§ 20. Рациональное познавательное творчество как развертывание логики предмета

Движение мышления как познающего по необходимости является творческим, ибо оно представляет собой процесс, в ко­

тором знание переплавляется в новое знание, обогащается, пре­образуется, наполняется новым содержанием и принимает но­вые формы.

Познающее мышление предстает в двух взаимоисключаю­щих определениях. С одной стороны, оно представляет собой высшую активность субъекта. Именно субъект — общественный по своей сущности, но проявляющийся в действиях индивида в его отношениях к другим индивидам, — выполняет познава­тельную деятельность над предметом познания, играющим стра­дательную роль. Человек в своей предметно-материальной дея­тельности властно проникает в предмет, делает его своим «не­органическим телом» («человеческой действительностью») и лишь потому также и идеально проникает в него, развертывает •его логику своим мышлением. В процессе мышления субъект постигает лишь то, что он подверг воздействию своих «сущност­ных сил», своих творческих преобразовательных способностей и превратил в составную часть или фактор своего культурного мира, в котором он себя опредметил. Творя свой предметный мир. человек творит и самого себя как продукт своей деятель­ности, творит свободно, как caiusa sui.Познанное — это идеаль­ное воплощение созидательной, конструирующей свой предмет­ный мир мощи высшей человеческой активности.

Но, с другой стороны, даже тогда, когда человек захотел бы, следуя совету Сократа, познать только самого себя, он на деле приобрел бы знание — хотя еще и в ложной форме — о той высшей ступени развития «природы», которую он образует. Истинное же знание есть знание предмета. Познавательное творчество утоляет свою жажду только предметом, каков он есть сам по себе; оно есть процесс открытия сущностных опре­делений предмета и погружение в него и только в него, оно без­раздельно и беззаветно отдается ему и живет им одним. Истина ускользает от такого способа действия, который преследует внешние цели и хочет лишь использовать знание ради мелочных интересов: «...вместо того, чтобы заняться существом дела, та­

кой способ действия всегда выходит за его пределы; вместо того, чтобы задержаться на нем и в нем забыться, такое знание всегда хватается за что-нибудь другое и скорее остается при самом себе, чем при существе дела...» ^[181]. Еслѵ, мы хотим постигнуть истину, то мы должны полностью отречься от посторонних пред­мету, «собственных» устремлений и не только не насиловать предмет, но сделать самих себя абсолютно пластичными, чтобы позволить самому предмету «высказывать» через наши сужде­ния свою природу во всей ее чистоте, без всякого привнесения нашего «субъективного» мнения. Мы судим истинно тогда, когда судим не «мы», а сам предмет судит нашими устами.

Казалось бы, познание истины должно удовлетворять двум настолько взаимоисключающим требованиям, что понять их син­тез невозможно: абсолютная активность субъекта и одновремен­но его абсолютная пассивность по отношению к предмету — как их совместить?! Однако эти антитетические требования пред­ставляются «непроницаемыми» друг для друга лишь до тех пор, пока сохраняются рудименты гносеологической предпосылки «изначальной специфики» мышления. В самом деле, пока допу­скается, что познавательная деятельность есть применение не­которых мыслительных орудий, изобретенных субъектом до на­чала процесса познания и из «материала», чуждого предмету познания (кантианство — классический образец такой трак­товки), рост вооруженности такого рода «орудиями» нисколько не приближает нас к постижению предмета самого по себе.

Так или иначе допущение «специфики» мышления «... пред­полагает, будто абсолютное находится по одну сторону, а по­знавание — по другую, для себя и отдельно от абсолютного и тем не менее — в качестве чего-то реального» ^[182].

Действительный познавательный творческий процесс не есть ни активность субъекта как извне взаимодействующего с отлич­ным от него объектом, ни пассивность его, живущая лишь про-

шлой активностью. Этот процесс есть лишь идеально выражен­ное высшее развитие самой природы в человеке как ее собственном субъекте — субъекте ее деятельности. Именно в основательной деятельности, а не в бездействии человек «приоб­щается» к субстанции. Именно вырываясь на более высокий уро­вень развития своих деятельных способностей, он тем самым во­все большей степени опосредствует своей активностью необходи­мости природы. Он становится постольку causa sui,поскольку воплощает в себе все больше и больше абсолютную causa sui. Его творчество — это жизнь его свободы, это торжество его воли над частными, особенными необходимостями благодаря тому,, что он ориентирует свою деятельность на всеобщую необходи­мость и воплощает ее в себе. Акт открытия — это и есть прорыв к более глубокой, всеобщей необходимости и погружение в ее стихию.

