ГЛАВА 8. Советские жалобы

“Дединовщина” и “Угрюмовщина”

- ментальное представление колхозников Любопытней всего, что не совсем законное поведение служащих обнаружили сотрудники юридического отдела Госконтроля и в других Наркоматах.

В дело была вынуждена вмешаться прокуратура. Отдел общего надзора рассылал по Союзу и союзным наркоматам циркуляры, в которых обращал внимание на распространившуюся после боевых действий волокиту и бюрократизм работников власти. Особое внимание предписывалось обращать на жалобы трудящихся, поступавших в аппараты наркоматов. Например, Народному комиссару связи вменялось в вину то, что на территории от Киева до Омска постоянно терялись посылки. Нередко подозрения падали на военнослужащих, чьи действия на почте и железной дороге часто носили характер ссххх1х

хищений .

Не сильно надеясь на расторопность наркомов, прокуратура совместно с Госконтролем решила снова взяться за развитие общественной инициативы и помощи граждан. В 1946 г. вспоминают и начинают продвигать в массы постановление СНК СССР за № 348 от 16 марта 1938 г. «О сокращении пропусков в наркоматах и учреждениях». Теперь граждан призывают быть бдительными и свободно обращаться в бюро жалоб по малейшему подозрению в игнорировании советского законодательства.

Какое-то время советское общество сдержано относилось к призыву не стесняться подавать жалобы. До сих пор «не устранены бюрократические рогатки, затрудняющие свободный доступ граждан в бюро жалоб», отмечалось в послевоенном отчете общего отдела надзора Прокуратуры СССР.

Тем не менее сроки задержки рассмотрения жалоб все равно колебались в пределах от 4 до 6 месяцев. Более того, повсеместно стали

воровать радиоприемники, и те, что предполагались для работы по линии с жалобами, и те, что вообще обеспечивали радиовещание⁰⁰*¹¹.

Вот примерная статистика жалоб только по Наркомату Связи за два неполных месяца. С января по февраль 1946 г. поступило всего 2 тысячи 219 жалоб. Рассмотренных и удовлетворенных оказалось: в течение 10 дней 94 жалобы, 20 дней - 62, 30 дней - 91, свыше 1 месяца - 58, свыше 2 месяцев - 22, свыше 3 месяцев - 12, 4 месяца - 11.

Итого: 350 жалоб были удовлетворены, остальные 1 тысяча 869 повисли в воздухе, остались без внимания, до них просто не дошли руки или их невыгодно было рассматривать⁰⁰*¹¹¹. Сами жаловавшиеся тоже не стремились до конца отстаивать свои интересы. Люди быстро мирились с произволом. Но, таким образом, негласно узаконенный произвол в общественном мнении становился первопричиной апатии не столько общественной, сколько личной жизни.

Газета «Известия» в июле 1948 г. в статье «Колхоз села Дединова» так отозвалась о мотивах “угрюмова” отношения к своей личной жизни со стороны советских граждан. В колхозе всё образцовое. Дворы, конюшни, стойла, станки, свинарники и т.д. отлично освещены, «вода подается как надо, а вот в доме у колхозников робко светится семилинейная керосиновая лампа. . Артезианские скважины снабжают ферму, а в самовар наливает колхозница воду застойную, плохую. Руководители таких колхозов мечтают поднять культуру общественного производства и ради этого, не щадя, пренебрегают общественной заботой о быте колхозника»^00*1111. Как оказалось позже, лирическая откровенность корреспондента Михаила Рогова «дурно пахла двурушничеством». Партия и Центральный Комитет через М.А. Суслова, секретаря ЦК КПСС, делают предупреждение в отношении «левацких» уклонов корреспондента «Известий».

Дело Михаила Рогова получило широкую огласку у секретарей ЦК. 4 августа 1948 г. на совещании редакторов центральных газет, в Отделе пропаганды и агитации ЦК ВКП (б) разбирали очерк М. Рогова. Автор вместе с редактором признали вину и заверили, что других таких же идеологических ошибок они впредь допускать не будут^00*1Ѵ. Однако М.А. Суслов, созвавший это совещание, не стал акцентировать внимание присутствующих только на одной статье М. Рогова. В течение всего совещания он только критиковал работу, одобрения, по его же

собственным словам, редакторы могли слышать от читателей. Поместим небольшой отрывок из его речи, где упоминается, с точки зрения Михаила Андреевича Суслова, другая опальная газета. «Трудно сказать, какую цель преследовали редактор «Вечерней Москвы», помещая фотоэтюд «Деревня в окрестностях Праги» и вообще картины Чехословакии в той же газете за 22 июля 1948 г.». Там подан вид типичного пригородного фермерского поселка. «Несомненно, что помещение такого этюда под таким заголовком вредно, т.к. даёт повод для некритического внешнего сравнения нашей деревни и, конечно, пищу антиколхозным элементам. Хорошо еще, что это поместила городская газета»^00х1ѵ1. Затем на протяжении двух с половиной листов стенографии заседания Суслов продолжал клеймить в политической неразборчивости редакцию «Вечерней Москвы». После традиционного признания редакцией своих ошибок Суслов огласил порядок, по которому любые снимки могли публиковаться с разрешения редакторов и замредакторов, отвечающих лично в отделе пропаганды ЦК за все материалы. Судя по стенограмме заседания, данное предложение разработал и внёс на утверждение в ЦК ВКП (б) Л.Ф.

Любые предложения органов власти о развитии общественной инициативы на местах и демократии со стороны рядовых граждан грубо одергивались все той же властью. Критика разрешалась только по соизволению свыше. Яркий пример этого прозвучал на том же августовском совещании редакторов у М.А. Суслова. Редакция газеты «Правда» через Отдел пропаганды и агитации ЦК получила предложение от Госконтроля развить на своих полосах политическую корреспонденцию о преследовании селькоров и рабкоров, работающих на общественных началах, за критические письма в печать. Преследование публикаций по спущенному из Госконтроля сценарию должны были осуществлять отдельные “несознательные” партийные и советские органы, руководители и милиция. Как ни странно, но такой материал пропускали в печать даже тогда, когда статьи шли с компрометирующей информацией и указанием конкретных фамилий. На редакторском карандаше у Госконтроля оказались следующие города и регионы по убывающей: Московская область - Ногинский район, Челябинская область - г. Магнитогорск, Саратовская область - г. Петровск, Краснодарский край, Мордовская АССР, Ростовская, Салинградская и Куйбышевская области, Чувашская АССР, отдельно города Ленинград, Киров, Брянск^00х1ѵ111.

