§ 3. Рационально-натуралистический стиль правового мышления как результат классической парадигмы

Основная идея, которой мы посвятим следующий параграф, состоит в сле­дующем: с классической точки зрения правовое мышление представляет собой научное познание права, а следовательно, его исследование целесообразно про­водить в контексте методологии юридической науки, а также логики норм.

Уточним, что классическая рациональная парадигма правового мышления строится на следующих аксиомах: правовая реальность - объективная реаль­ность; правовое мышление - способ познания этой объективной реальности; правовые знания - результат отражения правовой реальности, представляющие собой, прежде всего, знания об основных закономерностях развития и существо­вания правовых явлений. Отсюда правовое мышление - научное постижение права, и именно оно и представляет интерес, так как обыденное или профессио­нальное правовое мышление - это “несовершенные” формы правового мышле­ния.

Согласиться с этими аксиомами, являющимися цепью логически связан­ных суждений, можно только в том случае, если принять за точку отчета пред­ставление о социально-правовой реальности как части объективной действи­тельности, окружающей человека и развивающейся на основе особых законо­мерностей, познаваемых в ходе углубленного обобщения, описания и системати­зации правовых явлений. Считается, что в результате такой познавательной дея­тельности социально-правовую действительность можно описать посредством рационально-логических схем, позволяющих точно и предсказуемо диагностиро­вать развитие правовых систем.

Подробно останавливаться на этом вопросе мы не будем, так как несколько ранее уже пытались рассмотреть позитивизм и натурализм в правовом мышле­нии^[74]. Здесь лишь напомним: рационализм в правовой и политической философии с его верой в то, что с помощью разума можно создать идеальное государство, идеальное общество и идеального человека, что разум каждого индивида может дать ответы на вопросы о справедливом и несправедливом, о добре и зле, привел, с одной стороны, к рассмотрению государства и права как механических агрега­тов, супермашин, созданных людьми для достижения блага наибольшему коли­честву людей (Сен-Симон), с другой стороны, к отождествлению государства с живым организмом (Г. Спенсер). Все указанные подходы к обществу, государст­ву и праву объединяют два предположения, две аксиомы “социальной физики” (термин Сен-Симона): идея закономерности, объективности развития и сущест­вования природы и общества и идея поступательного, прогрессивного развития человечества. Отсюда учения о праве и государстве того времени основаны на вере в существование объективных законов, которые пронизывают все общест­венные явления: общество, государство, политические и правовые институты, мышление и поведение людей.

обществе и человеке находились в порабощении у метафизики, затем в порабо­щении растущей мощи естествознания”¹.

В современной социологии знания данный процесс рассматривается как процесс “реификации” (овеществления) социальной реальности. “Реификация - это восприятие человеческих феноменов в качестве вещей, то есть в нечеловече­ских и, возможно, в сверхчеловеческих терминах.. .это восприятие продуктов че­ловеческой деятельности как чего-то совершенно от этого отличного, вроде при­родных явлений, следствий космических законов или проявлений божественной воли”^[75][76]. Результатом является дегуманизированный, противостоящий человеку мир, существующий сам по себе как чуждая ему фактичность, объективная ре­альность. Человек, несмотря на то, что он является творцом социального мира, воспринимается как его продукт, а человеческие значения понимаются не как создающие мир, а как следствия природы вещей. Парадокс заключается в том, что человек, постигая мир в реифицированных терминах, продолжает конструи­ровать его, создавая отрицающую его реальность^[77].

Реификация сопутствует и дотеоретическому, например, мифомышлению, и теоретическому мышлению.

тия”¹. Для Декарта “протяженная вещь” и “мыслящая вещь” равнозначны, а по­тому и должны исследоваться как таковые. Натурализация сознания, в свою оче­редь, влечет натурализацию социального вообще: идей, идеалов, норм, ценно­стей и т.п. В теории права, к примеру, это находит воплощение в том, что право рассматривается как некая субстанция, обладающая независимыми от человече­ского сознания качествами. При этом активно используются терминология есте­ственных наук и понятийная точность математических. Так, например, С.С. Алек­сеев говорит о том, что “право как институционное образование, выступающее в виде системы нормативных предписаний, является фактическим источником и носителем юридической энергии”^[78][79]. В.И. Гойман с целью подчеркнуть системо­образующее значение категории “действие права” проводит аналогию с системой химических элементов: “В формально-логическом плане категория действия права выступает, образно говоря, периодической таблицей правовых элементов, позволяющей упорядочить логический строй правовой теории, обозначить не­достающие в нем звенья, определить их место в юридическом инструментарии”^[80]. Такое представление о задачах юриспруденции и принципах формирования по­нятий в теории права ведет отсчет с юристов XIX века Вольфа, Томмазия, Сави- ньи, заложивших основания так называемой юриспруденции понятий и нахо­дившихся под впечатлением достижений геометрии и других точных наук^[81].