Как творец и открыватель коллективный (gemeinschaftLich) человек преодолевает конечность своего бытия и становится суб­станциален, соотнося себя уже не с какой-либо особой преходя­щей формой, а со всеобщностью и целостностью, тотальностью всей действительности.

Кристаллизациями человеческой способности «ухватывать» всеобщее и сквозь него видеть все конечное и особенное явля­ются категории теоретического мышления. Они суть всеобщие определения действительности, превращенные в универсальные методологические формы истинного познания, в формы творче­ского движения мышления. Система категорий образует как бы многомерный мир, в котором каждое «измерение» есть такое от­ношение знания к знанию, которое тождественно отношению предмета к самому себе. Мыслить предмет — значит разверты­вать его в этих его «измерениях». Поэтому рациональность мыш­ления есть не что иное, как его категориальность.

Теоретическое мышление не может отправиться в свой твор­ческий путь начиная с самого себя, с «ничто»; оно вынуждено предварительно фиксировать свой предмет идеально как «мыслительную вещь», еще не перерабатывая ее, не ввергая в живой поток своей стихии, но просто принимая ее как эмпири­чески данную, как описание, — так сказать, заготавливая ее у входа в свою лабораторию. Это и есть эмпирическое, или класси­фицирующее рядом-полагающее мышление, движущееся в про­странственных определениях (и временных, сведенных к про­странственным), в категориях качества и количества.

Только тогда мышление выступает как теоретическое, когда движется не в эмпирических «измерениях», а в логических, т. е. в «измерениях», образуемых категориями диалектического разума (сущность и явление, необходимое и случайное, абстракт­ное и конкретное и пр.). Развертывать предмет в его наиболее

тлубоких, логических измерениях^[183] — это и значит совершать рационально-творческое, эвристическое движение. Эвристиче­ский характер теоретического воспроизведения предмета обязан, таким образом, не какому-то психологическому механизму (хотя такой механизм — продуктивное воображение, фантазия и т. п., конечно, предполагается), а исключительно самой категориаль­ной природе мышления. Не «хитрость», исходящая от субъекта, не его «собственная» изобретательность, позволившая скон­струировать искусственное орудие проникновения в тайны пред­мета, а сами всеобщие определения предмета, отлитые в кате­гориальные формы мыслительной способности^[184], —вот что «га­рантирует» процесс открытия.

Каждый «шаг» теоретического мышления — шаг в логиче­ском «измерении» предмета — есть синтез нового особенного понятия, схватывающего новый, принципиально не сводимый не­посредственно к уже выработанным ранее понятиям «аспект» исследуемого предмета. Но понятия всегда образуют замкнутую, в себе законченную, как бы завершенную систему, выражаю­щую абстрактную сущность предмета в чистом виде. Эти поня­тия обретают способность присоединять к себе путем синтеза новые понятия; они как бы становятся разомкнутой, «открытой» системой, требующей развития и жаждущей обогащения боль­шей конкретностью, исключительно благодаря антиномии. Именно антиномия (еще не разрешенное диалектическое про­тиворечие) «размыкает» и делает незавершенной систему поня­тий. Антиномия одновременно и выдает бедность наличной системы понятий (бедность их не в отличие от предмета, а бед­ность абстрактной сущности самого предмета), и создает воз­можность и необходимость обогащения, развития ее в более кон­кретную.

Когда выработанное знание остается замкнутым и его анти- номичность не выявлена, тогда новое знание предстает как ре­

зультат внешнего перехода, перемещения в нечто рядом-поло- женное и отличное от известного предмета во времени и про- странстве. Получается скольжение по эмпирическому материалу, многообразие которого разрушает единство, а единство ведет к потере многообразия. Тогда истинно новое лишь извне соприка­сается с известным предметом и кажется «эмерджентным», т. е. внезапно и непредсказуемым образом возникшим, а потому столь же невыводимым из известного, сколь и несводимым к нему.