Второй раз к теме освещения работы селькоров по жалобам в центральной прессе, Политбюро и Госконтроль обратились много позже, уже после смерти И.В. Сталина. С сентября 1953 г. по июль 1954

г. ЦК КПСС провел своеобразный опрос местных партийных организаций, ЦК ВЛКСМ, министерств по вопросу работы газет на территории РСФСР. Тогда понятие «критики» носящей не Кремлевский (т.е. заказной) характер, рассматривалось в качестве одного из рычагов контроля^00*11*. По существу, меньше чем за год советская печать

получила право открыто освещать материалы, оппозиционные моральному облику коммуниста. Появились новые многотиражные газеты, были пересмотрены цензурные ограничения и дано добро на освещение некоторых конфликтных ситуаций.

получили право публиковать материал об ошибках и неправильном поведении руководителей зажимавших селькоров, стремящихся утаивать от общественности правду. Материалы касались Мурманской области и Татарской АССР⁰⁰¹.

КРАТКИЕ ИТОГИ Министерство госконтроля в своей работе по активизации гражданской активности на местах, по всей видимости, исходил из собственных соображений, согласовывая их только с ЦК ВКП (б). Различий в освещении перегибов в колхозах и промышленных предприятий городов не делалось. Дела, заводимые по плановым проверкам или письмам граждан, рассматривались одинаково, по одним общим правилам делопроизводства и для колхозов, и для городских учреждений. Для исследователя обобщение имеет немаловажное значение. Это помогает и существенно сокращает время на анализ и комплектацию примеров. Политика проверок Госконтроля приблизительно с середины 1945 г. приобретает унифицированную направленность: выявление финансовых преступлений и недочётов в деятельности партийных и хозяйственных руководителей.

«Круговая порука» и «круговая амнистия» Вторая половина 1940-х гг. - первая половина 1950-х гг. вообще богата на жалобы от граждан в истории Советского Союза. Люди

писали о несовершенстве в экономической и административной деятельности руководителей учреждений, предприятий, колхозов. Проверки Госконтроля выявляли действительно грубые нарушения и всегда их подтверждали статистическим материалом. Но вот что интересно, никогда материал из этих расследований нельзя было, даже приблизительно, использовать для характеристики социально­экономического положения СССР или РСФСР. Вся информация, сохранившаяся с тех пор, отрывочна. В них нельзя найти обобщающего материала. Более того, материалы расследования постоянно подталкивают читателя к мысли, что факты протеста в Союзе были единичными и малозначительными.

Но такие выводы оказываются совершенно неверными. Население страны как никогда было сплочено и настроено против начальников любого уровня.

То же самое отмечали историки И.М. Волкова в журнале «История СССР» за 1991 г^сс11. и В.П. Попова в «Отечественных архивах» за 1992 г^сс111. Апатия к представителям советской власти у населения наступила после засухи 1946 г. и последовавшего за этим голода.

Последствия засухи и наступавшего в связи с этим голода внимательно анализировались в союзных республиках, а, например, в Молдавии принимались меры по ликвидации элементарной дистрофии. А вот в отношении РСФСР то же самое воспринималось ЦК ВКП (б) если не нормальной, то вполне приемлемой платой (менее кощунственного слова подобрать было трудно - В.Т.) за восстановление народного хозяйства^сс1111.

В этой ситуации Министерство заготовок СССР предложило всячески сдерживать и сокращать потребление хлеба населением, а по возможности заменять пшеницу другими продуктами. Читавший эти суждения заместитель председателя Совмина СССР А.И. Микоян на полях документа предложил министру заготовок СССР зайти к нему и устно обсудить этот вопрос^сс11ѵ. 27 сентября 1946 г. в постановлении Совмина СССР и ЦК ВКП (б) «Об экономии в расходовании хлеба» объяснялось, что в интересах страны необходимо пойти на «некоторое сокращение расходования государственных хлебных ресурсов». Далее, через запятую, И.В. Сталин и А. Жданов перечислили тех, кого можно было снять с хлебного довольствия, поскольку в стране снова вводилась карточная система распределения. В список вошли сельское население, в городах и рабочих поселках взрослые иждивенцы^сс1ѵ.

В РСФСР в одинаковой мере от голода пострадали город и деревня. Селу пришлось тяжелее в самом конце 1947 - 1948 гг. «Это было связано с более тяжелыми условиями жизни в деревне, оттоком населения в города и, как следствие, снижением рождаемости и постепенным исчерпанием трудовых ресурсов. Так, если до войны, в РСФСР проживало 38,3 млн. городского и 72,1 млн. сельского населения, то на 1 января 1951 г. эти цифры составляли соответственно 43,4 млн. и 55,9 млн. человек». Не смотря на то, что к 1 сентября 1946 г. 7 млн. демобилизованных солдат вернулось домой, из которых 2,6 млн. человек осело в деревнях РСФСР, уровень рождаемости в следующем 1947 г. повысился незначительно, всего на 158,1 тыс. человек. Число

смертей возросло на 197,4. Следовательно, смертность превысила рождаемость на 39,3 тыс. человек. Еще ниже уровень рождаемости опустился в 1948 г^001ѵ1. С нашими утверждениями солидаризируются выводы других исследователей. Так, в статье «Демографическая ситуация в СССР в 40-е годы», в журнале «Отечественные архивы» за 1996 г. после более чем убедительных и скрупулезных статистических данных, читателям предлагался вывод: «...перед нами возникает противоречивая картина демографических изменений, отражающих неоднозначность происходящих в обществе того времени процессов»^001ѵ11.