Другим следствием реификации выступает феномен сциентизма. Гносео­логический, или методологический, сциентизм связан с абсолютизацией матема­тического идеала научности. Социальный сциентизм гипертрофирует прагмати­ческую функцию науки (с помощью науки можно решить все проблемы соци­альной жизни). При этом абсолютизируются стиль и общие методы построения знания, свойственные естественным и точным наукам, которые рассматриваются в качестве парадигмы, эталона, образца научного знания вообще^[82]. В юридиче-

ской науке это выражается в пренебрежительном отношении к общетеоретиче­ским и философским аспектам юриспруденции (философия права после некото­рой “вспышки” интереса со стороны юристов продолжает оставаться уделом фи­лософов), чрезмерном и искусственном применении механико-математической символики и терминологии (“закономерность”, “механизм”, “функция”, “техно­логия” и т.п.), увлечении формализацией правового знания, бездумном копиро­вании и заимствовании методов и подходов, сложившихся в естествознании. В результате совершенно игнорируются сознательная деятельность людей, ценно­стно-идеологический фактор, опосредованность социального мышления обыден­но-практическим сознанием и т.п. Однако оказалось, что позитивистское рас­смотрение социальных явлений (общества и человека) не дает никакого знания о них: научное мышление правоведа, полагающее свою объективность, замкнуто горизонтом мыслителя, его повседневным жизненным миром, служащим неуст­ранимым фактором формирования теорий и выводов, “неявно” обусловленных субъективными ценностями и интересами и выдающих желаемое за действи­тельное.

В XX веке немецкий философ Хайдеггер выступил с критикой Декарта именно за натурализацию философского мышления. “Когда познающий рас­сматривается как субъект, а все остальное - как объект его познания, то обе сто­роны отношения, каждая по-своему, как бы овеществляются: так, у Декарта субъекту как мыслящей субстанции соответствует объект в качестве субстанции протяженной”¹.

Л.Г. Ионин, анализируя натуралистическую позицию, полагает, что нату­рализм принимает две основные формы: индивидуалистическую, в которой со­

циальные явления выводятся из индивидуальной, чуждой сознанию и независи­мой от него человеческой природы, и холистскую (известную в теории государ­ства и права больше как органическую), в рамках которой социальная система представляется своего рода Левиафаном, независимым от деятельности членов общества, играющих при этом роль винтиков в машине или клеток в организме¹. Общеизвестно, что естественноправовые и органические теории государства яв­ляются прямым результатом натуралистической установки, где нет места чело­веческой сознательности, субъективности, творческому отношению человека к миру.

В рамках такого подхода правовое мышление представляет собой, во- первых, “отражение” объективных закономерностей в правовой жизни общества; во-вторых, выполняет функцию объяснения государственно-правовых явлений, так как именно объяснение выявляет картину детерминации объекта (явления, события), его зависимостей и обусловленности. Иными словами, схема и функ­ция мышления та же, что и в естествознании, за тем лишь наглядным исключе­нием, что осмысляется гораздо более сложная реальность - жизнь социума.

В современной теории государства и права - наследнице классицизма, а отсюда и натурализма, также нет никакого сомнения по поводу существования государственно-правовых закономерностей. Все учебники по теории государства и права исходят из того, что предметом этой науки являются закономерности возникновения, функционирования и развития государства и права. И не только учебники, но и монографии: например, В.М. Сырых следующим образом рас­сматривает природу научного знания: “Наука является знанием о закономерно­стях функционирования и развития явлений и процессов реально действующего мира... Каждая отдельная научная отрасль отражает какую-либо конкретную со­вокупность объективных закономерностей, понимаемую как предмет этой нау­ки”^[83][84]. Соответственно, понятием объективных законов и закономерностей на­сквозь “пропитана” глава, посвященная предмету общей теории права, и даже

принципы права представлены как закономерности ввиду того, “что они высту­пают идеологической, научно обоснованной формой отражения объективных за­конов”¹. Л.С. Мамут, рассматривая реальность государства, отмечает, что бытие государства детерминировано объективными надличностными зависимостями (закономерностями), которые реализуются и влияют одновременно на процессы конкретного взаимодействия конкретных людей^[85][86]. Впрочем, такой подход цели­ком правомерен для классической парадигмы правового мышления.