В то время как.для абстрактной системы понятий диалекти­ческое противоречие выступает как антиномия для нового поня­тия, которое опосредствует тезис и антитезис антиномии, оно выступает как разрешенное. Ни антиномия сама по себе, ни разрешенное в новом понятии противоречие, взятое вне внутрен­ней связи с антиномией, порознь не дают нам диалектического противоречия: в антиномии, взятой изолированно, его еще нет, в результатах разрешения его, оторванных от антиномии и сопоставленных с нею внешним образом, его уже нет. Диалектическое противоречие представляет собой форму) эвристического движения мышления от содер­жательной антиномии (между тезисом и антитезисом) к ее разрешению в синтезе третьего, нового понятия. Эта форма движения в логическом «измерении» предмета, отнюдь не покидает прежнюю систему понятий и их всеобщую основу — то начальное понятие, которое очерчивает весь предмет исследо­вания. Вновь открытое выступает одновременно и как выведенное из прежде выработанной системы понятий, и как непосредственно невыводимое из нее. Выводимость имеет место постольку, по­скольку все прежние определения предмета удерживаются в каче­стве обладающих полной силой (истинных) и даже находящих себе еще более полное осуществление; в этом отношении акт отк­рытия представляет собой лишь продолжение предшествующего движения мышления по логике предмета. Второй момент — невы­водимость—означает, что новое понятие хотя и сохраняет всеоб­щую основу всей ранее выработанной системы понятий, тем не менее непосредственно исключается ею: синтез опосредствован противоречием и, минуя его, абсолютно невозможен.

Таким образом, диалектическое противоречие, разрешаясь, образует эвристический «переход». Оно включает во все­общую основу такое новое особенное, которое хотя и остается ее (основы) особенным, но одновременно подлинно,творчески обо­гащает ее, конкретизирует, развивает. Это — чисто внутр ен-

ний переход^[185], выражающий через синтез усложнение отно­шений предмета к самому себе и его «самораскрытие» как кон­кретного единства многообразия.

Именно так понимал Маркс диалектическое противоречие и имено в таком духе применил эту категорию в своих классиче­ских политэкономических исследованиях, увенченных «Капита­лом». Под оболочкой превращенных форм, в которых выступали неразрешенные теоретические противоречия у А. Смита, Д. Ри­кардо и др., Маркс открыл действительные противоречия капи­талистического способа производства и исследовал пути их дей­ствительного разрешения ^[186]. Так, противоречие товара, постиг­нутое как противоречие в понятии стоимости, разрешаясь и тотчас же воспроизводясь, находит себе «форму движения» в деньгах. Это противоречие есть путь открытия сущности денег теоретическим мышлением; но он представляет собой тот самый путь, каким реальный товарный мир «открывает» в себе деньги как особенный товар. Противоречия всеобщей формулы капи­тала разрешаются открытием особенного товара — рабочей силы. Но именно такова «логика» превращения самого товар­ного производства в товарно-капиталистическое. Капитал есть стоимость, но стоимость самовозрастающая. Понимать, что та­кое деньги, капитал и т. д. — это значит быть способным усмат­ривать в особенных феноменах их всеобщую основу с имманент­ными ей диалектическими противоречиями, которые во внешних проявлениях сглаживаются в простые различия, но которые для теоретического взора «светятся» сквозь них и тем самым делают возможным, мыслить их в понятиях.

Попытки разобраться, например, в закономерностях воспро-

101

изводственных связей между I и II подразделениями по необхо­димости следуют по указанному Марксом пути развертывания диалектически-противоречивой «логики» воспроизводства. Так» сформулировать закон преобладания темпа I подразделения над темпом II как закон прогрессирующего воспроизводства оказалось возможным именно через разрешение противоречия параллельно-расширенного воспроизводства^[187]. Здесь точно так. же путь теоретического поиска лишь прослеживает путь объективного «перехода» прогрессирующего воспроизводства в расширенное как в свою более конкретную действительность.