В этой связи желание МГК списать голод и смертность на обыкновенное разворовывание продуктов некоторыми хозяйственными руководителями выглядело кощунственно. Вероятнее всего, анонимки и жалобы поступали в Бюро жалоб, и их число многократно выросло. Такой факт нужно связывать с демобилизацией солдат из армии, поскольку динамика дел возрастает в 1946 - 1947 гг. и сокращается уже в следующем году. Многие жалобы писались с одной целью: отомстить обидчику, сообщив компрометирующие его сведения государству.

В октябре 1946 г. министр торговли СССР А. Любимов информировал И.В. Сталина и А.И. Микояна о высказывании советских граждан по поводу введения нормированной торговли хлебом. Вот несколько примеров. В Москве население приняло известие о хлебных карточках с симпатией. В очередях прошел слух: «Лишение карточек заставит жен начальников пойти на работу. Может, спекулянтов заставят работать карточки». С другой стороны, люди выражали соболезнования одиноким старикам и инвалидам. Эти категории населения оставались на голодном пайке - 250 граммов хлеба. В Свердловске введение ограничения на хлебную торговлю сопровождалось слухами о грядущей войне. А вот в Чите произносили слова, заставлявшие краснеть от стыда представителей власти: «Мы обеднели». «Когда Америка нас кормила, мы жили». «Мы стоим на грани голода». К фразе из Читы необходимо сделать оговорку. В Сибири и на Дальнем Востоке традиционо население не стеснялась “отпускать” по адресу правительства жесткие, а иногда контрреволюционные высказывания. Во Владивостоке возмущались бесхозяйственными методами руководства, что довело страну “до ручки”. Точно так же, как в Чите, на Дальнем Востоке вспоминали США: «Сейчас взвинтятся цены на хлеба, и будет житьё спекулянтам». «Америка не дает хлеба, значит, нет у нас его»^001ѵ111.

2 июня 1948 г. Президиум Верховного Совета СССР издал указ (по инициативе Первого секретаря ЦК КП(б) Украины Н.С. Хрущева -

В.Т.), разрешавший специальное насильственное выселение неугодных правительству крестьян в отдаленные районы страны. Его полное название и гриф «не подлежит публикации» не оставляли сомнений о возвращении советского законодательства к репрессивной политике. Однако, Указ о выселении в отдаленные районы лиц, злостно уклоняющихся от трудовой деятельности и ведущих антиобщественный, паразитический образ жизни, предоставлял право советскому обществу самому решать, кто должен был стать неугодным.

Статья первая указа звучала так: «Предоставить общим собраниям колхозников или общим собраниям крестьян сел и деревень на территории РСФСР, Украинской ССР (за исключением западных областей), Белорусской ССР (за исключением западных областей), Карело-Финской ССР, Грузинской ССР, Армянской ССР, Азербайджанской ССР, Узбекской ССР, Таджикской ССР, Туркменской ССР, Казахской ССР и Киргизской ССР право выносить общественные приговоры о выселении из села лиц, которые упорно не желают честно трудиться, ведут антиобщественный, паразитический образ жизни, подрывают трудовую дисциплину в сельском хозяйстве и своим пребыванием на селе угрожают благосостоянию колхоза, колхозников и их безопасности».

Для вынесения общественного приговора необходимо было собрать большинство, проживающее в деревне. Приговор принимался открытым голосованием. Правом утверждения приговора наделялся исполнительный комитет районного Совета депутатов трудящихся. Обычный срок выселения в отдаленные местности устанавливался на 0011* восемь лет .

В условиях голода, особенно в деревнях, и буквально повального стремления заработать живые деньги не составляло труда найти уклонистов, не желавших бесплатно трудиться за трудодни, получивших за глаза наименование «палочек». Случаи несправедливого выселения ежедневно фиксировались МВД СССР^001*. Право пересмотра приговоров отдавалось краевым и областным исполкомам. Зачастую именно оттуда спускались разнарядки на выселение. Практикой выселения по решению общего собрания колхозников Советское

правительство надеялось, во-первых, ускорить коллективизации, во-вторых, прекратить распространение порочащих социалистический строй слухов о голоде.

процесс

По существу, Указ от 2 июня 1948 г. усилил репрессивное законодательство. Это сплотило население между собой. Особенно такая сплоченность наблюдалась в отдельно взятых небольших городах и поселках. Не последнюю роль в таком сплочении сыграли воспоминания о пережитой сообща великой войне и победе над врагом.

Люди стремились подбодрить и поддержать друг друга. Воспоминания о своеобразной колхозной демократии 1930-х гг. для защиты односельчан от преследования начальства в конце 1940-х гг. приобрели характер борьбы общества против несправедливости.

В фондах Государственного архива Приморского края хранятся бумаги, проливающие свет на то, как сами жители Дальнего Востока относились к понятию «коллективно-колхозная демократия». На одном из партийных заседаний местного отделения Союза писателей была брошена фраза: создалась обстановка «круговой амнистии». Обстановка «круговой амнистии» возникала на каждом предприятии, в каждом совхозе, в любом учреждении. Суть этого явления была в защите своих сослуживцев и близких друзей от склок и споров, которые довольно часто разгорались вокруг кампаний по «критике и самокритике». Результатом таких кампаний должны были стать новые списки на исключение из партии, а вслед за этим увольнение с работы и аресты. Люди, близко знавшие друг друга, нередко работающие в одном коллективе, пытались не сообщать сведений, усугубляющих участь попавшего под подозрение товарища. Человека окружали вниманием, сочувствовали ему, но выражали это либо молчанием, либо отказом присутствовать на собраниях трудового коллектива, где происходило судилище^001х1. Хронологические рамки «круговой амнистии» колеблются с середины 1920-х - начала 1930-х гг. по середину 1950-х гг.

Люди выражали свой протест против несовершенств политической и идеологической системы “под нажимом”. Не будь давления от начальства по поводу критики и самокритики, не появился бы феномен «круговой амнистии».

Не стоит думать, что примеры, имеющие между собой общее и относящиеся к явлению, обозначенному словосочетанием «круговая порука», были характерны для Дальнего Востока. Так, некоторые элементы «круговой поруки» нашли отражение в «Бюллетени Государственного контроля» за 1945г. В черновиках первой части редакции бюллетеня имеется пособие по проведению ревизии и проверок хозяйственной деятельности отделом рабочего снабжения (ОРС - вёл своё существование приблизительно с лета 1942 г.). Для пояснения этого предположения приведем несколько предыстории протеста «круговой поруки».

фактов из

постановило работников, служащих предприятий и членов их семей сеть закрытых магазинов, столовых и буфетов в порядке закрытой торговли. Закрытая торговля предполагала отпуск товаров только своим по строго нормированным

Еще в годы войны (май 1942 г.) Правительство организовать для рабочих, инженерно-технических

пайкам. Для всех остальных магазины должны были быть закрытыми. Далее следовало предложение, которое в черновом оригинале постановления оказалось вычеркнутым. «При этом нормированные товары, - писалось в постановлении продаются по карточкам, а ненормированные - дефицитные товары - по заборным книжкам с отметкой в них о количестве полученного товара»^сс1х11.

Впоследствии этот пункт был вычеркнут из постановления. Введение в практику торговли в специальных магазинах по карточкам полностью прикрепляло бы рабочих, служащих и членов их семей к определенным торговым точкам. При постоянном в годы войны дефиците, небольших зарплатах практика прикрепления людей к определенным торговым магазинам вела бы к закреплению нарушений. Постепенно люди прикреплялись к специальным магазинам, где рано или поздно возникли бы нарушения в снабжении и ценах. Даже если это удалось правительству исключить, сохранялась бы опасность вытеснения таких покупателей из обыкновенных, общедоступных магазинов. Примеры в годы войны были. Директора предприятий волевым решением пытались прикрепить рабочих и служащих к обслуживанию во внутренних, расположенных на территории учреждений, магазинах. Иногда под таким предлогом зарплату вообще заменяли специальными записями. Снабжения в подобных заводских магазинах по качеству нередко уступало аналогичному снабжению в сети государственных торговых предприятий.

Для борьбы с подобными возможными нарушениями Совнарком разрешил создавать отделы рабочего снабжения при каждом учреждении, в которых действовали свои магазины. Проверка организовывалась достаточно тщательно. Смотрели в первую очередь фактическое наличие товара, документы на операции по рабочему снабжению, учетные записи на основе бухгалтерии, различные планы, балансы и отчеты. Вторая цель проверок орсом внутренних магазинов продовольственных и промышленных товаров и выполнение плана _{снабжения»}^сс1х111_.

преследовала проверку

правильного

«расходования

Вначале общественные контролеры проводили инвентаризацию всего проданного и оставшегося товара и затем начинали проверку. Часто выяснялось, что в подсобках магазинов лежит намного больше ассортиментов товаров, чем то, что фиксировалось в накладных. В момент работы общественных контролеров по инвентаризации возникало самое большое количество конфликтов, в которых вынужденно принимали участие практически все работники учреждений. орсовцы стали ассоциироваться с врагами, готовыми

отобрать последний кусок хлеба, поэтому “своих”, работавших во внутреннем магазине, рабочие старались защищать.

С особой силой это развилось после постановления Совнаркома от 26 марта 1944 г. о так называемой проверке подсобного хозяйства. Полное название документа - «О мерах развития подсобных хозяйств промышленных предприятий на 1944 г.». Основной задачей документа считалось «повышение урожайности и увеличение валового сбора овощей, картофеля и других культур». Часть предприятий шла дальше текста постановления и развивала нагульное животноводство, пчеловодство и рыболовство. Совнарком, видя бесполезность каких- либо ограничений в данном направлении, признал возможность подобного развития. Но объявил, что подобная инициатива должна быть подкреплена собственной кормовой базой. На предприятиях началось некое подобие хозрасчетных договоров, что приводило к подозрениям и частым арестам. Мотив оказался банальным. Люди в подсобных хозяйствах при предприятиях стали зарабатывать хорошие деньги, а это вызывало зависть и сплетни в общественном мнении^00ІХ1Ѵ.

Особо острые конфликты между проверяющими и работниками подсобного хозяйства возникали в сфере животноводства. Постановления и инструкции, затрагивавшие животноводство, указывали на явное желание проверяющих контролировать от имени государства весь производственный процесс. Одновременно соответствующие наркоматы всячески ограничивали возможность использования полученного продукта в интересах самого производителя. Учету подлежало все: количество кормодней скота, среднее поголовье стада, количество надоев в день и т.п. Самое ужасное для подсобных хозяйств скрывалось не в учете, а в том, что их отчеты должны были совпадать с цифрами спускаемого сверху плана, которые, как правило, завышались⁰⁰¹™.

Контролеры наделялись правом на месте карать и улучшать условия среднеконтрольных цифровых показателей. В 1944 г. громкую огласку контролеры дали делу о проверке выращивания рыбы-сырца в ряде подсобных хозяйств. После разоблачающих проверок предприятия, имевшие подсобные хозяйства, начали по возможности прятать их: занижать показатели, игнорировать в отчетах графы о внутренних магазинах. Люди с неодобрением смотрели вслед общественным контролерам⁰⁰¹™¹.

Часто по собственной инициативе контролеры орсов проверяли практически все, что попадало в их поле зрение. Так, в начале на местах, а затем и с полного согласие НКГК стали проверяться

исполнения следующих постановлений Совнаркома СССР и ЦК ВКП (б):

• от 23 июля 1939 г. за № 1125 «О приусадебных участках рабочих и служащих, сельских учителей, агрономов и др. не членов колхозов, проживающих в сельской местности»;

• от 30 сентября 1933 за № 1048 «О колхозном скоте, находящемся в индивидуальном пользовании работников совхозов»;

• от 3 апреля за № 348 «О колхозном скоте, находящемся в личном пользовании рабочих и служащих».

По совокупности всех трех постановлений рабочим и служащим разрешалось иметь по 0,15 га земли под огороды. А если они работали в подсобном хозяйстве, то разрешалось иметь на семью по одной корове и четыре теленка, по одной свинье или трех овец с приплодом до одного года. Для соответствия таким нормам дирекция предприятий нередко шла на умышленное и формальное распределения скота между сотрудниками. Такой шаг был первой ступенькой по сплочению коллектива против контролеров. В конце концов Совнарком вынужден был признать некоторые не доработки в деятельности общественных контролеров и рекомендовал освободить все подсобные хозяйства предприятий от обложений налогом с оборота. Теперь подсобным хозяйствам разрешалось до 50 % сельхозпродукции оставлять себе, а остальную половину вносить в государственный бюджет^сс1хѵ11.

Тем самым до конца 1945 г. удалось притушить в общественном мнении очаги недовольства политикой ревизий орсов. Но уже в новом 1946 г. проблема с подсобными хозяйствами обострилась заново. Наибольшее недовольство политикой ревизии высказывали те лица, которые были заняты в сфере рыболовецкой добычи. Сотрудники НКГК, видимо, недостаточно вникнули в положение дел в этой отрасли, проводили ревизии согласно военному времени, когда на многие погрешности люди закрывали глаза. Лозунг «Все для фронта, все для победы» уже не действовал в мирное время. Если до конца войны рыбаки мирились с едиными расценками на разные породы рыб, то после 1945 г. они этого не хотели делать. НКГК требовал «добытую рыбу расценивать по отпускной цене, а затем полученную стоимость сопоставлять с фактическими затратами на добытую рыбу за минусом транспортных расходов». Рыбаки не соглашались. Они хотели, чтобы каждый сорт оценивался в зависимости от спроса и вкусовых качеств. Не находя законного способа что-либо противопоставить таким требованиям, Госконтроль стал преследовать в уголовном порядке отпуск продуктов из подсобного хозяйства отдельным лицам. В

принципе при желании на любом участке подсобного хозяйства не составляло труда отыскать подобного рода нарушения^001хѵ111. В итоге число недовольных и возмущенных действиями контролеров, особенно в портовых городах, резко возросло.

В таких обстоятельствах контролеры и общественные, и от Наркомата Госконтроля наталкивались на где-то скрытое, а где-то явное противление ревизии. Постановление Президиума Верховного Совета от 2 июня 1948 г. о выселении в отдаленные районы лишь объединило в одно начало различные недовольства, имевшие место в общественном мнении. В докладной Министерства госконтроля через четыре года после введения положения о выселении отмечалось повсеместное недоброжелательное отношение к ревизиям. По этой причине главные республиканские, краевые и областные контролеры СССР были собраны в феврале 1952 г. на специальное совещание, посвященное жалобам граждан на ревизии.

Все за друга стоят горой, когда идет разбор и расследование объёмов материальных ценностей, имевших отношение ко всему трудовому коллективу. Приблизительно так обозначили главную проблему МГК практически все собравшиеся в Москве контролеры. «Лица, у которых были обнаружены растраты и недостачи, еще долгое время остаются на работе, связанной с материальными ценностями, и

имеют возможность совершать дополнительные растраты»,

резюмировали итоги совещания его устроители^001х1х.

Так, на 1 января 1950 г., по Союзу, Министерство мясной и молочной промышленности задолжало «по недостачам, растратам и хищениям 5541 тысяч рублей». Через девять месяцев эта сумма возросла до 5911 тысяч рублей. По спирту хищения составили 5816 тысяч рублей. К первому октября расхитили еще дополнительно продукции на 25907 тысяч рублей^001хх.

На окраинах некоторая часть злоупотреблений являлась следствием того, что отдельные руководители министерств сами воровали и способствовали расхищению подчинёнными. Создавая атмосферу расхищения и безответственности, они предполагали скрыть собственные преступления что называется в общей массе злодеяний. В такой обстановке среди населения приобретали заметное влияние тенденции, противопоставлявшие людей своему государству. «Государство у нас богатое, - размышляли в обществе, - в нём всего хватает, а мы бедные, и значит брать можно». Сравнительно за небольшой срок - четыре года эта поговорка вошла в практику работы более половины учреждений РСФСР^001хх1.

Несколько ярких примеров, демонстрирующих силу «круговой амнистии», автору монографии удалось обнаружить в архивном 149

отделе муниципального образования Хасанского района, поселка Славянка (АМОХР). Собственно, в этом архиве наиболее полно и красноречиво представлены данные, свидетельствующие, что феномен «круговой поруки» являлся протестом общества против государства.

В рыболовецких поселках, расположенных по побережью, вблизи Владивостока, на рубеже 1930 - 1940-х гг. и до середины 1950-х гг. исполнительные комитеты ряда сельсоветов проводили коллективные товарищеские суды в отношении подозрительных. Цель мероприятий - добиться согласия большинства сельчан на выселение неугодных местной власти лиц. Практически все дела литерные. Сотрудник архива Л.К. Костенко рассказывала, что все литерные дела поступили на хранение только в последние годы. До этого они находились в архивах учреждений на хранении с ограниченным доступом пользования. Протоколы коллективных собраний оформлялись, по всей вероятности, заранее. «Ответственные товарищи из района» привозили к моменту таких собраний готовые бланки протоколов с приблизительными вариантами развития дискуссий. Не всегда “режиссированная ” по указке парткома дискуссия проходила гладко. Нередки случаи, когда заготовленные протоколы оставались в делах без имен и фамилий, а лица, предполагаемые на выселение, отделывались меньшими наказаниями.

Строго говоря, товарищеские суды проходили в форме общих собраний всех проживающих в каком-либо из поселков граждан. Во время обсуждения кандидатуры на выселение в толпе, стоящей подле трибуны, шли разговоры. Их антисоветское содержание не вызывало сомнений даже у председательствующего. Когда председатель

предложил выступить с протестами о которых говорили кулуарно, полушепотом и с оглядкой на соседа, то толпа замирала или начинала перечислять бытовые нужды поселка: обустройство школы,

001xx11

медпункта .

