Исследование символического творчества с точки зрения КОС
«Человек мира» неделим с точки зрения сознания. Категории пространства и времени расположены вне его ума, за пределами его совести. «Странник повсюду» — метафизический персонаж; путешествуя по ландшафту мышления, он движется совершенно свободно, в каких бы национальных или временных формах оно (то есть мышление) ни выявлялось.
Ибо всё это — живые формы, да и путник метафизически жив. Поэтому — Мамардашвили и Монтень, и Паскаль, и Декарт, и Руссо. И Пруст, наконец...Вслушиваясь в «Лекции о Прусте», мы открываем беседу двойников, и неочевидно, кто — наблюдатель, а кто — прообраз. В последних пластах французского романа мерцает ум грузинского философа. В душе мыслителя рождается идея художника (в смысле идеи о художнике). Или, скорее всего, была врождена («но не понимайте это буквально!» — сказал бы М. Мамардашвили). Интеллектуальная восприимчивость невозможна без духовной предрасположенности, без внутренней катастрофы духа. А дух, как его можно понять, — принцип оживления души в соприкосновении ее с тайной существования. Дух — это единственная и идеальная субстанция, объективное основание онтоса, переживаемое нами в высшей точке мышления или страсти. «Я — вещь мыслящая... Это нечто сомневающееся, понимающее, утверждающее, отрицающее, желающее, нежелающее, а также обладающее воображением и чувствами».
Великий «дуалист» Декарт! Ему лучше всех была понятна единственность (единство) бытия. Существование есть субъективное переживание реальности смыслов, поэтому субстанция и существование (не бытие!) находятся на разных полюсах универсума, как два острых конца иглы, за которую нельзя ухватиться, и которую нельзя сломать. Между ними — идеальная бесконечность беспредметных интенций, беспредметных в том смысле, что перед ними не стоит никакой чувственно данный предмет, ясный без слов, но лишь сознание, лишь дух, лишь идея. Или смерть.
Мы не можем это ощутить, но мы можем это символизировать. Оформить в интенциональном движении. Символ возникает там и тогда, где и когда сливаются существование и дух в одной-единственной точке.Субстанция и ее жизнь не разложимы на категории. Они (т. е. субстанция и жизнь) разрывают интеллектуальные структуры, оставляя лишь тот интеллект, который способен быть вне схем, дефиниций и даже экспликаций. Так они сохраняют мышление Мераба Мамардашвили.
Смысл сотворения какого-либо текста, который возникает в акте чтения текста-мира «универсальным наблюдателем» или «картезианским человеком» — в самопонимании и понимании Вселенной. Смысл понимания — в спасении. Кто спасся — тот вечен, и вечен не только в смысле философии нашей эпохи, но и в более древнем значении — как избежавший реинкарнации. Различными путями. Картезианский человек все время ловит себя на мысли, что он мыслит, что он мыслит, что он мыслит... до бесконечности. И только в ходе улавливания собственного мышления он может существовать: иного не дано. Ведь на самом-то деле, он убежден в своем существовании ровно настолько, насколько мыслит. То есть не просто: я мыслю, следовательно, существую. Но: если я не мыслю, то не существую. Так у Декарта. Мышление и существование — одно и то же. Итак, мыслящий может спасти свою жизнь только через созидающее мышление. Тем более что оно дает надежду на бессмертие. Метафизическое бессмертие, роднящее Мераба Мамардашвили и Марселя Пруста.
Смерти нет (когда мы есть, её еще нет, когда она приходит, уже нет нас). Как к этому относиться? Можно всё время думать о ней, тем самым «размягчая» тяжесть её неотвратимости, играть с мыслью о смерти, таким путем избегая самой смерти. «Размышлять о смерти — значит размышлять о свободе. Кто научился умирать, тот разучился быть рабом». Это — М. Монень. Можно избегать думать о ней, постоянно размышляя о жизни, а не о смерти, ведь мудрец исходит из требований разума, следовательно, пользы, и стремится к добру, стало быть, проживает жизнь в рефлексии именно над ней самой, и в этом-то и состоит его мудрость.
