывают объективную сторону преступлений, предусмотренных ч. 1 или ч. 2 ст. 148 УК РФ, как оскорбление чувств верующих. Например, А.В. Шилин пишет: «Оскорбление религиозных чувств может совершаться различными способами (посредством средств массовой информации, сети Интернет, устных заявлений, совершения активных действий). ... Оскорбление религиозных чувств может осуществляться посредством непристойных высказываний, текстов, рисунков, адресованных представителям

религиозной группы, демонстрации фильмов, организации зрелищ, проведения кощунственных для христианства акций, нанесения оскорбительных надписей»¹. Ю.Е. Федотова замечает: «Оскорбление религиозных чувств верующих можно определить как отрицательную оценку того или иного религиозного учения, выраженную в неприличной унизительной форме (например, с употреблением бранных слов), то есть под действие данной статьи не должно подпадать выражение мнений, взглядов, суждений, даже публично и среди верующих и продиктованных неприятием какого-либо религиозного учения, но выраженных в «приличной» форме, а также не несущей признаков явного неуважения к обществу, не нарушающей общепризнанных норм и правил поведения^{[CCVIII] [CCIX].}

Рассуждения такого рода, на наш взгляд, не основаны на законе. Согласно УК РФ, «оскорбление чувств» - не действие виновного, а цель действий виновного. Оскорбить чувство (если это и можно сделать) возможно совершенно любым действием. Для состава же преступления, предусмотренного ст. 148 УК РФ, необходимы публичные, явно неуважительные, нарушающие общественный порядок.

Принципиальную ошибку, как представляется, допускает и А.И. Гончаренко, когда фактически уравнивает «неуважение к обществу» с нарушением религиозных норм. Она пишет, что под действием, выражающим явное неуважение к обществу, совершенным в целях оскорбления религиозных чувств верующих следует понимать богохульство, святотатство и кощунство^[CCX]. Но эти действия не связаны сами по себе с

нарушением общественного порядка, не всегда являются публичными. Кроме того, они направлены против религиозных догматов, канонов и самого божества, а не против объектов, охраняемых уголовным законом. Криминализация богохульства как такового вовсе противоречит международным рекомендациям и конституционным основаниям уголовно­правового запрета. Реализация предложения подобного рода на практике, убеждены, вернет судебные процессы в эпоху средневековья.

Действия, связанные с оскорблением (пусть и чувств), всегда строго персонифицированы. Они обращены к чести и достоинству того или иного конкретного лица или группы лиц. Оскорбление - есть унижение чести и достоинства лица, выраженное в неприличной форме. Если, независимо от формы, такое унижение достоинства человека либо группы лиц осуществляется по признакам отношения к религии или принадлежности к той или иной религиозной группе, содеянное образует состав преступления, предусмотренный ч. 1 ст. 282 УК РФ. В отличие от деяния, предусмотренного ч. 1 ст. 148 УК РФ, здесь вред причиняется конкретному лицу, его чести и достоинству; в исследуемых же нами деликтах - общественной нравственности, что в известном смысле позволяет относить к так называемым «преступлениям без жертв».

Изложенное выше позволяет сформулировать ряд, на наш взгляд перспективных выводов, а также предложить собственное видение анализируемой правовой нормы:

Социальная направленность и объект преступлений, предусмотренных ч. 1 и ч. 2 ст. 148 УК РФ в действующем законодательстве определены ошибочны. Соответствующие деяния посягают не на права конкретного лица и принадлежащие ему субъективные блага, они нарушают общественные отношения, складывающиеся в сфере общественного порядка и общественной нравственности по поводу уважительного и терпимого

отношения к любой религии, догматы которой не противоречат Конституции России и законодательству страны. Правовой основой таких отношений выступают, прежде всего, предписания статей 7, 13, 14, 19, 21, 28, 29 Конституции Российской Федерации. Защищаемым благом в данном случае можно признать общественное спокойствие и общественную нравственность. Данные термины широко используются в практике Конституционного Суда РФ для легитимации устанавливаемых законом ограничений тех или иных прав граждан, в том числе и права на свободу совести и вероисповедания¹.

- В соответствии с этим ч. 1 и ч. 2 ст. 148 УК РФ должны быть исключены из закона с одновременным формулированием самостоятельного состава преступления в рамках Главы 25 УК «Преступления против здоровья населения и общественной нравственности», который целесообразно расположить в новой статье, присвоив ей номер 244¹.

- Деяния, направленные на оскорбление религиозных чувств верующих, причиняют неличный нематериальный вред^{[CCXI] [CCXII]. В случае, когда они не сопровождаются совершением иных действий, влекущих причинение дополнительных последствий, они не направлены на конкретных лиц, а потому признание очевидцев подобных деяний или иных верующих потерпевшими от преступления необоснованно. В случае, когда такие деяния причиняют физический или моральный вред отдельным гражданам, содеянное должно требовать квалификации по совокупности преступлений с признанием таковых граждан потерпевшими от совершаемых в отношении них конкретных преступлений.}

- Объективная сторона этого преступления представляет собой публичное грубое нарушение общественного порядка, сопровождающееся осквернением сооружений и предметов религиозного назначения,

оскорблением догматов и обрядов веры, выражающее явное неуважение к обществу, не сопровождающееся применением насилия, угрозой применения насилия или уничтожения имущества в крупном размере. Все эти действия объединяет признак непочтительного отношения соответственно к сакральным предметам, сонму богов и святых, а также обрядам и правилам церкви. Непочтение, выразившееся в непубличных действиях, или действиях, не причиняющих вреда общественному порядку, выражает личную позицию субъекта, выступает проявлением его внутренней свободы, гарантированной Конституцией РФ, и не может рассматриваться в качестве преступного поведения, хотя бы это поведение и вызывало неодобрение тех или иных лиц, хотя бы оно противоречило историческим или иным традициям.

- Субъективная сторона преступления характеризуется исключительно умышленной виной. Сознательно и свободно действующий субъект всегда имеет возможность понимать и понимает, что его поведение идет вразрез с предписаниями уголовного закона, нарушает общественный порядок, демонстрирует неуважение к обществу и состоит в злоупотреблении собственным правом на выражение идеологической или религиозной идентичности. Основой для осознания недопустимости соответствующего поведения служит адекватное понимание субъектом своего права на свободу выражения религиозных или атеистических настроений и чувств, признание и уважение аналогичных прав иных лиц, уважение к историческому и культурному наследию страны и мира, разумные и общепринятые самоограничения на поведение в общественных местах и на публике, прогнозирование последствий неуважительного и провокативного отношения к символам и объектам почитания иных лиц.

- Адекватное и полное, с соблюдением требований правовой определенности описание объективной стороны преступления позволит снять острый вопрос о содержании такого признака, как «оскорбление чувств верующих», и в целом о легитимности его использования в тексте закона. Представляется, что его надлежит исключить из текста диспозиции

уголовно-правовой нормы в виду крайне оценочного характера, не имеющего предметного, доказуемого в соответствии с требованиями процессуального закона, характера.

- С учетом изложенного, представляется, что новая редакция статьи об ответственности за исследуемое преступление могла бы выглядеть следующим образом:

Статья 244¹. Публичное неуважение к религии

Публичное совершение действий, выражающих явное неуважение к содержанию религиозного культа, символизирующим его правилам, предметам, обрядам, местам их проведения, и сопровождающихся грубым нарушением общественного порядка, - наказывается....