На таком собрании в селе Усть-Сидими Хасанского района Приморского края судили члена рыболовецкого колхоза «Большевик» Куранова Сергея Гавриловича. Он обвинялся товарищеским судом в злостном нарушении социалистической дисциплины труда, агитации против колхоза и в связях. Последний пункт обвинения товарищи из района не стали уточнять. “Обсуждение” Куранова продолжалось в течение июля - августа 1948 г. и заняло без малого две единицы хранения в архиве^001хх111. Для рыболовецкого поселка биография С.Г.Куранова была хрестоматийной. Родился в 1896 г. в Астраханской области, украинец по национальности. В 1946 г. был исключен из кандидатов в члены ВКП(б) за «нечестность на руку» со своими

товарищами по работе. В 1947 г. С.Г. Куранов украл семьдесят килограммов «семенного картофеля», «когда на него за это наложили штраф, организовал трехдневную забастовку всего руководимого им звена». После этого случая Куранов неоднократно штрафовался за ловлю рыбы в частных интересах на 180 рублей, в селе Барабаш и в городе Владивостоке за выезд для продажи рыбы на рынке. В общественно-политической жизни участия не принимал. Больше всего вызвало гнев у собравшихся односельчан его наплевательское отношение к нуждам поселка. Не начни председатель колхоза перечислять эти факты, возможно, С.Г. Куранов снова отделался бы штрафом. В особое мнение собрание поселка записало: не содействовал в обеспечении общественной пекарни дровами, уклонялся от участия в ремонте и строительстве дорог^001хх1ѵ.

После завершения дебатов по кандидатуре С.Г. Куранова и заключения на выселение председатель колхоза «Большевик» напрямик заявил всем собравшимся: «В колхозе есть еще люди, которые попали под влияние т. Куранова, которым также нужно подумать о себе раньше, не допуская до того, чтобы не пришлось применять меры»^001ххѵ. В первую очередь председатель подразумевал так называемых «рвачей». По нормам советского законодательства это были люди, которые вели паразитический образ жизни. Отсутствие постоянного места работы, торговля на рынке, занятие в своем подсобном хозяйстве - вот не полный список антисоветских поступков в приморских селах. Советские люди считали эти поступки заслуживающими строгого наказания. Например, за то, что Евгения Яковлевна Чебанюк 1920 г. рождения, член сельхозартели «Память Ленина» «на работу выходила только туда, куда ей вздумается», «общее собрание колхозников сельхозартели» приговорило ее в апреле 1950 г. «к исключению из колхоза и высылке в отдаленные районы страны на 8 лет»^001ххѵ1. Ее мужа за то же самое и за недонесение на жену - на восемь лет, только в другое место проживания^001ххѵ11. При голосовании никто из колхозников не выступил в защиту супругов Чебанюк. Никто не посмел проголосовать против решения, предложенного сверху. Все одобрили строгое наказание Е.Я. Чебанюк. Однако после собрания, расходясь по домам, колхозники, не стесняясь, высказывались по поводу бесчеловечности тех, кто по долгу службы писал и воплощал в жизнь советские законы. Многие из сельхозартели «Память Ленина» пытались доказывать ответственным товарищам, что им не прожить без торговли на рынке. За это их тут же строго одергивали и критиковали за «уклон». По итогам апрельского собрания председатель после написал: «очень низкая дисциплина труда в колхозе». Каждый имеет с огорода в год до 5

тысяч рублей. Чуть что друг друга пытаются оправдать. Догляд нужен. Матерятся все постоянно при разговорах о Советской власти^{сс1ххѵ111}.

Феномен «опекунства»

Одной из распространенных жалоб советских граждан были письма представителям политической и культурной элиты страны. Это свидетельствует о персонификации общественного мнения в Советском Союзе. Представления общества о власти и реформах народного хозяйства в тот период могли уместиться в имени двух - трёх Кремлевских вождей. Имена В.М. Молотова, К.Е. Ворошилова и даже Г.К. Жукова воспринимались общественным мнением в качестве защитников “народных интересов”.

Первые вполне удачные попытки в полной мере использовать общественное мнение для регулирования социальных противоречий власть научилась делать только в годы Великой Отечественной войны. Это диктовали обстановка военного времени и соображения защиты отечества. После победы в 1945 г. подобные тенденции не приостановились, а набирали обороты, превращались в четко отлаженный механизм внутриполитического рычага партии.

Известный исследователь истории Дальнего Востока второй половины прошлого столетия А.С. Ващук обосновала интересный вывод по поводу манипуляции общественным мнением в Советском Союзе. Приведём цитату из её книги: «политическая власть выступала “опекуном” по отношению к обществу и к каждой отдельной сс1хх1х личности» .

По данным А.С. Ващук, автора книги «Социальная политика в СССР и ее реализация на Дальнем Востоке», выразителем такой политики до конца войны выступал глава Министерства госконтроля Л.З. Мехлис. С конца 1940-х гг. в политике опеки наступает коренной перелом. Член Политбюро Н.А. Вознесенский сделал предположение, что нездоровые антисоциальные явления в общественном мнении это лишь примеры не эффективных рычагов хозяйствования. Отсутствие благоприятных условий жизни для народа толкало отдельные личности к распространению негативной информации о Советском государстве. Главными виновниками происходящего Н.А. Вознесенский назвал руководителей областных и районных партийных организаций, не желавших отходить от позиции административно-командного нажима в социальных вопросах^сс1ххх. Начавшийся процесс обновления комсомольских и партийных районных организаций в конце 1947 - начале 1948 г. косвенно подтверждает это предположение. Никакого крупного изменения не предполагалось вносить во всю систему

государственного строительства^001ххх1. Просто руководителей среднего звена обязывали согласовывать свои действия по социально-бытовому блоку вопросов с вышестоящими организациями. Хорошим тоном каждого руководителя теперь признавался консервативный подход к любому начатому делу. Партийная система руководства заставляла откладывать «решение вопроса, - пишет А.С. Ващук, - до тех пор, пока необходимость принятия этого не станет ясна, а чаще всего нужна последнему участнику процедуры»^001ххх11. Скорость решения социальной проблемы стала зависеть от того уровня, который занимали в партийной иерархии министерства и ведомства, функционеры, бравшие на себя обязанности решить возникавшую проблему. Судьба отдельного человека переставала рассматриваться как причина противоречий, а слухи и сплетни объявлялись лишь пережитками мелкобуржуазной культуры.

Повсеместно по всей стране приоритетными признавались интересы не большинства, а интересы крупных отраслевых органов власти.