Это — Б. Спиноза. А можно думать параллельно в двух мирах: вещественном и запредельном, постоянно балансируя на грани бытия; ведь, если нам не удается выйти за пределы мира (ибо, выйдя, будем уже не мы), мы можем встать на край этого мира, отчерчивающий его от смерти... Или от духа. Или от ничего. Встать же на грань мы можем лишь через «рефлекс над» бытием, «рефлекс над» существованием, постоянно мысля о том, что мы — мыслим. Через это синтезируются два мира, переливаются один в другой. Смерть становится в интимное отношение к жизни, жизнь превращается в неотвратимое условие для смерти. Символикой жизни и смерти пронизан роман Пруста.Имена героев — это лишь имена. Сколько бы ни искал художник, он ничего за ними не найдет. До тех пор, во всяком случае, пока не обратится к себе, своему внутреннему состоянию; и у него, возможно, возникнет потребность всё связать воедино: имя, мир, сознание. Тогда все знаки начнут указывать на него самого, вернее, станут являться им самим (т. е. художником). И это будут уже не знаки, но символы. Когда душа в её самораскрытии срастается с судьбой так, что не различить, где «я», а где «мой путь», когда оболочка имени уподобляется алкивиадову Силену, из которого не выколупать прекрасное содержимое, когда нет зазора между реальным внутри меня и реальным за пределами меня, значит, жизнь сделана.
Но как к этому прийти? Надо увидеть действительность саму по себе (как у Платона: «прекрасное само по себе»). У каждого человека есть внутренний взор, и он бывает затянут пеленой иллюзий, уводящих от истины. М. Мамардашвили называет три из них: лень, страх, надежду. Заметим: не веру, а надежду.
Путь художника есть путь искусства, путь создания символических форм, не только как результатов работы изнутри жизни, но и как мерцающих звезд впереди этой жизни, указующих этот путь. Человек творчества выплескивает душу вовне и сам перерождается: он уже там, где его еще нет (как нет смерти), следовательно — уже не он. Лишь в испытаниях расчищается истина, и я превращаюсь в нечто противоположное — в антипода: я хожу, говорю, делаю что-то, но мир стал другим.
Вместо муки — блаженство, вместо страдания — наслаждение, вместо преступления — подвиг. Мир-то остался старым, прежним миром, всё дело в том, что изменился сам человек, преобразилась его внутренняя жизнь, произошел переворот. Переворот и есть та самая символическая форма, что придает смысл бытию. Новое рождение в душе — как раз то рождение (нефизическое), какое только и признавал Р. Декарт. Ведь мы не можем произойти от родителей, как существа духовные. Следовательно, Бог существует.Познание возвышенного интеллектуально. Только действиями разума можно прийти к абсолютной истине. Издревле известно, что путь к ней — чистые идеи ума. Они связывают исходное состояние неведения с конечным актом всезнания. Движению разума сопутствуют страсти души. Но не так, что они движутся параллельно: ясно, что одно от другого неотделимо. Чувственный порыв в высшие сферы есть любовь (Бог есть Любовь). Соединение, сбрасывание, сопряжение осколков, крайностей, двух половин — начала и конца, верха и низа, ума и души — это символ, синтез, единство. Только таким путем понимается и переживается Бог. Что было известно еще Платону, показавшему миф об андрогине как цели и сути движения жизни.
«Мысли» Паскаля отличаются от мыслей обычного человека как мифологическое священное животное отличалось бы от реального домашнего. Однако и то, и другое требуют понимания, и то, и другое можно понять. Полностью идентифицировать себя с авторской мыслью невозможно, ибо она порождена не нами. Более того, иногда интеллектуальный знак может умереть — в процессе обмена информацией, когда не улавливается его идейная суть. Но, хотя контролировать мыслительный поток нельзя, можно в него впасть. Именно через индифферентные ко внешнему виду знаки идет диалог, ведущий к пониманию текста, мира, идей.
Понимание насквозь символично. Ибо если мы переходим от структур нашего сознательного осмысления к бесструктур - ным образованиям под покровом сознания, то понимание, результатом которого будет являться знание, суть именно этот переход.