В результате натурализации знания о праве сформировалась определенная гносеологическая установка по поводу правового мышления, которая именуется позитивистской и характеризуется следующими чертами.

Во-первых, позитивистский идеал строго научного метода предполагает субъект-объектную гносеологию и, соответственно, полностью контролирующе­го себя “прозрачного”, “всеобщего” субъекта, способного превратить в объект все существующие правовые явления. При этом важнейшим принципом для по­лучения достоверного знания выступает рефлексивный контроль сознания над собой, чтобы исключить субъективность исследователя. Отсюда возникает по­требность в точной, близкой к математической методологии исследования права. Кибернетические методы анализа права, логические исследования в праве, инте­рес к которым особенно возрос в век компьютеризации, обязаны именно этой ус­тановке научного правового мышления.

Во-вторых, одной из догм позитивизма является методологический мо­низм, т.е. идея методологического единообразия для всех областей научного зна­ния: и гуманитарного, и естественного. Причем методы точных естественных на­ук с их четкой логикой представляют собой методологический идеал для иных областей научного знания. В юридической науке благодаря ему возникают мето­ды моделирования, математические и статистические способы обработки эмпи­рического материала в рамках социологии права, криминологии и т.д.

В-третьих, существующий независимо от познающего субъекта объект расположен в ряду разнообразных закономерностей и обладает чертами, опреде­ляемыми теми связями и отношениями, в которые он вступает с иными объекта­ми. Постижение закона, которому подчиняется данный объект, осуществляется в ходе особой процедуры мышления - объяснения. Поэтому основная задача лю­бой теории - объяснить исследуемые явления. Г.Х. фон Вригт называет такое объяснение “каузальным” и указывает, что оно “заключается в подведении инди­видуальных случаев под гипотетические общие законы природы, включая при­роду человека. Финалистские объяснения, т.е. попытки трактовать факты в тер­минах намерений, целей, стремлений, либо отвергаются как ненаучные, либо де­лается попытка показать, что их можно преобразовать в каузальные...”¹. Иными словами, любое присутствие субъекта отвергается как преграда на пути к объек­тивному знанию о праве, о его “механизмах”, функциях, системности и т.д.

В-четвертых, возникает представление о правовом мышлении как об исклю­чительно рациональной деятельности. Так, например, чешские ученые В. Кнапп и А. Герлох, рассматривая правовое мышление в контексте логики, относят к спе­цифике правового мышления большую точность, меньшую эмоциональность, рациональность^[87][88]. И это вполне понятно, так как в романо-германской правовой семье право воспринимается как формально определенная, логически последова­тельная, строго фиксированная система норм. “Право в силу своих особенностей является наиболее благоприятной почвой приложения логики”, - полагает В.К. Ба­баев^[89]. Чем более логически непротиворечива система права, тем оно эффектив­нее, тем правильнее применение права - основная идея такого подхода.

Г. Кельзен, видимо, так себе и представлял процесс научного осмысления права, “чистого” от всяких идеологических и ценностных наслоений. Вероятно, его взгляд на правоведение был результатом “юриспруденции понятий”, воз­никшей в Германии во второй половине XIX века. Ее предпосылками, по мне-

нию Э. Аннерса, явились: ошибочное восприятие римского права в качестве соз­нательной (или инстинктивной) системы абстрактных понятий, которые были в действительности “гениальной аналитической казуистикой”; применение эвкли­довой геометрии для построения правовых положений в иерархически выстро­енной целостности с взаимным подчинением понятий и правовых тезисов, ана­логично тому, как его применяли первые естествоиспытатели^[90]. Несмотря на яв­ные положительные результаты - построение на основе понятийной систематики юриспруденции понятий пандектного права, разработка до мельчайших деталей теории позитивного права, порожденный ею юридический позитивизм отстрани­ли юристов от вопросов политического и нравственного характера. В ходе ана­лиза нормативного материала вопросы социальной справедливости или бесчело­вечности некоторых анализируемых норм вообще не принимались во внимание. Постепенно сами юристы стали себя воспринимать в качестве специалистов, стоящих над политической и социальной борьбой, что привело в странах либе­рального буржуазного правового государства к игнорированию проблемы соци­альной справедливости, а, соответственно, в странах соцлагеря ■ конкретного влияния на власть со стороны общества и человека. Вместо того чтобы помогать найти “золотую середину” между индивидуализмом и коллективизмом, фор­мальной и социальной справедливостью, индивидом и обществом, частью и це­лым, юристы, правовое мышление которых должно обладать обостренной гер­меневтической интуицией в силу особой экзистенциальной природы права и правоприменения, протекающего на “передовой” жизненных конфликтов, юри­сты самоустранились из сферы создания справедливого государственного и об­щественного устройства, уступив место представителям других социальных наук и исполняя волю экономистов-реформаторов, политтехнологов, чиновников.

