Коммунистическая идеология как способ рационального контроля

Заботой контролировать посредством разработанной системы символов - процесс построения картины социального мира была проникнута и коммунистическая идеология. Несмотря на официально провозглашенный атеизм, коммунистическая идеология носила явно выраженный характер религиозной доктрины.

Она опиралась на определенный свод «канонизированных текстов», разработанную систему культов и святых имен, упорядочивающих движение социальных идей. Она беспощадно боролась с «еретиками-ревизионистами» за чистоту социальной доктрины и стремилась установить тотальную регламентацию общественной жизни. Говоря о религиозной идеологии как мощном стабилизирующем социальном факторе, следует иметь в виду, что, с одной стороны, традиции православия сохраняли себя в советской жизни в латентной форме на уровне ментальных привычек, моральных максим, а с другой стороны, коммунистическая идеология унаследовала многие символические коды религиозных доктрин. Так, например, смысловое значение понятия «коммунизм» вписывается в традицию эсхатологических христианских настроений. Было бы наивно полагать, что борьба с суевериями и предрассудками автоматически сопровождает развитие современной науки. Интерес к «биоэнергетике» или парапсихологическим явлениям со стороны ученых показывает, насколько они подвержены различным оккультным переживаниям. Эти переживания мирно уживаются с новейшими технологическими системами и компьютеризацией общества. Создается впечатление, что технический прогресс, очевидные и бесспорные успехи которого мы наблюдаем, почти не затрагивает сферу человеческого сознания. Как отмечал К.Манхейм, поразительные результаты, достигнутые человечеством в области технического и естественно-научного знания, мало повлияли на изменение наших мотивов и импульсов. По-прежнему сохраняется старый вопрос: «Действуют ли наши мотивы и импульсы на другом или даже более высоком уровне, чем мотивы и импульсы наших предков?»6 Как мы видим, история христианства и опыт тоталитарных идеологий показывают, как это ни парадоксально, что мощную борьбу с суевериями, народной магией и предрассудками вела не наука, а христианская церковь и пришедшая ей на смену коммунистическая идеология.

Атеистическая пропаганда была только внешним образом связана с достижениями современной науки. Как отмечал Вебер, смысл мироздания не раскрывается научным исследованием, каким бы совершенным оно ни было. «Научная картина мира», которая якобы создавалась в результате атеис - тической пропаганды, имела косвенное отношение к науке и представляла собой верификацию определенных ценностных идей. Поскольку главный источник, из которого проистекает легитимация социальных ценностей, заключен в вере (критика одних религиозных представлений другими основывается только на различии в характере веры), то даже построенная на рациональных основаниях марксистская идеология являет собой определенную форму веры: веру в разум, в возможность рационального переустройства мира, в бесклассовое общество. Однако за определенным характером веры всегда скрывается ее ограниченность. Наиболее ярко ограниченность такой веры проявилась в печально известной сессии ВАСХНИЛ 1948 года, на которой генетика в том виде, в каком она была признана во всем мире, была запрещена в Советском Союзе по идеологическим соображениям. Коммунистическое общество как продукт особого типа веры во многих чертах повторяет аскетический идеал протестантизма. Тягостная и жестокая регламентация всего поведения, глубоко проникающая во все сферы частной и общественной жизни, характеризует как кальвинизм, так и тоталитарную стратегию коммунизма. Кальвинизм преодолел свойственный католицизму раскол жизни на мирскую и священную как неподлинную и подлинную. Для него жизнь мирская и священная становятсяедины, а путь к спасению души достигается усердием в мирской жизни согласно ее нормам и требованиям. Поиск спасения не требует особого рода богоугодной деятельности, выходящей за пределы повседневного труда и повседневных интересов. Выполняя добросовестно свою работу, человек обретает уверенность в своей богоизбранности, приобретает вексель на будущее спасение. И для кальвинизма, и для коммунизма самоотверженный труд имели трансцендентную ценность, являясь дорогой в идеальное будущее.

