§ 5. Природа принципа непротиворечивости с точки зрения категории деятельности

Марксизм дает возможность подвергнуть старый формально­логический принцип непротиворечивости исследованию в аспек­те, весьма далеком от традиционного, а именно, в аспекте, ко­торый становится доступен анализу, если вооружиться марк­совой категорией деятельности.

Всякая человеческая деятельность прежде всего включает в себя процесс превращения свойств субъекта деятельности, вы­ступавших в виде характеристик его способа действия, его дви­жения и жизни, в свойства объекта деятельности, в характери­стики, которые передаются человеком предмету и получают но­вую форму существования, неотделимую от своего предмета-но­сителя. Этот процесс Маркс назвал опредмечиванием (die Ver- gegenstandlich,ung). Деятельность не может не быть опредмечи­ванием. Ибо лишенная всякого предмета, беспредметная дея­тельность, которая бы ни в каком объекте не воплощалась, ни в каком материале не выполнялась, ни в чем не кристаллизова­лась, — совершенно невозможна. Вся материальная и духовная культура человечества предстает первоначально как огромное скопление результатов человеческой деятельности, как «предмет­ное тело» человеческой цивилизации: технические сооружения, орудия и механизмы, сложнейшие научные аппараты, царство книг и мир произведений искусства, строения, одежда, резуль­таты обработки человеком своих собственных естественных форм и т. п. — во все этом решительно ничего нельзя понять, если не видеть, что здесь вещество природы (в самом широком смысле) служит лишь носителем принципиально новых свойств—свойств социальных. Эти последние и представляют собой застывшую, выполненную в веществе природы и запечатленную («закодиро­ванную») в нем деятельность всецело общественного существа— человека.

Поскольку деятельность находит свое завершение в преобра­зовании вещества природы и лишь косвенно преобразует «при­роду» самого человека, постольку деятельность выступает как труд, а опредмечивание — как овеществление (die Versachli- chung, die Verd^:nglichung).Труд — это созидатель «очеловечен­ной» действительности, предметных форм культуры человека, и

лишь опосредствованно — через преобразование вещей как ве­щей — также и способ созидания человеком самого себя...

Какова дальнейшая судьба продукта труда — вещного про­дукта деятельности в собственно материальном производстве? Конечно, он может быть просто потреблен, производительно или непроизводительно, т. е. использован как какой-нибудь готовый дар природы —совершенно безотносительно и с полным безраз­личием к тому, является ли предмет потребления результатом труда человека. Но продукт труда может быть присвоен и таким способом, когда он выступает именно как опредмеченный труд, как предметная форма деятельных способностей человека, как его опредмеченная жизнедеятельность и социальная сущность. Прошлый труд, угасший в продукте и превратившийся в его по­коящееся свойство, возрождается к новой жизни и вновь пере­ходит в форму деятельности человека. «Труд — это живой фор­мообразующий огонь; он — бренность вещей, их временность, и выступает как их формирование живым временем» ^[12].

Живой труд становится тем могущественнее и богаче, чем полнее он осваивает прежде опредмеченный труд. И этот про­цесс увеличения могущества труда, могущества деятельности как труда выступает как новая, специфически социальная фор­ма движения, как развитие человека, развитие богатства его предметного мира. Деятельность оказывается истинным всеоб­щим «эфиром» новой формы развития, ее субстанцией-субъек­том, как сказал бы Гегель, т. е. тем, что саморазвивается. Опрёд- меченный труд не умирает, не накапливается в виде груды ве­щей, в то время как люди переходят к преобразованию других вещей. Труд вбирает в себя и переплавляет в своем горниле весь прежде опредмеченный труд.

уносит с собой все приобретенное и обогащается и уплотняется внутри себя»^[13]. Если видеть в этих словах Гегеля характери­стику не пути, которым шествует Абсолютная идея, а развития предметно-материальной деятельности человека, то они стано­вятся в высшей степени метко схватывающими ход этого дейст­вительного процесса.

Обратное превращение деятельности, или труда, из формы- предметности в форму беспокойного движения, в форму челове­ческой активности есть, по Марксу, процесс распредмечивания (die Entgegenstandlichung).