Или припоминание. Ведь как Шопенгауэр объяснял чувство прекрасного в человеке? В нашей душе существуют заложенные в неё от рождения волей идеи — красоты, истины и т. п. Сопоставляя внешние впечатления с содержимым ума, мы делаем вывод: это — красота, а это — уродство. У Платона идея еще глубже: не «от рождения», а «до рождения». В «Меноне» философ демонстрирует образец понимания как реминисценции. Душа бессмертна, и в небесной жизни она созерцала некие идеи, а при вселении в тело человека способна их вспомнить и увидеть в раздробленном мире. Ведь мальчик- раб никогда не учился геометрии, тем не менее, с помощью наводящих вопросов он понимает геометрические истины. Стало быть, в его уме есть врожденные идеи. А это — доказательство бессмертия души и символичности бытия.Символика не может быть преднамеренной. Она выражает именно то, что мы поняли до конца. Это может быть жизнь, смерть, экзистенция. Человек суть синтез души и тела, стало быть, символ с точки зрения существования. Он (т. е. символ) возникает спонтанно, независимо от чьей-либо воли. Лишь когда удается выявить вложенную в предмет душу, этот предмет оживает, и душа вновь сливается с телом. Это сильно напоминает известный миф о Галатее — статуе, любовью превращенной в прекрасную женщину. Итак: мы свертываем свою душу в предмет, откуда она ведет с нами беспрерывный молчаливый разговор, тем самым разворачиваясь и наполняя наше тело, оживляя его, меняя его. Духовное изменение человека ведет к оживлению вещи, сотворенной им, он и она сливаются в любви (еще один символ).
Любое цельное произведение (вещь) суть тайна, загадка, иносказание, которое еще нужно разгадать. Причем не только читателю, но и автору. Перед ним (т. е. перед произведением) все равны — и творец, и окружающие. У художника нет привилегий перед другими, он так же озадачен собственным текстом, как и остальные. И он тоже должен найти ответ на последний вопрос, понять текст как символ, возникающий в критической точке существования.
Это такая точка, где собрана в одном месте и в одно мгновение вся моя жизнь.
Это, например, смерть. Надо только помнить, что пережить ее невозможно, ибо нельзя её увидеть и ею овладеть. А что можно? Можно приблизиться к такому существованию, когда мы прикасаемся к архаическим пластам жизни, пульсирующим за порогом сознательного и небесконечного бытия и явленным в религии, в искусстве, в мифах. Приблизиться к критической точке...Это предельные представления о мире (с нашей точки зрения) или, точнее, предельные представления мира (с точки зрения универсального наблюдателя). Скажем, пространство и время. Их нельзя создать, их нельзя уничтожить или изменить. Они даны раз и навсегда. Их, конечно же, можно выразить в знаках, но в знаках особого рода. Ведь обычно мы соотносим знак с вещью, которую он обозначает, чтобы понять его. А есть знаки, не требующие такого соотнесения. Они не указывают на истину, а есть истина сама по себе, это буквы, написанные кровью в книге жизни. Например, текст Декарта — такой знак. Или текст Паскаля. Почему необходимы эти знаки? Потому что истина не закреплена в локальной вещи, в конкретном слове. Она существует среди вещей, витает между строк. И эти знаки — не просто знаки, они предсказывают судьбу сознания, мира, смыслов; они врываются в душу и оставляют в ней следы, взрывают её, выводят из оцепенения, равновесия, сна. «Агония Христа будет длиться вечно, и в это время нельзя спать» (Б. Паскаль). Узнавание и проживание таких иероглифов спасает от смерти, сближая с ней, ибо она — такой же иероглиф. Умирание открывает нам истину, ибо только умирая, мы живем.
Стало быть, речь идет не о простых знаках, точнее, не о тех знаках просто, которые передают прямую информацию. Это необычные вещи, понятые феноменологически, — слова, воспринятые как вещи. И нужно вернуться «назад к самим вещам». Очевидно, что вещь в данном случае есть тот невидимый смысл или метафизическая истина, которая лежит за внешним покровом и составляет суть физических предметов. Её (т. е. вещи) особенность в том, что она повернута внутренним взором к человеку, она его видит, с ним говорит. Важно понять этот язык.
4.3.