Марксизм роднит с религией не только претензия на глобальное объяснение мира, но и наличие определенных символических систем, позволяющих переводить абстрактные идеологические постулаты в практику политической и повседневной жизни. «В ходе такого перевода происходила «марксизация» и политизация повседневности, благодаря чему советский марксизм, не утрачивая свойственного ему с самого начала статуса политической идеологии, постепенно становился универсальной интерпретационной схемой, на основе которой объяснялись и нормативно регулировались буквально все проявления человеческой активности и все жизненные содержания»7. Кальвинизм и марксизм с одинаковым успехом трудились над делом «расколдования» мира, то есть над тем, чтобы устранить из картины мира, образа жизни, практического поведения то ли магию как путь спасения (в кальвинизме), то ли разнообразные проявления иррационального (эротика, рыночная стихия, абстракционизм, паранормальные явления), подрывающие единство теории (в марксизме). Не случайно кризис советской власти и связанной с ней марксистской идеологии был ознаменован неожиданным появлением «экстрасенсов» на центральном телевидении. Наряду с магическими обрядами основным каналом проникновения иррациональной стихии в сферу повседневной жизни было эротическое. Аскетически настроенная религиозная этика видела в эротическом специфическое чувство мирского освобождения от рационального, триумф тела над духом. Как отмечал М.Вебер, эротическое чувство является единственным чувством, которое может соперничать с религиозным чувством спасения, с подчинением надмировому Богу или этически рациональному божественному порядку. Коммунистическая мораль разделяла с религиозным аскетизмом признание эротики только в сфере рационально регламентированного брака с его главной рациональной целью - рождением детей, их воспитанием и взаимной помощью. Однако было бы неверным сводить социальные функции религиозных идеологий, в том числе и марксизма, к запретительным, регулирующим, подавляющим, направляющим социальную энергию в особое русло.

Уже 3.Фрейд увидел заложенное в религии фундаментальное противоречие: с одной стороны, религия подавляет инстинктивные влечения человека, его деструктивные и нарциссические желания, с другой - она является выражением фундаментального влечения человека к защите. При чем защита и подавление оказываются взаимосвязанными процессами. Protego ergo obligo (защищаю, следовательно, обязую). Этот принцип лежит в основе всякого политического устройства, в том числе и государственного. В религиозных символах Фрейд видел реализацию самых древних, самых сильных и самых настойчивых желаний человечества. Эти желания возникают из ощущения беспомощности и связаны с потребностью в защите. «Добрая власть божественного провидения смягчает страх перед жизненными опасностями, постулирование нравственного миропорядка обеспечивает торжество справедливости, чьи требования так часто остаются внутри человеческой культуры не исполненными, продолжение земного существования в будущей жизни предлагает пространственные и временные рамки, внутри которых надо ожидать исполнения этих желаний»8. От любой власти, в том числе и божественной, индивид ждет справедливости и смягчения чувства страха. В советском обществе потребность в защите обеспечивалась как идеологически, так и всей системой властных отношений и социальных институтов. Потребность в социальной справедливости приняла форму уравнительности и носила скорее прокламируемый, чем реальный характер. Именно избыточность и в силу этого непереносимость защиты и опеки стали одной из причин разрушения коммунистического мира. Социальные трансформации, происходящие в бывших социалистических странах, которые по своей кардинальности можно сравнить с революцией, освободили сдерживаемые коммунистической идеологией влечения. Они освободили их деструктивную силу и не сделали никакой попытки, чтобы, посредством новой системы символизации, направить их в конструктивное русло, использовав извечную человеческую потребностью в защите. Забвение христианских ценностей в европейской истории в результате рациональной критики ознаменовало собой ситуацию перманентного кризиса.

Под воздействием идей просвещения был создан прецедент для борьбы с традициями, которые «как кошмар довлели над умами живых», с авторитетом, подавлявшим и узурпировавшим политическую и интеллектуальную свободу, с предрассудками, затемняющими и искажающими истину. В XX веке две грандиозные исторические попытки преодолеть перманентное состояние кризиса ценностного сознания, закончившиеся провалами, выразились в установлении коммунистического и фашистского режимов. На уровне философской рефлексии стремление восстановить традицию, авторитет, предрассудок явно прочитываются в философской герменевтике. Утрату смысловых значений можно понимать как утрату языка, посредством которого понимался, переживался, транслировался и оценивался окружающий мир. Это не значит, что человек лишился дара речи, однако его речь потеряла связь с тем трансцендентальным смыслом, присутствие которого изымало речь из ситуации повседневности и придавало ей смысложизненную перспективу. Речь превратилась в протокольное описание фактов, житейских ситуаций, не способное выразить то, что происходит с человеком. Иначе говоря, утрату языка можно понять как утрату трансцендентных ценностей, которые и делали язык живым. Грех, раскаяние, покаяние, вина, совесть, добродетель - эти понятия создавали внутреннее напряжение человеческой жизни и соответственно требовали особых символических средств для своего выражения. «Поскольку абсолютно все ценности, какими держалось христианство, были фиктивными, поскольку тотчас же по разоблачению фикции человек обречен провалиться в пустоту, в Ничто - так глубоко, как он еще не проваливался ни разу за всю историю»9. Выход «из ничто» возможен только благодаря новой сакрализации мира и новому символическому языку. Однако дух утратил способность к созиданию новых ценностей, поэтому отказ от христианских ценностей обнажил существование более глубоких рудиментарных пластов в человеческой душе. Обращение к этим рудиментарным образованиям человеческого духа продиктовано необходимостью вновь осмыслить существование в мире зла, страданий, болезней и несправедливостей.

