Ученіе о зачинщикахъ.

Мы познакомились съ фактической стороной дворцовыхъ перево­ротовъ ХѴШ вѣка. Возможно, что на основаніи изложенныхъ фактовъ читатель уже и самъ сдѣлалъ нѣкоторые вѣрные выводы.

Остается искать разгадки въ отношеніяхъ между личностью и обществомъ, прійти къ вопросу о способности или неспособности от дѣльныхъ лицъ занимать извѣстный постъ. Вопросъ о способности уже ставился историками. Но въ чемъ же именно заключалась неспо­собность?

Отвѣтъ на этотъ вопросъ не такъ простъ, какъ кажется. Осо­бенно, въ виду повторяемости переворотовъ. Приходится и въ инди­видуальныхъ неспособностяхъ искать чего-то общаго, что приводило къ катастрофѣ одного правителя за другимъ.

И прежде всего, игнорируя вѣковыя сплетни, нагроможденныя вокругъ личности погибшихъ правителей, слѣдуетъ отвергнуть и то объясненіе, будто умственныя способности свергнутыхъ правителей были просто ниже среднихъ. Исторія русская и всемірная насчиты ваетъ не мало случаевъ, когда волею судебъ во главѣ абсолютной власти оказывались люди, безспорно неспособные, или младенцы въ колыбели,—и это не вело къ катастрофамъ.

Возьмемъ для начала сравнительно простѣйшее соціальное явле­

ніе, напримѣръ, простое, заурядное деревенское волненіе. Отъ чего происходили тѣ или иные такъ называемые бунты крестьянскіе? Вотъ одинъ изъ отвѣтовъ:

„Никто до сихъ поръ въ этихъ „бунтахъ" разобраться не могъ. Что такое ихъ порождаетъ, экономическія ли причины, политическія ли или религіозныя—ни одинъ компетентный изслѣдователь пошехон­ской народности на эіотъ вопросъ ясно не отвѣтилъ. Хотя же господа исправники и утверждаютъ, что всѣ бунты происходятъ отъ зачин­щиковъ, но, по моему мнѣнію, такое объясненіе черезчуръ ужъ просто... “ ^[72]).

Не такъ ужъ просто...

Вдумайтесь въ психологію исправника. Онъ видитъ передъ со бой толпу крестьянъ. Всматривается. Изъ моря головъ и мужицкихъ фигуръ передъ нимъ вырисовываются постепенно отдѣльныя фигуры и лица: вонъ одинъ—руками машетъ; вотъ другой — громче кричитъ; у третьяго борода особенная; четвертый на цѣлую голову выше дру­гихъ; пятый слишкомъ впередъ выдвинулся; шестой смотритъ дерзко. Исправнику прежде всего нужно усмирить „бунтъ", и онъ командуетъ: „тащи вотъ этихъ!" Вытащилъ—тише стало. Не ясно ли, что съ точки зрѣнія исправника, которому поставлены опредѣленныя, уэкія задачи,— онъ былъ правъ? Не ясно ли, что въ его глазахъ ученіе о зачинщи­кахъ имѣетъ свои резоны?

Теперь отрѣшитесь на минуту отъ мысли объ исправникѣ и станьте на точку зрѣнія „бунтующаго" крестьянина. Бунтъ, положимъ, произошелъ изъ за расчетовъ ■ съ помѣщикомъ. Но помѣщикъ безси­ленъ защитить свои интересы физическимъ отпоромъ.

Представимъ себѣ далѣе, что среди мужиковъ нашелся человѣкъ образованный и по своему вдумчивый. Онъ скажетъ: виноватъ не от­дѣльный исправникъ, а вся полицейско-военно-бюрократическая орга­низація, виновато „государство".

Теперь сравнимъ взгляды исправника съ взглядами гипотетиче­скаго образованнаго мужика. Почему мы не удовлетворяемся исправ- ницкимъ ученіемъ о зачинщикахъ, почему считаемъ это ученіе слиш­комъ простымъ? Потому что исправникъ игнорируетъ все то, что было въ бунтующей деревнѣ раньше его пріѣзда, игнорируетъ тѣ расчеты съ помѣщикомъ, которые повели къ острому конфликту;

исправнику дѣла нѣтъ до экономической подкладки явленія, которое въ его глазахъ стало политическимъ, превратилось въ нарушеніе порядка.

А что же дѣлаетъ нашъ гипотетическій образованный мужикъ? Онъ точно такъ же игнорируетъ все, чѣмъ жилъ исправникъ до своего пріѣзда на усмиреніе. Онъ не хочетъ знать, что у исправника гдѣ-то имѣется свое имѣніе, бываютъ свои расчеты съ крестьянами, что онъ воспитался на понятіяхъ о святости и правотѣ своихъ,—а слѣдо­вательно и вообще помѣщичьихъ,—интересовъ и притязаній; что онъ, бѣгая мальчикомъ по отцовской усадьбѣ и потомъ учась въ школѣ, съ младенческихъ лѣтъ проникся убѣжденіемъ, что крестьянину бунто­вать не полагается. Не задается нашъ образованный мужикъ и вопро­сомъ: почему это нашъ помѣщикъ не живетъ постоянно въ усадьбѣ? Не служитъ ли и онъ въ свою очередь гдѣ-то исправникомъ, губер­наторомъ, министромъ,—и не является ли тамъ, на мѣстѣ службы, въ глазахъ населенія только представителемъ военно - полицейско - бюро­кратической организаціи?

И у исправника, и у образованнаго мужика, хотя они и исхо­дятъ изъ противоположныхъ точекъ зрѣнія, мы находимъ цѣпь раз­сужденій, совершенно аналогичныхъ одна другой: оба игнорируютъ эко­номическую основу дѣйствій противника, оба видятъ источникъ противо­дѣйствія себѣ только въ зачинщикахъ, оба стоятъ на точкѣ зрѣнія уче­нія о зачинщикахъ.

Читатель теперь, надѣюсь, уже замѣчаетъ, что опровергнуть это ученіе не такъ-то легко, что оно не такъ ужъ просто...

Прибавьте къ этому, что на извѣстной ступени развитія помѣ­щики организуются политически и, играя различныя роли въ своей организаціи, выступаютъ другъ передъ другомъ уже не только какъ владѣльцы столькихъ-то душъ или десятинъ, но и какъ исправники, губернаторы, министры.

Вспомните, что эта классовая организація помѣщиковъ почти всегда оказывается сильнѣе каждаго помѣщика въ отдѣльности, что организація распоряжается, а отдѣльные помѣщики подчиняются: исправникъ помѣщикъ, дѣйствуя въ извѣстныхъ рамкахъ противъ просто помѣщика въ качествѣ исправника, почти всесиленъ; тотъ же самый исправникъ-помѣщикъ, дѣйствуя въ качествѣ просто помѣщика противъ сосѣдняго исправника (тоже помѣщика) внѣ извѣстныхъ („за­конныхъ") рамокъ, почти безсиленъ. У самихъ исправниковъ-помѣщи- ковъ при такихъ условіяхъ возникаетъ иллюзія, будто они сильны, какъ исправники, и безсильны, какъ помѣщики. Возникаетъ ученіе о первенствѣ политики передъ экономикой. Это—все то же ученіе о за­чинщикахъ.

Даяѣе, историческая наука не разсѣиваетъ, а укрѣпляетъ иллю­

зію; она научнымъ авторитетомъ закрѣпляеіъ исправницкоѳ ученіе о начинщикахъ. Историческая наука долгое время не идетъ далѣе изу­ченія юридическихъ актовъ. Понятно, что при такомъ изученіи перво­источникомъ явленій, творческимъ началомъ исторической жизни на­рода кажутся единственно распоряженія министровъ, губернаторовъ и исправниковъ. А такъ какъ въ каждомъ такомъ распоряженіи значится или подразумѣвается, что его нарушителямъ грозитъ насиліе (тюрьма, казнь), то и получается естественный выводъ, что единственнымъ творческимъ началомъ жизни являлось государство съ его аттрибутами насилія. Историки придали исправницкому ученію о зачинщикахъ на­учную обстановку и высокую авторитетность.

Давно замѣчено, что для политиковъ по профессіи, для теорети­ковъ государственнаго права и многихъ вообще юристовъ, какъ и для пошехонскихъ исправниковъ, связь государства съ экономической жиз­ненной основой совершенно исчезаетъ. Усложняющіяся экономическія взаимоотношенія ' формулируются юристами; усложненіе—процессъ ме­дленный; настоящее тѣсно связано съ прошлымъ; юристы, формулируя настоящее, должны справляться съ ранѣе существовавшими форму­лами,—и имъ кажется, будто одна формула вытекаетъ сама собою изъ другой, будто юридическія формы экономическихъ отношеній жи­вутъ самостоятельной жизнью,—и даже первенствуютъ въ жизни вообще. Это—ученіе о государствѣ, какъ первоначальной творческой силѣ; всякое нарушеніе порядка начинаетъ считаться покушеніемъ злонамѣренныхъ людей на творческую силу „государства*; возникаетъ ученіе исправниковъ о зачинщикахъ—бунтовщикахъ.

Теперь представьте себѣ нашего гипотетическаго мужика, полу­чившаго образованіе на ученіяхъ политиковъ, государствовѣдовъ и юристовъ господствующаго класса. Этотъ мужикъ проникся идеей о первенствѣ политики передъ экономикой, о всесиліи начальства. Но какъ мужикъ, онъ видитъ, что начальство дѣйствуетъ обратно тому, о чемъ учатъ научные авторитеты: оно не творитъ, а разоряетъ. Разоряетъ въ образѣ сборщика податей, въ образѣ исправника, рѣшаю­щаго расчеты съ помѣщикомъ въ помѣщичью пользу. У мужика крѣп­нетъ убѣжденіе, что всѣхъ бѣдъ источникъ—это политическая сила, находящаяся въ рукахъ полицѳйско-военно-бюрократической органи­заціи или, будемъ говорить короче, въ рукахъ бюрократіи. Если нашъ образованный мулшкъ вообще, по своему характеру, склоненъ къ бунту, къ протесту, то онъ все вниманіе сосредоточитъ на „бюрократіи¹⁴, весь смыслъ жизни будетъ видѣть въ борьбѣ противъ бюрократіи; для него будетъ экономика, хозяйство—вещью второстепенной, а политика, по­литическая борьба, понимаемая, какъ борьба противъ исправниковъ, губернаторовъ и министровъ, будетъ единственной вещью, заслужи- 11*

вающѳй вниманія.

Оба вмѣстѣ,—то есть ученіе исправниковъ о зачинщикахъ -бун­товщикахъ и ученіе бунтовщиковъ о зачинщикахъ-исправникахъ,— составятъ единое, цѣльное ученіе о зачинщикахъ.

Ученіе о зачинщикахъ, въ своемъ чистомъ видѣ, въ настоящее время раздѣляется, кажется, только не очень вдумчивыми обывателями да профессіональными политиками,—отъ консервативныхъ до револю­ціонныхъ включительно. Что же касается исторической науки, то она и въ Россіи, и въ особенности на западѣ, сдѣлала слишкомъ большіе успѣхи, чтобы всецѣло довольствоваться теоріей пошехонскаго исправ­ника. Даже ЕГ. Милюковъ, одинъ изъ наиболѣе яркихъ представителей идеи политическаго пріоритета въ Россіи, видѣлъ въ послѣдней н& правило, а исключеніе; онъ писалъ:

„Зная первобытность основъ русской экономической живни, мы уже не будемъ ожидать какой-либо сложности и законченности отъ русской общественной организаціи... Изучая культуру любого западно­европейскаго государства, мы должны были бы отъ экономическаго- строя перейти сперва къ соціальной структурѣ, а затѣмъ уже къ госу­дарственной организаціи. Относительно Россіи удобнѣе будетъ принятъ обратный порядокъ, т. е. съ развитіемъ государственности познако­миться раньше, чѣмъ съ развитіемъ соціальнаго строя. Дѣло въ томъ,, что у насъ государство имѣло огромное вліяніе на общественную орга­низацію, тогда какъ на западѣ общественная организація обусловила государственный строй. Европейское общество строилось, такъ сказать,, изнутри, органически, отъ нисшихъ этажей къ высшимъ... У насъ историческій процессъ шелъ какъ разъ обратнымъ порядкомъ,—сверху внизъ... У насъ государственная власть закрѣпляетъ подъ собой земле­владѣльцевъ,—землевладѣльцы закрѣпляютъ подъ собой земледѣль­цевъ" !)...

Короче: не пошелъ нашъ поѣздъ, какъ идетъ нѣмецкій...

На западѣ государства возникали и строились но хорошему, снизу. А у насъ,—поучаетъ Н. Милюковъ,—прежде всего явился „собиратель". Невольно вспоминаешь по этому случаю юмористическій разсказъ Щедрина о томъ, какъ строились города въ Россіи: прежде всего являлся на пустое мѣсто начальникъ, а затѣмъ самъ собою в