Опредмечивание и распредмечивание — противоположности. Это два процесса, имеющие взаимно противоположные направ­ления и результаты. Поскольку каждый из них предполагает в качестве своего начала завершение другого, они взаимообуслов- ливают друг друга. Но это — только внешняя связь. При раскрытии их диалектики можно усмотреть также и то, что каж­дый из них вообще осуществим исключительно посредством другого и через взаимопроникновение с другим. В самом деле, опредмечивание необходимо есть также и распредмечивание, ибо оно совершается как (хотя бы частичное, если это труд) освое­ние орудия деятельности и опирается на освоенность частичных результатов своей собственной деятельности. Опредметить че­ловек вообще может только нечто распредмеченное, в противном; случае он действует просто как машина, в которой функциони­рует по законам природы и вещественно-экстенсивно воспроиз­водится лишь материальный состав человеческой деятельности. (Однако труд тем и отличается от самодеятельности, что при era выполнении человек никогда полностью не распредмечивает своего предметного мира, хотя, и обогащает его.)

С другой стороны, распредмечивание есть также и опредме­чивание, ибо оно совершается не как воспарение в царство иде­альных сущностей или в мир идей, населенный творческими спо­собностями без предметов, без материи, а как «/гереопредмечи- вание», как перевоплощение прежней формы деятельности (дру­гого человека).

Таким образом, опредмечивание и распредмечивание обра­зуют настоящее диалектическое единство взаимопроникающих противоположностей. Это единство противоположностей и есть деятельность в ее конкретном определении.

Категория деятельности в таком понимании весьма мало на­поминает «деятельность» в абстрактно-физиологическом толко­вании или в интерпретации приверженцев антропологизма и натурализма, а также механицистское сведение деятельности к ее техническому составу. Напротив, эта категория на деле есть не что иное, как элементарнейшая социальная связь, простейшее социальное отношение, в котором деятельность как труд и дея­тельность как общение еще совпадают и не разделились в отно­сительно самостоятельные сферы. Это — «клеточка» (и истори­ческая, и логическая), т. е. предельно абстрактная конкретность всех социальных процессов, всей общественной формы движе­ния.-Эта «клеточка» выступает как то, из чего образована вся. материальная и духовная культура человечества, ибо деятель­ность есть fatjon d’etre культуры, способ ее жизни и развития. Тем самым и человек понят как существо специфически соци­альное, воспроизводящее себя в деятельности, так что все его человеческие действия всегда остаются в «эфире» культуры. Эта «клеточка» есть тождество личности и общества, — не в смысле, что индивид — «сам себе общество», и не в смысле пру- доновского «socidte personne», а в том смысле, что это — одна и та же социальная субстанция, которую лишь отчуждение рас­щепляет на общественную «среду» и личный «мир». Ведь рас­предмечивание есть превращение человеком себя в наследника социального коллектива, его культуры, а опредмечивание — пре­вращение им себя в творца этой культуры, ее жизни.

По мере того как возникшее в труде общение, первоначаль­но совпадавшее с взаимодействием людей, с этим обменом в дея­тельности, выделялось в деятельность особого рода, по мере того, как в человеческом индивиде закреплялась его способность самостоятельно действовать в качестве социального существа,, все больше выделялась и особая форма опредмечивания, кото­рая специализировалась на функции общения, — опредмечива­ние в языке. Развивалась опосредующая труд языковая, знако­вая деятельность. В языке «закодировалась» социальность че­ловека (и стало возможным временное отделение индивида от социального колектива без утраты им человеческого качества). Однако язык всегда отличался и отличается тем, что его формо­образования «означают» и «представляют» всегда нечто принци­пиально отличное от них самих и заключенное не в их собст­венном «контексте», а в «контексте» всей системы материальной деятельности человечества. Язык опосредует будущее опредме­чивание деятельности в веществе природы предварительным, опредмечиванием «идеального бытия» будущего продукта в материи слов, символов, знаков и т. п. Поэтому в обработке языковых формообразований находит себе выполнение работа мышления — идеально-преобразовательной деятельности чело­века. В материи языка опредмечивается и угасает «пульсация

жизненности», «внутреннее беспокойство» познающего мышле­ния: идеальное, едва родившись, в то же мгновение материали­зуется в речевых носителях — знаках, символах и т. п. «На «духе» с самого начала лежит проклятие — быть «отягощенным» материей, которая выступает здесь... в виде языка»... «Язык есть непосредственная действительность мысли» ^[14].