Формирование феномена “опекунства” происходило постепенно в несколько этапов. В самом начале, приблизительно в 1946 - 1948 гг., между собой столкнулись две самостоятельные мировоззренческие установки, доминировавшие в тот период в обществе. С одной стороны, общественные ценности были представлены позицией старых партийных групп, организовывавших развитие страны в первые пятилетки. С другой стороны, им противостояла группа лиц, выражавшая желание произвести обновление в рамках старых структур. Вот что писал об этом в конце апреля 1946 г. первый секретарь Приморского крайкома партии Н.М. Пегов: «Несмотря на настойчиво проводимую крайкомом работу, некоторые руководящие работники никак не могли перестроиться, расстаться с методом военных времен. Здесь играла свою роль не только сила инерции, им не хватало 001ххх111

знаний» .

Ответственные партийцы, работавшие в регионах и симпатизировавшие позиции старых довоенных методов руководства, настойчиво отстаивали свою правоту, отчасти этим обстоятельством можно объяснить быстрое развитие репрессий в конце 1940-х гг. Своеобразным тылом, их идеологической и моральной опорой считались довоенные Указы президиума Верховного Совета СССР, ужесточавшие трудовую дисциплину. Особенно в провинции любили обращаться к двум указам, изданным летом 1940 г.:

«О переходе на восьми часовой рабочий день и семидневную рабочую неделю и запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений».

«О рассмотрении народными судами без участия народных заседателей дел о прогуле и самовольном уходе с предприятий».

После войны оба указа Президиума Верховного Совета СССР уменьшили практический диапазон действия, но юридически сохраняли силу до апреля 1956 г. Приблизительно в это время начинаются коренные перемены в Министерстве госконтроля СССР. В отечественной историографии принято события перемен связывать с сентябрьским Пленумом 1953 г^001ххх1Ѵ.

Сентябрь 1953 г. стал отправной датой начало перестройки всей работы аппарата Госконтроля. Вероятнее всего, причиной изменения в методах работы Госконтроля была не смерть И.В. Сталина, а новые постановления Совмина СССР. После ареста Л.П. Берии в Совете министров, безусловно, шла ознакомительная работа с доставшимся властным наследством. Пока члены Президиума ЦК КПСС СССР решали, как дальше управлять страной, нижестоящим министерствам и ведомствам были даны указания на ускорение некоторых форм работы. В этом ряду Министерство госконтроля ничем выдающимся не отличилось. Его сотрудники, как и другие советские граждане, продолжали работать по инерции сталинских требований. Таким образом, в сентябре 1953 г. в МГК решили ещё раз усилить контроль за увеличением поголовья скота, за кормовой базой, повышением урожайности зерновых и т.д.

Второй раз изменение в политики опекунства произошло на январском пленуме ЦК в 1955 г., на котором Хрущев, а в месте с ним и Маленков, старались всё свое красноречие употребить на активизацию социальных связей в обществе. В первую очередь под этим подразумевался отказ государства от принуждения в сфере организации общественных и производственных отношений. Социальная активность представлялась как механизм рационального использования директоров предприятий и председателей колхозов. Такой точки зрения придерживался Маленков. Напротив, для Хрущева, стремившегося

стать любимым лидером в своей стране, заключалась в использовании масс и популяризации общественной инициативы в государственном управлении.

социальная активность

Создавая опору среди населения, Хрущев одновременно стремился наладить деловые отношения в среде руководителей среднего звена, поэтому он постоянно говорил о повышении уровня жизни людей. На этом пути его замыслам мешал Молотов. После

публичной самокритики Маленкова на заседании Верховного Совета 8 февраля 1955 г. и добровольной отставки с поста Председателя Совмина СССР, влияние Молотова в Президиуме ЦК ослабло. Оставив 1 июня 1956 г. пост министра МИДа, он 20 ноября был назначен министром Госконтроля СССР^{сс1хххѵ}. Заняв пост министра Госконтроля, Молотов получил право проверять работу всех гражданских и военных организаций. Теперь позиции обновленцев от “опекунства” усилились.

В противоположность Хрущеву, обновленцы Булганин и Молотов предполагали сохранить за центральной властью командно­административные функции и, вместе с тем, предоставить региональной партийной бюрократии право самой на месте применять политику гласности по необходимости. Рамки такой разрешённой в кавычках гласности, скорее всего, Кремль рано или поздно ограничил бы. Но за региональной бюрократией сохранилось бы право предпринимать определенные действия, направленные на развитие общественной гласности без обычных предварительных переговоров с Москвой. Через такую модель управления прошли многие государства, которые после определенного периода деспотического или тоталитарного правления обращались к демократическим формам^{ССІХХХѴІ}. Как правило, такое обращение происходило под воздействием либерализации экономики, начинавшейся обычно с попыток институализировать взаимоотношения управленческого корпуса с центральной политической властью. В момент, когда в сферах управления производством происходят попытки конкретизировать и жестко ограничить права трудовых коллективов, достигается практически полувоенное подчинение в пользу центральной власти. Такая схема построения национальной экономики вовсе не означает обеднения населения. Как раз напротив, важную роль в укреплении центральной власти играют меры по продвижению социальных изменений, направленных на увеличение потребления населением. Чем больше будут соблюдаться пропорции между укреплением центральной власти и материальным обеспечением граждан, тем быстрее будет достигнута концентрация власти в руках небольшой группы чиновников^{ССІХХХѴІІ}.

Описанная выше модель управления могла подтолкнуть общество к развитию сильных и зрелых демократических институтов контроля над самой центральной властью. Возможно, что для установления такого контроля потребовалось бы не одно десятилетие, а сам контроль выглядел в форме сотрудничества общественных инициативных групп с властью. Политика советского государственного контроля, прозванная здесь опекунством, предполагала определенное корпоративное сотрудничество бюрократов с трудящимися. Цель такого единения в

активизации гражданской инициативы и в последовательном поиске оптимальных форм хозяйственной деятельности.

Булганин и Молотов активизацию инициативы на местах видели в жестких рамках командно-административной системы; Хрущев, напротив, решил регионам предоставить максимум свободы действий, сохранив за центром право контроля. Для регионов, чьи интересы в первую очередь представляли кандидаты и члены ЦК, вариант Хрущева был более предпочтителен. По варианту Хрущева у региональных управленцев создавалось впечатление, что и у них, и у центра появляются взаимные полномочия во внутренней политике. В этом Генеральный Секретарь ЦК КПСС Н.С. Хрущев повторил слова Молотова, сказанные в январе 1957 г. на совещании контролёров МГК.

Наглядным примером данного предположения служит июньский кризис 1957 г. Против Хрущева выступили семь из девяти членов Президиума ЦК. Хрущев, апеллируя к принципам демократического централизма, потребовал, чтобы конфликт разбирал весь состав Центрального Комитета. Оказавшись в роли судьи, благодаря инициативе Хрущева, состав ЦК поддержал Генерального секретаря ЦК КПСС и осудил антипартийную группу. В марте 1958 г. Хрущев отстранил от должности Председателя Совмина Булганина и стал совмещать обе должности.

Авантюрные заявления и плохо продуманные, с точки зрения инвестиций, сельскохозяйственные реформы Хрущева на первых порах прощались генсеку за многочисленные меры, улучшившие условия жизни населения. В этой связи политика “опекунства” уже в самом начале 1960 г., проецируемая региональными руководителями на собственные взаимоотношения с трудовыми коллективами, воспринималась общественным мнением положительно. Устраиваясь на работу и рассчитывая на долгосрочную перспективу, человек полагался на помощь руководства того или иного учреждения в получении жилья, приобретении льгот в разных сферах быта. Поскольку ожидаемые перспективы не входили в зарплату, то руководитель предприятия или колхоза был в праве требовать от рабочего сотрудничества не только по работе. В масштабе всей страны реализация проекта “опекунства” позволяла правительству рассчитывать на координацию любых действий всего общества и общественного мнения. Так как кроме КПСС в Советском Союзе не было других партий, то опасаться за появления других альтернативных и не подотчётных правительству групп не стоило.

Естественно, что при таком раскладе социальной политики государство всегда могло позволить принимать действия,

неблагоприятные для развития низовой демократии. Для определенной части населения это стало играть роль стимула в борьбе за гражданские права и свободы. В начале 1960-х гг. такие группы только формировались, и о них речь пойдёт далее.

КРАТКИЕ ИТОГИ Политика “опекунства” не могла существовать без мощных внутренних норм, таких, как награды, карьерные ступеньки роста, персональные награды - льготы. Всё это в конечном итоге вело к формированию региональных элит, которые, пользуясь привилегиями на власть, начинали нарушать установленный порядок социального общежития. Скрыть такие факты не представлялось возможным, и в общественном мнении россиян постепенно сформировалось негативное отношение ко всем либеральным действиям властей. Считалось за очевидное, что демократический переход Хрущева от авторитарного режима Сталина привёл к ослаблению государственной мощи СССР. Так возник миф о сильной России у сторонников жесткой руки. Академик АН СССР А.Г. Арбатов вспоминал, что отдельные члены Политбюро не раз на заседаниях Политбюро выдвигали такие предложения, как «сажать надо», зажимать и т.п. в отношении либеральных инициатив^{001хххѵ111}.

Схема практического осуществления политики “опекунства” прозаически, но в тоже время точно раскрыла А.С. Ващук. Уже было сказано, что она соединила в своём исследовании идею справедливого распределения социальных благ с механизмом формирования региональных элит. Если дальше углубиться в затрагиваемую ею тему, то выйдет, “опекунство” всегда имело изначальные надстройки, на которых базировались дальнейшие мероприятия местных партийных властей. В начале завязывались на личном уровне контакты между партноменклатурой Москвы и провинциально­региональной бюрократией. Среди счастливчиков, обладавших связями в столице, выделялся круг лиц, имевших отношение к выработке и реализации мероприятий по социальной поддержке данного региона. Виды поддержки могли быть самыми разнообразными: от решения правительства строить какой-то крупный промышленный объект до постановлений о повышении зарплат работникам отдельной промышленности или отдельного региона.

Здесь опять-таки давал о себе знать человеческий фактор, так как “опекунство” Кремля или какого-нибудь члена ЦК нужно было заслужить конкретными делами и дождаться, согласно иерархии, порядка своей очереди. Партийные чиновники в регионах, вынужденные приспосабливаться каждый раз под новые веяния из столицы и чаще под новых людей, переставали заботиться о социальных нуждах своего региона. Таким образом, политика “опекунства” превращалась в корпоративную систему вышибания льгот и привилегий^{ССІХХХІХ}.

Завершая рассуждения о январском 1957 г. совещании госконтролёров, необходимо упомянуть, что это было последней масштабной реорганизацией МГК. Бюрократический аппарат МГК действовал независимо от других государственных структур. В том же году Министерство государственного контроля преобразован в Комиссию советского контроля при Совете Министров СССР, а в 1962 г. КСК преобразовали в Комитет партийного контроля, который непосредственно выполнял указания высшего партийного руководства.

В отношении феномена “опекунства” можно сделать следующее заключение Советское правительство обратилось к “опекунству”, желая справиться с серьезными мини-кризисами. Эти мини-кризисы стали особенно ощутимы со второй половины 1940-х гг. и выражались в несовершенстве советского законодательства по отношению к производственным отношениям, например, в сельском хозяйстве. По мнению Н.С. Хрущева, чтобы справиться с кризисными явлениями, мало было распределить социальные проблемы между соответствующими министерствами и ведомствами. Подобное ранжирование кризисов, согласно иерархии партийной номенклатуры (по Сеньке и шапка), только увеличивало возможности для коррупции. Для продвижения своих преобразований Н.С. Хрущев предлагал омолодить местные политические и хозяйственные учреждения. Такие действия вполне могли улучшить управление, но ни в коем случае не переломить “опекунства” старших над младшими. По всей видимости, осознав это, Хрущев решил соединить омоложение кадров с восстановлением деловой активности в сельском хозяйстве и, скорее всего, с некоторыми изменениями в законодательстве. Эти изменения должны были усилить первичные низовые организации на местах, как органов власти наделенных правой инициативой: выдвигать и сочинять на местном уровне нормы права.