Колдуны, маги, экстрасенсы восстанавливают в своей практике давно забытые, а в наше время ставшие предметом исследований антропологов архаические обряды врачевания. Приблизительно такие, которые описал Леви-Стросс в своей «Структурной антропологии»: «Лечение, по всей видимости, состоит в том, чтобы больная осознала ситуацию, описанную в чисто аффективных терминах, и чтобы дух смирился со страданиями, которые тело больше не может вынести. То, что мифология шамана не соответствует реальной действительности, не имеет значения: больная верит в нее и является членом общества, которое в нее верит. Злые духи и духи-помощники, сверхъестественные чудовища и волшебные животные являются частью стройной системы, на которой основано представление аборигенов о вселенной. Больная принимает их существование или, точнее, никогда не подвергала его сомнению. То, с чем она не может примириться, это страдания, которые выпадают из системы, кажутся произвольными, чем-то чужеродным. Шаман же с помощью мифа воссоздает стройную систему, найдя этим страданиям в ней соответствующее место. Но, поняв свои муки, больная не только смиряется с ними, она выздоравливает. С нашими больными не происходит ничего подобного, когда им объясняют причину их недомоганий, рассказывая про выделения, микробы и вирусы. Нас, может быть, обви- нят в парадоксе, если мы ответим, что причиной тому как раз то, что микробы существуют, а чудовища - нет. Отношение между микробом и болезнью для сознания пациента есть отношение чисто внешнее - это отношение причины к следствию, в то время как отношение между чудовищем и болезнью для того же сознания (или подсознания) есть отношение внутреннее - это отношение символа к символизируемому объекту, или, если говорить языком лингвистики, означающего к означаемому. Шаман предоставляет в распоряжение своей пациентки язык, с помощью которого могут непосредственно выражаться неизреченные состояния и без которых их выразить нельзя. Именно этот переход к словесному выражению (которое вдобавок организует и помогает осознать и пережить в упорядоченной форме настоящее, без этого стихийное и неосознанное) деблокирует физиологический процесс, т.е. заставляет события, в которых участвует больная, развиваться в благоприятном направлении»10. Леви-Стросс прав, утверждая, что лечение болезни начинается с осознания ситуации. Состояние современного сознания, его кризис, заключается в том, что оно неспособно осознать наличную ситуацию, утратило социальные ориентиры. Утрата ориентации происходит в двух направлениях: поколеблена вера в устойчивость рационалистической традиции и отсутствует понимание смысла происходящих сейчас социально-политических изменений. Типы социальной мифологии Выше мы исследовали условия, при которых в обществах, освобожденных от жесткого идеологического контроля, происходит возврат к архаическим формам переживания мира. Разрушение поддерживаемого властью единого видения мира привело не только к многообразию различных политических программ, но и к появлению самых разнообразных мифологических концептов. Попробуем выделить различные типы мифа и способы его функционирования в социальной действительности. Первый тип. Миф непосредственно включен в структуру описания предмета, явления. Он не мотивирован и представляет собой стихийный продукт социальной жизни. Исследованием такого рода мифов может послужить работа французского структуралиста Р.Барта «Мифологии» (1957). Барт показывает, что предметом мифологического описания могут стать любые явления социальной действительности: это и деятельность ученого («Мозг Эйнштейна»), и предметы потребления («Бифштекс и картошка», «Вино и молоко», «Игрушки»), и литература, отношение к детскому творчеству («Литература в духе Мину Друэ»), и др. Во всех этих описаниях перед нами предстают мифоконцепты, кристаллизованные в языке в качестве механизмов интерпретации. Второй тип. В данном случае смысловые структуры мифа используются открыто. Речь идет об определенных канонах построения рассказа, сказки, повести, любого сюжета. Он существует в больших и малых повествовательных формах. Примерами сюжетного воспроизведения мифа являются все современные «мыльные оперы». Третий тип. Миф политический. В отличие от первого типа он мотивирован, что выражается в его связи с идеологией. Четвертый тип. Он выражается в распространении различного рода нетрадиционных форм религиозности, интересе к мистике, гаданиям, хиромантии, предсказаниям астрологов. Его область - сфера чудесного, деятельность экстрасенса, колдуна, нетрадиционная медицина. Пятый тип. Здесь мы имеем дело с различными типами символического описания, реализующимися в философских, политических, научных доктринах. А.Лосев пишет о материализме, идеализме, механицизме как различных формах мифотворчества. Шестой тип. Традиционные формы религиозности (православие, католицизм, ислам), характерные для данного общества и обслуживаемые различными видами мифа.

<< | >>

↑

Источник: Бурлачук В.. Символ и власть: Роль символических структур в построении картины социального мира. — К.: Институт социологии НАН Украины. — 266 с.. 2002

Еще по теме Коммунистическая идеология как способ рационального контроля: