I. Ученіе о суверенной власти.

I. Сущность власти съ психологической и юридической точекъ зрѣнія. —

II. Суверенитетъ, какъ неограниченная, верховная и независимая по­

литическая власть.

Правовыя нормы принудительно поддерживаются внѣш­нимъ авторитетомъ.

Изъ разсмотрѣнія природы власти слѣдуетъ, что эта психическая сила, связующая общество въ политическое цѣлое, образуется изъ соединенія, съ одной стороны, воли къ го­сподству, съ другой стороны, сознанія зависимости и воли къ подчиненію. Вопросы публичнаго права и политики ка­саются главнымъ образомъ компетенціи органовъ власти и той или иной организаціи власти, поэтому существенной и основной проблемой публичнаго права и политики является сущность суверенитета, какъ особаго признака п какъ необ­ходимой основы государственной власти.

I.

Въ сферѣ соціальныхъ явленій необходимо допустить существованіе нѣкоторой первоначальной силы, постоянно дѣйствующей на образованіе различныхъ общественныхъ формъ и устанавливающей связи и соединенія между от­дѣльными индивидами и ихъ совокупностями. Эта перво­начальная сила соединенія есть необходимое условіе обще­ственной жизни и нѣчто постоянно проявляющееся въ че­ловѣческомъ мірѣ, подобно силѣ физическаго тяготѣнія, неизмѣнно дѣйствующей во всѣхъ матеріальныхъ части­цахъ и способствующей образованію разнообразныхъ види­мыхъ матеріальныхъ формъ.

Насколько сила соціально-психическаго тяготѣнія про­является въ томъ, что жизнь индивидуальныхъ частицъ опредѣляется жизнью соціальнаго цѣлаго, она является об­щественною властью. Общественная же власть, дѣйствующая черезъ опредѣленные органы и обладающая принудитель­нымъ характеромъ, есть власть политическая. Политическая власть, т. е. такъ или иначе организованная и принудитель­ная власть однихъ людей надъ другими, есть необходимое условіе существованія всякаго человѣческаго общества. „И n’existe pas d’avantage de societe sans gouvernement que de gouvernement sans societ6, — писалъ правильно Контъ въ своей Системѣ позитивной политики, — по отно­

шенію къ самымъ малымъ обществамъ, какъ и по отно­шенію къ самымъ обширнымъ, позитивная политика ни­когда не должна разлучать эти два соотносительныя по­нятія, подъ угрозою теоретическихъ иллюзій и практиче­ской анархіи*.

Естественное основаніе власти, разсматриваемой съ обще-соціологической точки зрѣнія, конечно, есть прежде всего та матеріальная зависимость, которая связываетъ и подчиняетъ однихъ людей другимъ. Но съ общественно­психологической точки зрѣнія, во власти сказываются два основные момента, съ одной стороны, воля однихъ лю­дей, дающихъ повелѣнія другимъ, съ другой — сознаніе этихъ послѣднихъ своей зависимости и добровольное ихъ подчиненіе.

Не представляется возможность исключить изъ понятія власти ни одного изъ этихъ элементовъ.

Но въ политической сферѣ во власти выступаютъ глав­нымъ образомъ психическіе моменты. Обычно эту психиче­скую сторону власти сводятъ къ властной волѣ, къ актив­ному стремленію господствовать со стороны тѣхъ лицъ, ко­торыя являются обладателями политической власти. Однако это пониманіе власти односторонне, и не малая заслуга Кор­кунова, въ его талантливомъ изслѣдованіи Указъ и за­конъ (1894), что онъ, въ объясненіи природы политической

власти, правильно подмѣтилъ въ ней элементъ сознанія и признанія подвластными своей зависимости^[XXVIII]).

Не всякая воля, даже выраженная лицами, обладаю­щими политическою властью, властвуетъ; необходимо, чтобы она вызвала подчиненіе, иначе это будетъ безвластная воля. Приказъ, отдаваемый представителемъ власти революціонной толпѣ съ требованіемъ разойтись, остается очень часто ли­шеннымъ всякаго результата. И если бы, скажемъ, верховною властью въ Россіи издано было повелѣніе объ установленіи идолопоклонства, то такая воля была бы безвластна. Съ другой стороны, часто сила властвованія далеко превосхо­дитъ силу воли направленной на властвованіе, иногда лицо можетъ оказывать власть надъ другими своими мнѣніями, безо всякаго желанія и безъ воли властвовать. Люди въ боль­шинствѣ случаевъ повинуются законамъ по свободной ини­ціативѣ и подчиняются приказамъ далеко не соразмѣрно стоящей за ними воли. Наконецъ, въ нѣкоторыхъ функ­ціяхъ власти моментъ господствующей воли или принци­піально отрицается или существенно нарушается.

Но какъ ни значителенъ во власти элементъ сознанія подвластными своей зависимости, нельзя сводить къ нему все содержаніе власти, совершенно устраняя другой необхо­димый элементъ власти, волю властвующихъ. Это будетъ другая крайность, и именно этой крайности, къ сожалѣнію, не избѣжалъ Коркуновъ и тѣмъ въ значительной степени ослабилъ значеніе своей во всѣхъ отношеніяхъ примѣча­тельной доктрины^[XXIX]). „Власть есть сила, — пишетъ онъ, — обусловленная не волею властвующаго, а сознаніемъ зависимости подвластнаго. При такомъ пониманіи власти нѣтъ надобности для объясненія явленій государственнаго властвованія олицетворять государства, надѣлять его во что бы то ни стало волей. Если власть есть сила, обусловленная сознаніемъ зависимости подвластнаго, госу­дарство можетъ властвовать, не обладая ни волею, ни сознаніемъ, только бы составляющіе его люди сознавали себя зависимыми отъ государства. Это сознаніе уже само собой обусловливаетъ существованіе государственной власти... Властвуетъ надъ подданными государство, хотя оно и не имѣетъ вовсе никакой воли: властвуетъ потому что поддан­ные сознаютъ себя отъ него зависимыми, и властвуетъ именно настолько, насколько они сознаютъ эту зависимость. Въ степени ихъ сознанія зависимости мѣра и граница власти государства"(стр.

Изъ того, что волевая гипотеза власти не объясняетъ всѣхъ разнообразныхъ проявленій государственнаго властво­ванія, не слѣдуетъ заключать, что она должна быть вполнѣ от­вергнута, и что она никакихъ явленій не объясняетъ. Бываютъ случаи, и очень часто, что властвуетъ и воля, и не всѣ про-

явленія власти могутъ быть объяснены сознаніемъ зависи­мости подвластными. Самъ Коркуновъ, говоря спеціально о государственной власти, полагаетъ, что опредѣленіе госу­дарства только какъ союза, надѣленнаго властью, вообще не достаточно, такъ какъ существуетъ и власть семьи, цер­кви и т. д. „Отличительная особенность государства заклю­чается въ принудительномъ характерѣ его власти"(стр. 182). Но непонятно, какимъ образомъ можетъ проявиться принудительный моментъ во власти безъ момента волевого. „Обязанность подчиненія велѣніямъ государственныхъ орга­новъ поддерживается прежде всего именно сознаніемъ права, а затѣмъ угрозой наказанія или другихъ невыгодныхъ по­слѣдствій, связываемыхъ съ неисполненіемъ законныхъ рас­поряженій"(стр. 190). Гдѣ есть угроза наказаніемъ и само наказаніе, тамъ неизбѣжно должна быть и властвующая воля. Если иногда политическую власть могутъ проявлять лица, лишенныя воли или ея не обнаруживающія, то часто суще­ствуютъ проявленія господства однихъ лицъ надъ другими, лишенными сознанія, малолѣтними, идіотами, умалишенными и т. д. Напрасно также свою теорію Коркуновъ противопоста­вляетъ вообще волевой теоріи. Подчиненіе себя властвующей силѣ есть тоже волевое переживаніе и выражается въ опре­дѣленныхъ дѣйствіяхъ, а не протекаетъ въ одномъ лишь сознаніи человѣка.

Государствованіе властвованія есть не одностороннее, а двустороннее отношеніе, съ одной стороны, повелѣнія, съ другой — подчиненія. Политическая власть обра­зуется, какъ коллективное приспособленіе двухъ обще­ственныхъ психическихъ переживаній, властвующихъ и подвластныхъ.

дающая единство обществу, дѣлающая изъ него замкнутое цѣлое; она есть жизненный синтезъ разнообразныхъ инди­видуальныхъ переживаній. То, что постоянно утверждается въ исторіи какъ противоборство свободы и власти, на са­момъ дѣлѣ есть постоянное стремленіе къ приспособленію двухъ элементовъ власти, — воли органовъ власти и сознанія зависимости у подчиняющихся велѣніямъ этихъ органовъ. Власть, какъ психическій синтезъ общественнаго приспо­собленія, есть сила возрастающая въ исторіи и захваты­вающая все болѣе широкія сферы общественной жизни. Отъ мелкихъ общественныхъ приспособленій люди переходятъ ко все болѣе широкимъ объединеніямъ, и власть является синтезомъ неизмѣнно возрастающихъ элементовъ.

Власть осуществляется обыкновенно по опредѣлен­нымъ нормамъ, регулирующимъ поведеніе людей. Нормы эти распадаются на бытовыя, юридическія и нравственныя. Бытъ, нравственность и право являются различными про­явленіями одной и той же силы общественной власти. Право есть лишь одно изъ выраженій власти и имѣетъ тѣ же три источника: матеріальную зависимость, сознаніе зависимости и волю на установленіе опредѣленнаго господ­ства. Изъ всѣхъ различныхъ проявленій власти право есть именно то, въ которомъ больше всего представленъ элементъ воли. Однако воля не всегда непремѣнно создаетъ и под­держиваетъ нормы права. Нормы права не требуютъ непре­мѣнно постояннаго внѣшне-принудительнаго осуществленія; онѣ гарантируются и матеріальнымъ дѣйствіемъ соціальныхъ силъ и внутреннимъ сознаніемъ людьми ихъ обязательности. Однако въ природѣ права быть гарантируемымъ въ своей обязательности внѣшнимъ принужденіемъ.

Въ юридической власти слѣдуетъ различать волю къ господству и волю къ подчиненію или признаніе. Теорія при­знанія была права, выдвинувши во власти элементъ сознанія подвластными своей зависимости. Не всякая, конечно, юри-

дическая норма покоится на общественномъ признаніи, — это утвержденіе противорѣчивъ дѣйствительности,—но признаніе лежитъ въ основѣ высшаго юридическаго авторитета и вообще всего положительнаго права. Политическое общество есть сложный порядокъ, въ которомъ произошло приспособленіе, болѣе или менѣе гармоничное, воль властвующихъ и под­чиняющихся. Общество признаетъ органы власти, органы власти творятъ законы и право; слѣдовательно, косвенно до извѣстной степени законы и право покоятся на признаніи общества.

Власть, дѣйствующая въ правѣ, получаетъ организа­цію. Какое бы сложное строеніе ни имѣла эта организація, власть во всякомъ политическомъ союзѣ остается единой. Она есть та единая жизненная сила, которая даетъ бытіе политическому союзу; но эта единая сила проявляется че­резъ многіе органы, и многія лица распоряжаются ею. Про­блема политической организаціи, т. е. конституціонная про­блема, и заключается въ томъ, какъ устроить совмѣстное многихъ органовъ распоряженіе единой властью политиче­скаго союза.

Существуетъ въ политической литературѣ контроверза о конституціонномъ принципѣ раздѣленія властей. Класси­ческая конституціонная теорія полагала, что въ государствѣ должны быть созданы обособленные органы, безъ всякаго взаимодѣйствія другъ съ другомъ, отправляющіе каждый опредѣленную политическую функцію безъ содѣйствія дру­гихъ органовъ. Противъ этой теоріи выставляется прин­ципъ единства и нераздѣльности государственной власти, обычно соединяемый съ представленіемъ о власти, какъ о волѣ юридическаго лица государства. Эта контроверза вполнѣ можетъ быть разрѣшена признаніемъ единства государствен­наго суверенитета, какъ практическаго синтеза уравновѣ­шенныхъ между собою органовъ власти, сообща осуществляю­щихъ всю полноту правительственныхъ функцій. Единство

власти есть единство синтеза различныхъ функцій власти. Государственная суверенная власть не можетъ быть въ точ­номъ смыслѣ слова раздѣлена на самостоятельныя и обосо­бленныя сферы. Содѣйствіе другъ другу всѣхъ органовъ власти необходимо для созданія полной суверенной власти. Только цѣлостность всѣхъ органовъ власти, взятыхъ въ ихъ конституціонномъ взаимодѣйствіи, образуетъ суверенную власть, т. е. власть учредительную, могущую видоизмѣнять государственное устройство, власть окончательно рѣшаю­щую вопросы о правѣ и власть устанавливающую новыя нормы права.

Конституціонныя гарантіи правомѣрности власти, соб­ственно говоря, не въ раздѣленіи властей, а въ томъ, что еди­ная государственная власть осуществляется общею дѣятель­ностью нѣсколькихъ взаимно уравновѣшенныхъ органовъ, причемъ или одна и та же правительственная функція осуще­ствляется нѣсколькими органами, или отдѣльныя функціи власти отправляются особыми органами, или, наконецъ, раз­личныя функціи власти отправляются органами власти въ раз­личномъ порядкѣ. Важно для гарантіи наибольшей цѣлесооб­разности правительственныхъ дѣйствій и обезпеченія наиболь­шей свободы, чтобы не одна индивидуальная воля властвовала, а комбинація, сложный синтезъ воль, въ своемъ совмѣстномъ дѣйствіи образующихъ единую общую волю государства.

П.

Существуютъ самые разнообразные общественные союзы, въ которыхъ осуществляется принудительная юридическая власть по отношенію къ членамъ соединенія, — семья, об­щина, штатъ, государство, международный союзъ государствъ и т. п. Въ каждомъ изъ такихъ союзовъ проявляется своя особая власть, семейная ли, общинная ли, государственная ли и т. д. Во всякой такой власти мы можемъ обращать вниманіе на отношенія отъ нея такъ сказать внизъ, къ ей

повинующимся, и на отношенія внѣ, къ ей неповинующимся, и на отношенія вверхъ, къ ей повелѣвающимъ. О власти мы спрашиваемъ, является ли она самостоятельной или за­висимой; будучи властвованіемъ для зависящихъ отъ нея, не подчинена ли она, въ свою очередь, какой-нибудь дру­гой власти, выше нея стоящей и дающей ей приказы. Такимъ образомъ мы проходимъ длинную іерархическую лѣстницу подчиненныхъ другъ другу властей, пока, нако­нецъ, не приходимъ къ такой власти, которая осуществляетъ свое властвованіе самостоятельно и юридически неограни­ченно. Такая власть объявляется обладающей свойствомъ юридическаго верховенства, независимости и неограничен­ности, т. е. суверенитетомъ. Она именно и составляетъ ха­рактерный признакъ государственнаго политическаго сое­диненія.

Логически необходимо признать существованіе въ ряду другихъ властей власти высшей, которая сама опредѣляетъ свою юридическую компетенцію, т. е. имѣетъ право надъ пре­дѣлами своей компетенціи. Эта юридически-самоопредѣляю- щаяся власть и есть власть суверенная.

Понятіе суверенной власти, какъ власти юридически неограниченной, необходимо для того, чтобы возможенъ былъ какой бы то ни было правовой строй. Необходимо, чтобы существовала власть, которая въ послѣдней, безапел­ляціонной инстанціи рѣшаетъ, что право и чтЬ не-право. Когда возникаетъ споръ о правѣ между ли отдѣльными ли­цами, между ли частями политическаго союза, между ли индивидомъ и политическимъ союзомъ, должна быть опредѣ­ленная инстанція, опредѣленная власть, рѣшающая оконча­тельно спорный вопросъ о правѣ. Наличность такой верхов­ной власти, съ точки зрѣнія формально-юридической, поло­жительно-правовой, есть необходимая политическая идея, не­избѣжный юридическій принципъ.

Допустить хотя въ чемъ-нибудь юридическую ограни-

ченность верховной власти, значило бы открыть дорогу полному анархизму, ибо если предѣлы юридическаго огра­ниченія предоставлено рѣшать самой суверенной власти, то она формально остается неограниченной, если же это право дано подчиненнымъ властямъ или отдѣльнымъ ли­цамъ, то тогда всякая функція суверенной власти можетъ быть отвергнута и отнесена въ сферу, выходящую изъ компе­тенціи суверенной власти. Съ позитивно - юридической точки зрѣнія неизбѣжна дилемма: или юридическая неогра­ниченность суверенной власти или анархизмъ, отсутствіе всякой власти. Безусловное подчиненіе суверенной власти, по справедливому замѣчанію Канта, впервые обосновываетъ юридическій порядокъ, какъ таковой, и потому есть катего­рическій императивъ.

Невозможность, съ позитивно-юридической точки зрѣ­нія, ограниченія суверенной власти индивидуальными пра­вами прекрасно была выражена Руссо: „Эти условія (обще­ственнаго) договора, писалъ онъ, правильно понятыя, сво­дятся въ сущности къ одному условію, а именно, къ полному отчужденію каждаго члена со всѣми своими правами въ пользу всей общийы... Такъ какъ отчужденіе производится безъ оговорокъ, то союзъ становится совершеннымъ, на- насколько вообще онъ можетъ быть такимъ, и ни у одного изъ участниковъ нѣтъ болѣе особыхъ требованій; ибо если бы у отдѣльныхъ личностей остались нѣкоторыя права, то, за отсутствіемъ высшей власти, которая могла бы рѣшать споры между ними и обществомъ, каждый, будучи въ нѣ­которыхъ вопросахъ своимъ собственнымъ судьей, скоро началъ бы претендовать стать судьей во всѣхъ другихъ во­просахъ, естественное состояніе продолжало бы существовать, и ассоціація по необходимости стала бы или тираннической, или тщетной". „Если государство или община есть только моральная личность, жизнь которой заключается въ объеди­неніи членовъ ея, и если наиболѣе важной его заботой

является собственное сохраненіе, то ему нужна общая и по­будительная сила, чтобы двигать и располагать каждой частью наиболѣе удобнымъ для цѣлаго образомъ. Какъ при­рода даетъ каждому человѣку абсолютную власть надъ всѣми его членами, такъ общественный договоръ даетъ политиче­скому тѣлу абсолютную власть надъ всѣми членами послѣд­няго; эта то власть, управляемая общей волей, называется, какъ я уже сказалъ, суверенитетомъ... Надо согласиться, что изъ всего того, что каждый отчуждаетъ, путемъ обще­ственнаго соглашенія изъ своихъ силъ, имущества и сво­боды, обществу важно имѣть возможность располагать только частью этого; но нужно согласиться и съ тѣмъ, что только суверенъ можетъ быть судьей степени этой важности" (Обще­ственный договоръ, I, 6; II, 4).

Руссо былъ вполнѣ правъ. Фактически, конечно, нѣтъ абсолютнаго верховенства, независимости и неограничен­ности ни одной власти, такъ какъ психологически и соціо­логически всякая власть есть сложный синтезъ очень мно­гихъ противоположныхъ и уравновѣсившихся силъ. Но юридически важенъ одинъ вопросъ, кто будетъ рѣшать о томъ, дѣйствуетъ ли власть въ предѣлахъ своей компетенціи или нѣтъ. Нельзя отвѣтить, что въ одной области будетъ рѣшать высшая власть союза, въ другихъ — подчиненные союзы или индивиды. Всегда можно поставить дальнѣйшій вопросъ, а кто будетъ юридически рѣшать, подходитъ ли данный случай къ сферѣ высшей власти или индивида. Именно это свойство рѣшать окончательно, въ послѣдней инстанціи, свою компетенцію и есть суверенитетъ.

Кантъ, какъ мы только что сказали, считалъ безуслов­ное подчиненіе суверенной власти категорическимъ импера­тивомъ. „Что должно повиноваться, и при томъ юридически безусловнымъ образомъ, тому, кто владѣетъ верховной пове­лительной и законодательной властью надъ народомъ, объ этомъ такъ мало дозволено сомнѣваться, что является уже

подлежащимъ наказанію публичное изслѣдованіе титуловъ ея пріобрѣтенія, т. е. подверганіе его сомнѣнію... Это по­ложеніе: повинуйтесь власти (во всемъ, что не противорѣ- читъ внутренней моральности), господствующей надъ вами, является категорическимъ императивомъ, который не выно­ситъ никакого противорѣчія... Безусловное подчиненіе на­родной воли (которая сама по себѣ является разъединенной и, слѣдовательно, беззаконной) волѣ суверенной, объединяю­щей всѣхъ посредствомъ единаго закона, есть актъ, который можетъ быть совершенъ только черезъ овладѣніе высшей властью. Этотъ актъ впервые обосновываетъ юридическій порядокъ. Допускать возможность сопротивленія атому пол­новластію значитъ противорѣчить самому себѣ, ибо въ та­комъ случаѣ оказывалось бы, что та первая власть не есть высшая и опредѣляющая собою право"(Rechtslehre, I, Anh.). Необходимость суверенитета, какъ формально-юридическаго принципа, сознается даже тѣми, кто по духу своего ученія вовсе не склоненъ былъ понимать право съ узко-государствен­ной точки зрѣнія. Такъ Пухта, видѣвшій въ правѣ исключи­тельно созданіе народнаго духа, народнаго убѣжденія, писалъ въ своихъ Институціяхъ относительно законодателя: „Ожида­ется, что законодатель дѣйствительно выражаетъ общее убѣж­деніе націи, подъ вліяніемъ котораго онъ долженъ находиться... Иногда стремятся, если не обезпечить согласіе, то, по крайней мѣрѣ, затруднить возможность противорѣчій закона съ націо­нальными воззрѣніями, при помощи установленія совѣщаній и соглашеній съ членами народа. Но разъ законъ данъ, зна­ченіе его не можетъ зависѣть отъ изслѣдованія дѣйствитель­наго согласія его съ народной волей. Подобное изслѣдованіе предполагало бы высшую власть, имѣющую законодательное значеніе; но и для этой власти вновь возникалъ бы тотъ же вопросъ (о его согласіи съ народомъ). Поэтому, все, что установляется закономъ, издаваемымъ сообразно съ приня­тымъ порядкомъ, имѣетъ силу права и дѣйствуетъ въ ка­

чествѣ общей воли, не вслѣдствіе своего содержанія, а вслѣдствіе формы своего выражанія"(Institutionen, §14*).

1) Неограниченной считаютъ суверенную власть и рядъ современ­ныхъ писателей - юристовъ. Укажемъ лишь на нѣкоторыхъ: Seydel, DerBundesstaatsbegriff въ журналѣ Zeitschrift fйг die gesammte Staatswissenschaft, 1872, стр. 190—192 (государст­венная власть — суверенна, т. е. высочайшая и абсолютная); Borel, La souverainete et l^,Etat federatif, стр. 27—28, 43, 48, 51, 102 и др. (существо суверенитета въ томъ, что онъ не имѣетъ опредѣленныхъ границъ; логика требуетъ признанія абсолютно независимой власти); Laband, Das Staatsrecht des Deutschen Reiches, I (1892) стр. 552 (государственная власть in abstracto никогда не связана за­кономъ, такъ какъ государство въ каждый моментъ можетъ свои за­коны измѣнять, отмѣнять и пріостановливать); Rosin, Souveraπitat, St а at, Gemeinde und S elb st ver w al tun g, Leipzig, 1883, стр. 5 (суверенитетъ есть такое состояніе лица, которое юридически не мо­жетъ быть ограничено волей какой-нибудь другой личности и которое опредѣляется исключительно своей собственной волей). Изъ русскихъ авторовъ признаютъ суверенитетъ юридически неограниченнымъ: Чиче­ринъ, Курсъ государственной науки, I, 29—30, 62—64

(„Юридически, верховная власть ничѣмъ не ограничена; она можетъ дѣлать все, что считаетъ нужнымъ для общаго блага. Въ этомъ отно­шеніи, она не подчиняется ни чьему суду, ибо, если бы былъ высшій судья, то ему принадлежала бы верховная власть. Она источникъ вся­каго положительнаго закона, который она можетъ установлять, измѣнять и отмѣнять по усмотрѣнію... Однимъ словомъ, эта власть въ юридиче­ской области полная и безусловная" .. . „Всякія ея ограниченія могутъ быть только нравственныя, а не юридическія"), Философія права, 316 („Формы власти могутъ быть разныя, но существо ея всегда одно и тоже: она облечена полновластіемъ въ гражданской области. Въ этомъ состоитъ истина положенія Руссо, который, въ противоположность инди­видуалистической школѣ, утверждалъ, что, вступая въ общество, чело­вѣкъ отрекается отъ всѣхъ своихъ естественныхъ правъ и сдаетъ ихъ цѣлому"); Сергѣевичъ, Лекціи и изслѣдованія по древней исторіи русскаго права („Источникъ сомнѣній въ неограничен­ности верховной власти лежитъ въ недостаточномъ разграниченіи между юридическимъ и нравственнымъ характеромъ этой власти, или между верховной властью, какъ внѣшнимъ учрежденіемъ, и тѣми естествен­ными и нравственными условіями, среди которыхъ она призвана дѣйство­вать. Верховная власть, какъ юридическая сила, есть высшая, не под­лежащая никакому контролю сила п не могущая подлежать такому контролю, потому что, если бы существовала такая сила, контролирую­щая верховную власть, то она была бы высшею, а, слѣдовательно, и сама была бы верховною властью. Какъ нѣтъ силы выше верховной власти, такъ нѣтъ и закона, который былъ бы выше ея. Верховная

Однако необходимо избѣжать одной ошибки и не смѣ­шивать формально юридическую (съ точки зрѣнія положи­тельнаго права) неограниченность всякой суверенной власти съ государственнымъ абсолютизмомъ, тиранніей, деспотиз­момъ и т. и., чтб, кстати сказать, постоянно дѣлается тѣми авторами, которые отрицаютъ юридическую неограниченность суверенной власти ¹), Изъ того, что суверенная власть не можетъ быть позитивно-юридически ограничена, не выте­каетъ нисколько, что она вообще неограничена. Жизнь человѣческихъ обществъ опредѣляется не однѣми нормами положительнаго права: законы естественной необходимости, религіозныя и нравственныя нормы дѣйствуютъ на ряду съ нормами положительнаго права и его ограничиваютъ; огра­ничивается ими и дѣйствіе суверенной власти. Но это огра­ниченіе не юридическое ограниченіе. Между тѣмъ мы по­стоянно встрѣчаемся съ попытками доказать юридическую ограниченность суверенитета ссылкой на его фактическую

власть дѣйствуетъ по законамъ, но она сама творитъ законъ; въ этомъ смыслѣ она ничѣмъ не ограничена, она можетъ объявить закономъ все, что хочетъ, и никакое другое учрежденіе или отдѣльный чело­вѣкъ не имѣетъ право сказать, что это не законъ"). Ср. А. Алек­сѣевъ, Русское государственное право, М. 1895, стр. 123; Къ ученію о юридической природѣ государства, М. 1894, стр.34; Шершеневичъ, Общая теорія права, стр.217.(„Изътого,что государственная власть есть верховная власть, съ необходимостью слѣ­дуетъ третье свойство ея — неограниченность. Въ самомъ дѣлѣ, до­пустимъ, что верховная власть ограничена. — это значило бы, что надъ нею стоитъ иная власть, ее ограничивающая, но тогда первая перестала бы быть высшей. Верховность и неограниченность — свойства, тѣсно другъ съ другомъ связанныя, но не тождественныя, хотя исторически онѣ нерѣдко смѣшивались. Неограниченность государственной власти означаетъ возможность съ ее стороны воздѣйствія на волю подчинен­ныхъ, насколько то физически допустимо. Старое англійское положеніе приписываетъ парламенту способность „сдѣлать все, только не превра­тить женщину въ мущину", такъ какъ здѣсь физическій предѣлъ все­могущества. Мы должны признать, что государственной власти не могутъ быть установлены никакія границы ея дѣятельности").

1) См., напр., смѣшеніе политическаго абсолютизма съ юридиче­ской неограниченностью суверенной власти у Рейснера, Государство, М. 1912, II, стр. 84—138.

ограниченность. Но доказывать это послѣднее значитъ ло­миться въ открытую дверь. Никому въ голову не можетъ притти мысль утверждать, что суверенная власть все можетъ. Есть предѣлы физически возможнаго, соціологически допу­стимаго и т. д. ^[XXX]).

Когда мы говоримъ объ юридической неограниченности суверенной власти, то разумѣемъ лишь неограниченность данной власти отъ всякой другой юридической власти; ни въ какомъ случаѣ мы не говоримъ объ абсолютности этой власти, объ ея неограниченности и независимости отъ общихъ матеріальныхъ условій жизни, ни даже объ ея неза­висимости отъ высшаго принципа нравственности.

Юридическая неограниченность не значитъ фактическая неограниченность. Такъ и нравственный идеалъ людей фор­мально абсолютенъ, но люди, какъ бы нравственны они ни были, не абсолютно святы. Неограниченность власти есть отрицательное понятіе, и потому она не имѣетъ еще абсо­лютнаго положительнаго содержанія. Если свободно дви­гающемуся въ міровомъ пространствѣ тѣлу не поставлено границъ достиженія, то это еще не значитъ, что оно прой­детъ или въ состояніи пройти черезъ всю вселенную. Все конкретное, даже не имѣя внѣшнихъ ограниченій, уже на­ходитъ себѣ ограниченіе въ своемъ бытіи, какъ конкретнаго, такъ какъ, будучи однимъ, оно не можетъ быть въ то же время другимъ и всѣмъ. Власть, съ волевой своей стороны, по отношенію къ соціальному цѣлому есть то же, что индиви­дуальная воля по отношенію къ индивидуальному цѣлому: формально она все можетъ, но многаго она не сдѣлаетъ.

Какъ, повидимому, ни очевидна юридическая неогра­ниченность суверенной власти, однако она далеко не поль-

зуется всеобщимъ признаніемъ въ юридической литературѣ. Ограниченность суверенитета утверждается главнымъ обра­зомъ съ трехъ точекъ зрѣнія: какъ юридическаго самоогра­ниченія, какъ общаго подчиненія праву, явленію независи­мому отъ власти, и какъ подчиненія возвышающимся надъ государствомъ и надъ его властью нормамъ международ­наго права.

Теорія ограниченія суверенной власти, какъ ея само­ограниченія, связана главнымъ образомъ съ именемъ Елли- нека. Эта теорія не признаетъ ограниченія суверенитета въ прямой формѣ подчиненія другой власти, а лишь въ видѣ самоограниченія. „Никакая чужая воля не въ состояніи юридически обязать государство, оно не подчинено ничьей другой волѣ, кромѣ своей собственной. Иначе говоря, ис­ключительная обязываемость по собственной волѣ есть ха­рактерный признакъ сувереннаго государства, съ юридиче­ской точки зрѣнія. Слѣдовательно, суверенитетъ есть свой­ство государства, въ силу котораго оно можетъ юридически обязываться только черезъ свою собственную волю"^[XXXI]). Теорія самоограниченія, какъ дѣйствительнаго ограниченія, исхо­дитъ изъ слѣдующаго положенія. Свойство права, какъ та­кового, заключается въ томъ, что оно связываетъ не только подданныхъ, но и саму суверенную власть. Законъ облада­етъ двусторонней связывающей силой, такъ какъ, издавая за­конъ, суверенная власть юридически связываетъ свою дѣя­тельность этимъ закономъ. Издавая законъ, государство приказываетъ своимъ органамъ подчинять свою волю этому закону. Воля же органовъ есть воля государства; слѣдо-

вательно, связывая органъ, государство связываетъ самого себя. Противъ того возраженія, что государственная власть вольна издавать или не издавать закона, а издавши, его отмѣнить, Еллинекъ утверждаетъ, что такая самосвязывае- мость существуетъ и для законодательной дѣятельности суве­ренной власти; въ качествѣ подтверждающихъ примѣровъ служатъ нѣкоторые факты, взятые изъ государственно-пра­вовой практики конституціонныхъ государствъ: существова­ніе особыхъ органовъ для конституціоннаго законодатель­ства, запрещеніе въ нѣкоторыхъ конституціяхъ производить измѣненія въ конституціи, ст. 5 французскаго закона 14 августа 1884 года, запрещающая вообще предлагать для пересмотра республиканскую форму правленія, и т. д.

Софистичность этой теоріи очевидна и многими уже неопровержимо доказана. Самоограниченіе можетъ быть нравственнымъ или политическимъ ограниченіемъ, но ни­какъ не позитивно-юридическимъ. Юридическая ограни­ченность подразумѣваетъ ограниченность отъ опредѣленныхъ юридическихъ нормъ, независящихъ отъ воли подчиненнаго имъ; если же содержаніе юридическихъ нормъ всегда зави­ситъ отъ суверенной власти, то нельзя говорить о томъ, что онѣ ее ограничиваютъ. Вполнѣ правильно сказалъ еще Генель: „Положеніе, что суверенитетъ состоитъ въ исключи­тельной обязываемости черезъ собственную волю, неспра­ведливо. Справедливо это развѣ только въ томъ чрезвы­чайно общемъ смыслѣ, что всякая человѣческая воля въ послѣднемъ итогѣ опредѣляется сама собой. Даже подчи­няющійся только потому подчиняется, что онъ этого желаетъ. Въ такомъ общемъ смыслѣ все право покоится на самообя- зываемости. Однако дѣло идетъ не объ этой общей психоло­гической истинѣ, а о томъ, можетъ ли государство по своему усмотрѣнію создавать или не создавать право или оно должно признать право, какъ норму по своей природѣ связываю­щую также и его"(Deutsches Staatsrecht, I, 117).

Всѣ конституціонные примѣры, приводимые въ доказа­тельство того, что возможны ограниченія законодательной функціи суверенной власти, доказываютъ только то, что су­ществуютъ законы и опредѣленныя нормы и для законода­тельной дѣятельности государства. Но эти законы такъ же могутъ быть отмѣнены, какъ и всѣ остальные. Пока законъ не отмѣненъ, нарушеніе его властью юридически недозво- лено, но власть, его установившая, можетъ его и отмѣнить, и потому она нисколько имъ не ограничена. Если, напр., статья пятая французскаго закона 14 августа 1884 года и запрещаетъ предлагать для пересмотра республиканскую форму правленія, то во всякомъ случаѣ французская суве­ренная власть (національный конвентъ) юридически можетъ, если пожелаетъ, отмѣнить сначала саму эту статью и по­томъ, не связанная никакой нормой, приступить къ пере­смотру республиканской формы государства.

Опредѣляя суверенитетъ, „какъ способность государ­ственной власти, юридически никакой внѣшней силой не связанной, къ исключительному самоопредѣленію, потому и къ самоограниченію чрезъ установленіе юридическаго по­рядка, который одинъ только даетъ государственной дѣя­тельности характера, подлежащій правовой квалификаціи" (Право современнаго государства, стр. 317), Ел- линекъ попадаетъ въ безвыходныя логическія противорѣчія. Признавая, что суверенитетъ есть невозможность для су­веренной власти юридически быть ограниченной какой- нибудь другой властью противъ собственной воли, что „суве­ренная власть безгранична въ томъ смыслѣ, что никакая другая сила не можетъ юридически помѣшать ей измѣнить существующій юридическій порядокъ", Еллинекъ, казалось бы, долженъ былъ сдѣлать тотъ естественный выводъ, что суверенная власть нисколько юридически не ограничена установленнымъ ею юридическимъ порядкомъ, а лишь фактическою необходимостью отмѣнить его. Суверен-

нал власть и по теоріи самоограниченія обладаетъ юридиче­ски всѣми верховными правами и имѣетъ неограниченную правовую силу подъ предѣлами своей компетенціи.

Насколько слаба для доказательства самоограниченія власти ссылка на нравственную автономію, прекрасно пока­залъ Новгородцевъ: „Какъ очень характерно замѣчаетъ Ел- линекъ, въ каждомъ конкретномъ хотѣніи уже заключается ограниченіе воли, какъ способности хотѣнія. Опредѣленное содержаніе воли исключаетъ всякое другое содержаніе на все время даннаго хотѣнія. Даже и самый ярый индетер­министъ долженъ признать, что въ одинъ и тотъ же мо­ментъ нельзя хотѣть чего-либо вмѣстѣ съ его противопо­ложностью. Все это совершенно справедливо, но гдѣ же здѣсь основаніе для обязанности? Если каждое конкретное содержаніе воли, становящееся въ ней господствующимъ мотивомъ, есть ея самоограниченіе, а каждое самоограниче­ніе есть самообязываніе, гдѣ различіе между обязательнымъ и необязательнымъ? Въ дѣйствительности, обязательными для воли становятся лишь тѣ мотивы, которые приняты ею, хотя бы и свободно, но во имя какого-либо высшаго начала. Если же въ основѣ самоограниченія лежитъ простое хотѣніе воли, вытекающее изъ господствующаго въ ней въ данную минуту мотива, то сила и судьба этого самоограниченія все­цѣло зависятъ отъ того, какъ долго будетъ господствовать надъ волей данный мотивъ. Въ такомъ случаѣ объ обязан­ности или самообязываніи, конечно, не можетъ быть и рѣчи, и сущность утвержденій Еллинека сводится къ малозначущей и самоочевидной психологической истинѣ, съ которой дѣй­ствительно согласится и „самый яркій индетерминистъ", что нельзя хотѣть одновременно двухъ противоположныхъ вещей" (Государство и право, стр. 432—3).

Въ окончательномъ выводѣ, вся эта конструкція исклю­чительности и неограниченности власти, являющейся однако ограниченной благодаря самоограниченію, хотя это самоогра­

ниченіе юридически свободно и во всякое время неограни­ченно можетъ быть уничтожено, являетъ собою яркій при­мѣръ пустой и безплодной научной схоластики.

Больше смысла и больше распространенія имѣетъ теорія, считающая суверенную власть юридически ограниченною выс­шими принципами права. По этой теоріи, суверенная власть ограничена необходимостью имѣть юридическій порядокъ, такъ какъ право есть необходимый принципъ организаціи человѣческихъ обществъ. Суверенная власть обязывается и ограничивается не своею собственною волей, а существую­щею и безъ нея необходимостью высшаго принципа права ¹).

Полное подчиненіе суверенной власти высшимъ нор­мамъ права находимъ мы въ теоріи Дюги. Впрочемъ у этого своеобразнаго возродителя естественно-правовой доктрины на соціологическихъ основахъ ограниченіе суверенитета нор­мами права доходитъ до полнаго отрицанія всякаго юриди­ческаго характера за суверенной властью. Власть только фактъ. Если она осуществляетъ нормы независимо отъ нея существующаго права, она дѣйствуетъ юридически, въ противномъ случаѣ она къ праву не имѣетъ отношенія^{[XXXII][XXXIII]}).

Менѣе нигилистически защищаетъ связанность суве­ренной государственной власти нормами права Лефюръ.

Государство, по его мнѣнію, находить какъ въ принципѣ права, главенствующимъ надъ нимъ, такъ и въ самомъ су­ществованіи составляющихъ его индивидовъ непереходи­мыя границы и ограниченія. Опредѣленіе этихъ ограни­ченій заключается въ понятіи цѣли. Всякое организован­ное существо имѣетъ цѣль, и изслѣдованіе этихъ цѣлей должно показать объемъ правъ и средствъ, которыя должны ему принадлежать. Послѣднія должны явиться именно тѣми, которыя ему необходимы для реализаціи его цѣли. Государство имѣетъ цѣлью, во первыхъ, быть высшей гаран­тіей права, этого существеннаго условія всякой организаціи, и, во вторыхъ, быть элементомъ развитія своей націи. Го­сударство въ силу своего суверенитета можетъ проводить линію разграниченія между собственной компетенціей и компетенціей индивидовъ и несуверенныхъ сообществъ, но оно должно это дѣлать сообразно съ правомъ, а не слѣдуя своему усмотрѣнію, какъ единственному правилу. Отсюда слѣдуетъ опредѣленіе суверенитета: „суверенитетъ есть свойство государства обязываться или опредѣляться только черезъ свою собственную волю, въ границахъ верховнаго принципа права и сообразно съ коллективной цѣлью, кото­рую оно призвано осуществлять"(L’Etat fed6ral et confederation d’Etats, стр. 443 и слѣд.).

Теорія юридической ограниченности имѣетъ не мало сторонниковъ среди русскихъ юристовъ, изъ которыхъ укажемъ на Коркунова, Новгородцева, Паліенко, Кокошкина. Коркуновъ и Петражицкій видятъ ограниченіе суверенитета въ психологическомъ характерѣ власти и права; тотъ же психологическій источникъ, который творитъ право, обра­зуетъ и власть; въ силу этого власть психологически огра­ничена тѣмъ общественнымъ сознаніемъ, которое создаетъ право, и, слѣдовательно, ограничена правомъ ^[XXXIV]).

Казалось бы, разъ власть и право творятся однимъ психологическимъ источникомъ, то право есть одно лишь изъ выраженій психической силы власти и ни о какомъ пра­вовомъ ограниченіи власти не можетъ быть и рѣчи. Каза­лось бы, что власть, какъ и право, будучи только психиче­скимъ переживаніемъ общества или отдѣльныхъ людей, можетъ имѣть ограниченія только психологическія, т. e. фактическія; другими словами, изъ смысла теоріи Корку­нова и Петражицкаго должна была бы слѣдовать юридиче­ская неограниченность власти. То же надо сказать и о воззрѣніяхъ Кокошкина, видящаго въ правѣ, приближаясь къ Бирлингу и Петражицкому, общественно-при­знанныя нормы и полагающаго поэтому, что онѣ возвы­шаются надъ всякою властью^[XXXV]).

Если власть понимать какъ психологическій синтезъ, образующійся изъ воли къ господству однихъ и сознанія подвластности другихъ, то положительное право само явится однимъ изъ проявленій этой силы власти и, разумѣется, ни­какъ уже не будетъ ограничивать дѣйствій этой силы, его созидающей.

Природа власти, какъ силы организующей обществен­ную жизнь, состоитъ, какъ въ волѣ однихъ членовъ обще­ства къ господству, такъ и въ сознаніи другими членами общества своей зависимости отъ общества и его органовъ. При этомъ общество, обнимающее всѣ остальныя общенія и незаключенное въ кругъ какого-нибудь другого болѣе широкого общенія, создаетъ въ своихъ членахъ сознаніе своей послѣдней, окончательной зависимости. Въ созна­ніи этой зависимости и будутъ заключаться мѣра и фак­тическія границы власти этого высшаго общенія и, слѣ- довательно, границы суверенитета. Такимъ образомъ гра­ницы суверенной власти исходятъ отъ нея самой, а не извнѣ; право же положительное само является проявле­ніемъ этого силы, и потому нельзя говорить о позитивно­юридическихъ ограниченіяхъ суверенной власти. Будутъ и остаются лишь фактическія границы, а не юридическія ограниченія. Теоріи, считающія суверенитетъ ограничен­нымъ верховными принципами независящаго отъ государ­ственной власти права, а иногда даже отрицающія сувере­нитетъ совершенно, какъ находящійся въ противорѣчіи съ принципами права, или покоятся на недоразумѣніи, такъ какъ здѣсь смѣшивается позитивно-юридическая точка зрѣнія съ нравственной, или вытекаютъ изъ неправильнаго понима­нія природы права. Суверенная власть есть явленіе поло­жительнаго права, творецъ и высшая инстанція въ рѣшеніи вопросовъ положительнаго права; но область чисто нравст­венныхъ нормъ находится внѣ компетенціи положительной юридической суверенной власти, и, конечно, власть, какъ и всякое положительное человѣческое созданіе, ограничена ими. Всѣ эти теоріи, въ сущности, говорятъ о независи­мости отъ государственной власти и даже о верховенствѣ надъ ней именно нравственной критики или такъ назы­ваемаго естественнаго права.

Отрицаніе юридической неограниченности суверенитета указаніемъ на требуемое разумомъ подчиненіе всякой власти объективному праву, выводимому разумомъ изъ разсмотрѣнія природы общества, основывается на неправильномъ пониманіи природы права и на коренномъ недоразумѣніи. Бели даже допустить существованіе права, не зависящаго отъ суверен­ной власти и лишь констатируемаго органами власти, то этимъ ни юридическая, ни политическая проблемы еще не разрѣшены: независимая отъ органовъ власти норма права существуетъ, но въ чемъ она заключается ? Кто намъ скажетъ ея содержаніе? Настолько ли оно очевидно, что всѣ члены

общества одинаково ее понимаютъ? Но мы знаемъ, что, увы, человѣческія мнѣнія слишкомъ различны, и нѣтъ ни одной столь очевидной нормы, чтобы на ней согласились всѣ люди. Возникаетъ, слѣдовательно вопросъ: если и существуетъ высшая и „безличная" норма права, для всѣхъ обязатель­ная, то кто же призванъ опредѣлять ея содержаніе; и если различными людьми это содержаніе будетъ опредѣляться различно, то какое и чье опредѣленіе должно считаться правильнымъ? Наконецъ, если даже наступитъ согласіе о содержаніи опредѣленной нормы права, кто будетъ оконча­тельно и безспорно рѣшать, подходитъ ли данный конкрет- рый случай подъ эту норму, т. е. кто будетъ рѣшать окончательно вопросъ о правѣ.

Суверенитетъ есть не что иное, какъ правомѣрная власть опредѣлять содержаніе нормъ права и рѣшать споры о при­мѣненіи ихъ. Отвѣтить, что суверенитета нѣтъ по той при­чинѣ, что всякая власть должна лишь выражать право, и что ея положеніе ничѣмъ не отличается отъ положенія каждаго отдѣльнаго индивида, значитъ или стать на вполнѣ анархическую точку зрѣнія и признать за каждымъ инди­видомъ такое же право утверждать, что является правомъ и что имъ не является, — причемъ нѣтъ никакой практиче­ской возможности установить, кто же правъ въ своихъ утвержденіяхъ, — или признать существованіе высшей ин­станціи, имѣющей компетенцію разрѣшать по крайней мѣрѣ формально, что есть право, и такимъ образомъ признать существованіе суверенитета, такъ какъ суверенитетъ есть не что иное, какъ это право окончательно формально рѣшать вопросы о правѣ.

Болѣе основаній, повидимому, имѣютъ представители международнаго права, указывающіе на то, что существованіе положительнаго международнаго права, которому подчиня­ются и суверенныя государства, несовмѣстимо съ юридиче­ской неограниченностью государственной суверенной власти.

Бели государственная суверенная власть юридически все можетъ внутри сферы своего дѣйствія (и то сомнительно, такъ какъ и здѣсь могутъ быть постоянно затронуты нормы международнаго права), то въ своихъ внѣшнихъ отношеніяхъ она подчинена международному праву. Блюн- чли упрекалъ Бодена за то, что онъ видѣлъ въ суве­ренитетѣ абсолютную власть, между тѣмъ какъ современ­ное государство подобной власти не знаетъ. Въ своемъ Кодексѣ международнаго права онъ писалъ: „Су­веренитетъ не обозначаетъ ни абсолютной независимости, ни абсолютной свободы, такъ какъ государства — не абсолютныя существа, а лица, права которыхъ ограничены. Идея суве­ренитета впервые развилась во Франціи, и это было въ эпоху, когда королевская власть стремилась сконцентрировать въ своихъ рукахъ всѣ государственныя власти, вопреки противо­дѣйствію феодаловъ и парламентовъ. Съ тѣхъ поръ въ словѣ суверенитетъ остается оттѣнокъ абсолютизма, съ трудомъ уничтожаемый. Этотъ абсолютизмъ находится однако въ противорѣчіи какъ съ конституціонной природой нынѣшнихъ государствъ, такъ и съ солидарностью, существующей нынѣ между различными народами земного шара. Государство можетъ претендовать только на независимость и свободу, со­вмѣстимыя съ необходимой организаціей человѣчества, съ независимостью другихъ государствъ и съ узади, соединя­ющими государства между собою. Международное право одновременно и поддерживаетъ и ограничиваетъ суверени­тетъ государства, такъ какъ оно стремится поддержать миръ и цивилизуетъ войну, регламентируя ее. Ни одно госу­дарство не можетъ ссылаться противъ международнаго права на свой суверенитетъ, такъ какъ международное право по­коится не на произволѣ государства, а на общихъ правахъ и интересахъ всего человѣчества" (§ 65—66).

1) Эта точка зрѣнія сдѣлалась общимъ мѣстомъ у громаднаго боль­шинства писателей по международному праву. „Политически нормаль-

Однако хотя государство и подчиняется нормамъ международнаго права, нельзя его власть считать юридиче­ски ограниченной. Международное право существуетъ, но нѣтъ международно-правовой власти, и потому хотя и имѣ­ются нормы международнаго права, но нѣтъ внѣ-государ- ственной власти, органовъ, которые разрѣшали бы вопросы международнаго права, т. е. опредѣляли бы авторитетно содержаніе международно-правовой нормы и рѣшали бы, подъ какую норму подходитъ данный спорный случай. Со­держаніе международно-правовыхъ нормъ опредѣляется самой государственной властью, при возникновеніи споровъ о правѣ эти споры разрѣшаются тоже самимъ государствомъ, и оно же примѣняетъ къ случаѣ нужды и единственное между­народно-правовое принужденіе, — войну. Третейскій судъ есть форма разрѣшенія спора добровольная и въ полной независимости принимаемая государствомъ. Рѣшенія между­народныхъ конгрессовъ принимаются по единогласію, и во всякомъ случаѣ они не обязательны для отдѣльнаго суве­реннаго государства. Суверенная власть и въ международ­номъ правѣ юридически вполнѣ независима, такъ какъ кромѣ нея самой нѣтъ другой власти, которая указывала бы ей право.

ное, — говоритъ Гольцендорфъ, — для государственной практики чрез- вычайно существенное требованіе продолжительной способности къ прі­обрѣтенію и утвержденію международно-правовой личности, или такъ называемое состояніе полной силы лежитъ въ неопредѣляемомъ болѣе точно среднемъ положеніи отдѣльныхъ государствъ, исключающемъ какъ безсиліе отдѣльныхъ государствъ, опасное для внутренняго существованія, такъ и чрезмѣрную ихъ силу, отрицающую чужеземное право. Иначе го­воря, между предѣльными полосами недостаточно, слишкомъ малаго государства-общины и чрезмѣрно могучаго всемірнаго государства ле­житъ юридически возможное состояніе сувереннаго государства"(Hand- buch des Vδlkerrechts, II, стр. 9). Ограниченнымъ считаетъ сувере­нитетъ и гр. Л. Камаровскій (Международное право, 1908, стр. 35—36). Это воззрѣніе писателей по международному праву на ограниченность государственнаго суверенитета является основаніемъ того, что они въ большинствѣ случаевъ признаютъ существованіе „полусуверенитета" и такъ называемыхъ „полусуверенныхъ" государствъ.