Правовое мышление в рамках данной типологии дополняется еще одним признаком. Так как большая часть общественных преобразований в современном мире, прежде всего в западном, осуществляется централизованно, посредством

позитивного права, ученые-юристы не только “познают” право, “обнаруживают” его объективные закономерности, но и пытаются на основе этих закономерно­стей “построить” общество аналогично тому, как строит здание инженер, обла­дающий знаниями о законах “теоретической механики” и “сопротивлении мате­риалов”. Некоторые западные юристы заходят так далеко, что объявляют юриди­ческое мышление “инженерным искусством”, а правоведение “техникой общест­венной жизни”¹. C помощью такой инженерной мысли можно сконструировать идеальное общество, стоит лишь написать конституцию, закрепить в законах “правильные” (в основном либеральные и прогрессивные - западные) ценности, избрать парламент и президента^[91][92]. Правовой порядок мыслится при этом исклю­чительно как порядок, основанный на централизованном регулировании общест­венных отношений.

В результате правовое мышление понимается исключительно как научное, теоретическое, а его основания полагаются строго логическими. “Логика обязана показать, как развивается мышление, если оно научно, если оно отражает, т.е. воспроизводит в понятиях существующий вне и независимо от сознания и воли предмет, иными словами, духовно репродуцирует его, реконструирует его само­развитие... Логика и есть теоретическое изображение такого мышления”^[93]. Это мышление “о” - логический, направленный к истине, универсальный (по отно­шению к предмету познания) процесс, в котором различны лишь формы его про­явления - созерцание, представление, понятие^[94]. Словосочетание “правовое мыш­ление” приобретает в такой интерпретации следующий смысл: правовое мышле­ние - научно-теоретическое мышление, имеющее целью познать сущность права;

именно такое мышление требует исследования, потому что обыденное, ненауч­ное мышление не может дать объективного и, следовательно, истинного знания о праве. Практическое правовое мышление - мышление правоприменителя - объ­является в рамках данной парадигмы дедуктивно-силлогистическим механизмом разрешения конкретных дел на основе обобщений и теоретических истин, полу­чивших закрепление в действующем праве. Правоприменение рассматривается как логическая операция: это дедуктивное умозаключение (силлогизм), где нор­ма права - большая посылка, рассматриваемый случай - меньшая посылка, а ре­шение по делу - вывод^[95]. Правоприменитель в рамках такого представления больше напоминает компьютер, решающий математическую задачу, который лишь изредка, когда это разрешено законом, вновь становится человеком и об­ращается к собственному правосознанию за оценкой правовых явлений.

В контексте данной парадигмы правовое мышление не обладает ничем особенным по отношению к иным видам мышления, так как законы и принципы логики не зависят от предметных областей и являются одинаковыми и для поли­тического, и для инженерного, и для экономического мышления.

Обобщая разнообразные контексты, можно дать следующее определение правовому мышлению в классической (гносеологической) парадигме: правовое мышление - познавательный процесс, в ходе которого посредством анализа ос­новных закономерностей правовой жизни общества, выделения и обобщения ее различных характеристик делается и применяется вывод о перспективе ее разви­тия и способах коррекции в случае нежелательного результата.

В философско-правовом плане последствия классического идеала научно- теоретического знания в науках об обществе известны. Во-первых, это механи­цизм в представлении общества, породивший атомистический подход к послед­нему, понимаемому как искусственное, сложенное из атомов-личностей целое. Социальное бытие разлагается на ряд константных отношений между личностя­ми-атомами, связи между которыми строятся в соответствии с некими естест­

венными законами (“вечными” и “неизменными принципами самосохранения”, “поиска собственной пользы”, “стремлением к собственности” И Т.Д.). Во-вторых, эволюционизм в представлении о развитии права (все общества рассматриваются через призму присущих любому социуму законов, как движущиеся в одном “итоговом” направлении). В-третьих, европоцентризм в понимании права. Авто­ры правовых теорий, не замечая своего интуитивного вклада в построение науч­ной конструкции, неизбежно сущность права сводили к тем его вариантам и при­знакам, которые доминировали в развитых странах Запада. В-четвертых, редук­ционизм в конструировании правовых теорий: жизнь права сводится к одному, очевидному началу. Здесь уместно процитировать В.Н. Синюкова: “Материа­лизм (даже диалектический) и либерализм (даже российский) не в состоянии объяснить отечественное право, сводя все богатство и сложность русской право­вой культуры к общим экономическим либо политическим закономерностям”¹. Наконец, в-пятых, это технократизм, выразившийся в том, что право стало пони­маться как “социальная инженерия”, “высокоспециализированная форма соци­ального контроля в развитом политически организованном обществе” (Р. Паунд), удел узкого круга специалистов (профессиональных юристов), занятых в области социальной организации и “техники” управления^[96][97][98].