Однако как особая материя, в которой нашла себе выполне­ние деятельность мышления, язык отнюдь не есть идеальное. В языке, как таковом, не «заключено» ни грана самого мышле­ния, — в нем налицо только его «код», только те изменения, которые несут в себе «информацию» — технический «компонент» мысли. «Язык сам по себе есть столь же мало идеальное, как и нервно-физиологические структуры мозга.

Язык столь же многосложен по своим свойствам, как и обще­ственная жизнь, «двойником» которой он является. Однако во всяком случае можно выделить в языке ту его функцию, выпол­няя которую он обслуживает знаковой материей научно-по­знавательную деятельность. Этим аспектом и ограничено даль­нейшее рассмотрение.

Вспомним теперь, что научное знание, изложенное в книгах, и т. п., непосредственно предстает в своем терминологическом и знаковом (символическом) выражении, т. е. как выполненное в языке. Эта языковая материя познающего мышления подверга­ется определенной обработке и переработке, сопровождающей и обслуживающей действия мышления. Иначе говоря, сущест­вуют специфические знаковые операции, которые образуют тер- минологически-технический, т. е. сопровождающий и «несобст­венный» компонент познавательной деятельности, ее знаково-ин­формационный состав. Такие знаковые, языковые операции сами по себе не имеют дела с истиной, ибо они — чисто мате­риальные, технические по своей природе, но зато именно в них знание получает ту «раму», без которой его картина истины так и не обрела бы земного, телесного существования.

Эти языковые операции протекают по своим собственным за­конам, которые, естественно, изучаются положительной наукой

(а отнюдь не гносеологией, не диалектикой как Логикой) — именно математической логикой, поскольку она восприняла спе­циально научное содержание формальной логики (очищенной от метафизических философских наслоений и онтологизации). Такого рода законы никоим образом не являются и принципиально не могут являться законами самого познающего мышления, законами познания истины. По отношению к самому мышлению они суть только условия его выражения в языке, которые не определяют ни его сферу, ни природу, ни цели и не относятся ни в малейшей степе­ни, ни к его содержанию, ни к его форме (его собственной, внутренней, единой с содержанием форме).

К числу таких законов и относится так называемый закон (или принцип) непротиворечивости, а также и другие формаль­но-логические законы. Все они могут быть рационально поняты лишь как относящиеся к оперированию материальными носи­телями мышления — языковыми формообразованиями. Когда удается возложить оперирование языковыми формообразова­ниями на технические устройства, т. е. смоделировать процесс, который у человека выступает лишь в качестве «технического» компонента более сложной деятельности, становится очевиднее природа этого процесса, его место и роль по отношению к чело­веческому познанию.

Изложенное здесь понимание принципа непротиворечивости (и предмета современной формальной логики вообще), очевид­но, расходится с «онтологизаторским» толкованием формальной логики как «логики покоя», «логики относительной устойчивости вещей» ^[16]. Ошибочность этого толкования коренится в предпо­сылке, что законы, формулируемые формальной логикой, суть законы самого мышления. Поскольку же признается тезис, что законы мышления «по сути дела тождественны» законам «внеш­него мира» ^[17], т. е. что «законы мышления отражают формы дей­ствительного существования предметов, совершенно сходствуют, а не различествуют с этими формами...»^[18], — постольку из вер­ного тезиса выводится ложная онтологизация формально-логи­ческих законов.

В действительности формально-логическая непротиворечи­вость не может быть обоснована указанием на некую «относи­

тельную непротиворечивость» бытия (это было бы нечто вроде «относительной беспричинности» или «относительной незаконо­мерности» наряду с категориями причины и действия, необходи­мости и случайности и т. д.). И вообще, если бы даже был прав Кратил, это ни в малейшей мере не затронуло бы справедливо­сти принципа непротиворечия, ибо терминологическая «размер­ность» рассуждения (например, в силлогизме), т. е. время вы­сказывания, не имеет ничего общего со временем, в котором определяется предмет высказываемой мысли. Формальная ло­гика как положительная наука, очищенная от метафизических философских наслоений, не является ни логикой диалектического разума, ни логикой метафизического рассудка (о том, почему последнее становится закономерной иллюзией, см. в гл. II).