Указанная неограниченность суверенной власти выра­жается въ двухъ направленіяхъ, имѣетъ, такъ сказать, двѣ стороны, — верховенство и независимость. Среди множества властеотношеній, изъ которыхъ состоитъ политическая жизнь людей, на лѣстницѣ возвышающихся одна надъ другою властей, логически неизбѣжно мыслится власть, стоящая надъ всѣми другими и независимая отъ нихъ. Верховен­ство и независимость власти и составляютъ два основныя выраженія суверенитета. Разсматриваемая извнутри, по от­ношенію къ властямъ ей подчиненнымъ, суверенная власть является верховной; разсматривая извнѣ, по отношенію къ міру лежащему внѣ сферы своего дѣйствія, она является независимой. Обѣ эти стороны суверенитета тѣсно связаны между собой. Если власть зависима отъ другой, то, разу­мѣется, она уже не верховна, если же она верховна, то она не можетъ быть зависимой отъ другой власти, иначе верховна была бы эта послѣдняя власть. Верховенство является какъ бы положительнымъ свойствомъ власти, неза­висимость отрицательнымъ. При концентраціи власти, при расширеніи сферы дѣйствія власти все болѣе выдвигается ея внутренне-верховный характеръ и все меньшее зна­ченіе имѣетъ моментъ независимости. При объединеніи всего человѣчества въ одинъ политическій союзъ суверен­ная власть была бы только верховной, о внѣшней же неза­висимости ея, за неимѣніемъ внѣ ея другихъ самостоятель­ныхъ властей, не могло бы возникать и вопроса; при анархическомъ состояніи общества, наоборотъ, суверенитетъ власти (если можно такъ называть самостоятельное положеніе индивидовъ) сказывался бы въ одной ея независимости и свободѣ, такъ какъ о верховенствѣ, за неимѣніемъ подчиняю­щихся, нельзя было бы говорить.

Въ настоящее время всякая суверенная власть, суще­ствуя въ ряду другихъ суверенныхъ властей, по настоящему можетъ быть понята только какъ независимая власть. Такъ

какъ суверенитетъ, съ юридической стороны, есть исключи­тельная власть рѣшать вопросъ о правѣ, то, слѣдовательно, въ немъ существененъ именно моментъ независимости власти. Въ настоящемъ смыслѣ слова нельзя считать ни одной суверенной власти верховной властью, т. е. подчиняющей себѣ всѣ другія власти и не знающей иной отъ себя не­зависимой власти, такъ какъ такой власти вообще нѣтъ: власти международнаго общенія государствъ противостоитъ независимая отъ нея власть государствъ, власть каждаго государства знаетъ независимую отъ нея власть другихъ государствъ. Можно лишь говорить, что суверенитетъ есть высшая власть на данной территоріи; но это уже не есть абсолютно-верховная власть. Но и это не вполнѣ точно, такъ какъ власть есть понятіе не территоріальное, а личное. На одной и той же территоріи, конкурируя, мо­гутъ дѣйствовать и дѣйствуютъ нѣсколько независимыхъ другъ отъ друга властей, чтб мы и видимъ въ со­временныхъ государствахъ, принужденныхъ считаться на своей территоріи и съ внѣземельностью иностранныхъ пред­ставителей и съ охраняющей властью другихъ государствъ надъ своими подданными. Поэтому существеннымъ при­знакомъ суверенной власти должно считать не верховенство (такъ какъ это верховенство простирается лишь на ограни­ченную сферу подчиненныхъ ей отношеній, а въ такомъ смыслѣ каждая власть, посколько она власть для подчи­няющихся ей, верховна), а независимость власти отъ ка­кой бы то ни было другой власти. Верховенство и еще потому нельзя считать основнымъ признакомъ суверени­тета, что при обозначеніи власти верховною власть берется не какъ таковая во всей совокупности своихъ внутреннихъ и внѣшнихъ отношеній, а лишь въ искусственной изолиро­ванности отъ другихъ, независимыхъ по отношенію къ ней, властей. Между тѣмъ, обозначая суверенную власть, какъ

абсолютно независимую, мы беремъ ее во всей ея жизнен­ной полнотѣ ¹).

1) Только такое, чисто формальное опредѣленіе можетъ быть дано суверенитету. Тщетными нужно считать всѣ попытки дать ему опредѣ­ленное матеріальное содержаніе. Нельзя непремѣнно отожествлять суве­ренитета именно съ государственной властью на томъ основаніи, что только государственная власть суверенна; въ этомъ случаѣ предполагается уста­новленнымъ то, что требуегся еще доказать. Изъ того факта, что госу­дарственные органы въ опредѣленный, историческій моментъ осуще­ствляютъ извѣстныя функціи власти, — право ли войны или заключенія договоровъ, право ли имѣть своихъ дипломатическихъ представителей, право ли самоуправленія и самообложенія, право ли устанавливать свои конституціи, — слишком', поспѣшно заключать, что эти функціи власти и составляютъ матеріальное содержаніе суверенитета. Компетенція государственной власти постоянно измѣнялась, то суживаясь, то рас­ширяясь, и каждое изъ отдѣльныхъ правъ, причисляемыхъ къ мате­ріальному содержанію суверенитета, принадлежало или можетъ при­надлежать такимъ человѣческимъ общеніямъ, которыя не имѣютъ го­сударственнаго характера: право войны принадлежало въ средніе вѣка и частнымъ лицамъ, въ новѣйшее время частнымъ компаніямъ вродѣ Остъ-индской, представителей посылаютъ и подчиненныя провинціи, авто­номія и самоуправленіе принадлежность не одцихъ государствъ, право да­вать себѣ конституціи принадлежитъ по правилу и церковнымъ союзамъ.

Подъ суверенитетомъ слѣдуетъ почитать только то свойство совер­шенной политической власти, въ силу котораго она получаетъ мотивы для своего дѣйствія не отъ высшей и находящейся внѣ ея силы, а чер­паетъ ихъ юридически абсолютно-независимо изъ себя самой. Мы счи­таемъ однако излишней и ненужной схоластикой, которой часто предаются нѣмецкіе авторы (см., напр., Rehm, Allgemeine Staatslehre (1899), стр. 57—60), противопоставленіе смысла слова суверенитета, какъ понятія верховенства и независимости власти, какъ понятія самой верховой (го­сударственной) власти, какъ положенія высшаго государственнаго органа, какъ отношенія полноправнаго государства къ зависимым^ отъ него странамъ. Когда Декларація правъ въ статьѣ 3-й провозглашала: Le principe de toute souverainete reside essentiellement dans la nation, то этимъ разумѣлось только то, что верховный характеръ государственная власть получаетъ именно отъ воли народа, тотъ же смыслъ разумѣется и подъ выраженіемъ суверенитетъ народа или суверенитетъ государства. Изъ того, что мы будемъ считать, что суверенность государственной власти придается не волей народа или монарха, а волей государства, какъ лич­ности (какъ это думаетъ большинство нѣмецкихъ авторовъ), смыслъ самого слова суверенитета, какъ верховенства и независимости власти, нисколько не мѣняется.