За рубежом, в западных странах вышеизложенное привело к феномену “отчуждения права от народа”. Как пишет Г.Дж. Берман: “Сегодня люди воспри­нимают право преимущественно как массу законодательных, административных и судебных правил, процедур и технических приемов, действующих в данной стране”¹. В России пропасть между законом и “маленьким человеком” привела еще и к глубоким социально-политическим и морально-нравственным потрясе­ниям, поставившим нашу страну в эшелон развивающихся стран.

Обобщая вышеизложенное, можно сказать, что рационализм, сциентизм, объективизм, эволюционизм, натурализм являются характерными “спутниками”

и признаками, выступающими в качестве теоретико-методологических и миро­воззренческих оснований рационально-натуралистического стиля правового мышления, который стал результатом классической парадигмы.

Для нас очевидно, что в рамках классической парадигмы совершенно ус­кользает из виду сам предмет мышления — право, которому приписываются са­мые разнообразные свойства, качества, законы существования. Исчезает из поля зрения и то, что правовое мышление содержит в себе одновременно нормативно­практический и когнитивный элементы. Прежде чем стать продуктом разума, право было и остается продуктом культурно-исторической жизни общества, сле­довательно, право еще и иррационально в своих основаниях. “Право есть куль­тура... А это значит, что наука должна видеть его как переживаемую человече­скую жизнь, а не как объективированную человеческую жизнь”, - писал в сере­дине прошлого столетия один из крупнейших аргентинских правоведов Коссио Карлос^[99]. Между тем в рамках классической парадигмы этот иррациональный момент права игнорируется в силу изначальной методологической установки на исключение всего жизненного, субъективного, “переживаемого” как мешающего объективному познанию.

Такова краткая характеристика классической, или рационалистической, парадигмы правового мышления. Важно обратить внимание на то, что правовое мышление, порождающее правовую реальность, не подвергалось сколько-нибудь существенному анализу. Творческий, иррациональный момент в правовом мыш­лении не замечался и отвергался как помеха на пути к “истинному” (достоверно­му) знанию права.

Кроме того, правовое мышление в классической парадигме представлялось в идеализированном виде. Как отмечается в литературе, особенностью логико­методологического анализа научного мышления является то, что оно было на­правлено не на исследование реальных процессов научного мышления или структур научного знания, а на конструирование идеализированных формализо­

ванных логических схем, выступавших, по замыслу логических позитивистов, как некая “идеальная норма”, в соответствии с которой был призван реконструи­роваться естественно сложившийся язык науки¹. То есть анализ научного право­вого мышления был заменен привнесением в него некоторого логико­гносеологического идеала.

Представители современной западной интеллектуальной элиты отмечают нарастающий кризис европейской традиции права, смену парадигм, эпох право­вого развития западных стран. Осознавая интуитивное ощущение, но подчерки­вая, что научной рефлексии это не поддается, Г.Дж. Берман отмечает, что чело­век Запада находится в гуще беспрецедентного кризиса правовых ценностей и правового мышления^[100][101]. Право становится все больше политическим и прагмати­ческим. Ученый сетует на то обстоятельство, что право все меньше воспринима­ется с точки зрения истории, а историческая юриспруденция, которая одна спо­собна объединить юридический позитивизм и теорию естественного права, поч­ти исчезла из философии права. И действительно, юридические исследования, ос­новывающиеся на основном тезисе исторической юриспруденции - “право - ре­зультат культурно-исторического творчества народа”, единичны. В частности, сам Г.Дж. Берман использует именно этот подход к праву и фиксирует кризис в контек­сте основных ценностей западного права - индивидуализма и либерализма.

Критикует исследователь новое западное правопонимание за фрагментар­ность, отсутствие целостности, мы бы сказали, за разрыв культурного контекста, за то, что право воспринимается все больше как «“мешанина, каша из сиюми­нутных решений и противоречащих друг другу норм, соединенных только об­щими “приемами”, “техникой”»^[102]. Все это - результат элиминации из правового мышления представлений о праве как организме, развивающемся из глубокого прошлого и неразрывного с иными формами культурного творчества народов: религией, моралью, политикой.