ОСНОВЫ И ОСОБЕННОСТИ РУССКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ

Белградские ученые последовательно выступали против попыток рассматривать русское государство как некую «периферию» евро­пейской цивилизации либо как продукт «евразийского синтеза».

Bce эти проблемы были в центре внимания таких историографов, как Сергей Соловьев и Ключевский, свою лепту внесла «государ­ственная школа» (Чичерин, Кавелин), историки права (Леонтович, Владимирский-Буданов). Этапом в развитии русской историографии стала полемика П.Н. Милюкова с Н.П. Павловым-Сильванским, в которой определились основные аргументы сторон и поляризова­лись сторонники[61]. Для нас особый интерес представляет активное и продуктивное участие в этой дискуссии Ф.В. Тарановского, про­должившего исследовательскую работу по этому кругу вопросов уже в эмиграции. Именно под воздействием замечаний Тарановского Павлов-Сильванский изменил направление своих исследований, при­давая большее значение анализу экономических отношений. Напом­ним, что в статье «Феодализм в России» Тарановский отмечал зави­симость Павлова-Сильванского от концепции Фюстеля де Куланжа, в результате чего из трех основных методов, которые следует приме­нять при изучении феодализма: политического, социально-политиче­ского и социально-экономического, — предпочтение отдано второму, в то время как «.. .только экономическое обоснование даст поднятому вопросу солидное и непоколебимое разрешение». Основное внима­ние, по мнению автора, должно быть уделено изучению «вотчинного хозяйства, которое прольет свет на важное для феодализма начало сословности...

Основной упрек, который Тарановский адресовал Павлову-Силь- ванскому, заключался в том, что, следуя методу «научной гипотезы», он не выдерживает «строго начал историзма».

Кстати, уже будучи в эмиграции, Тарановский дал развернутое понимание самого термина «историзм» в одноименной статье, кото­рая является серьезным вкладом в методологию исторической науки.

Ученый дает следующее определение: «Историзм — это сознание и признание спонтанного развития человеческого общества», он проти­востоит и грубому рационализму, и теории неминуемой смены обще­ственно-экономических формаций. История и как процесс, и как его исследование в историографии требует «сочетания традиций и нова­торства», учета национальной и исторической специфики каждого конкретного факта, ибо, как образно выразился Ф.В. Тарановский, «желающего судьба ведет, а нежелающего тащит». To есть факты все равно заставят себя признать, даже вопреки авторской гипотезе[63].

C наибольшей полнотой ретроспективный взгляд русских государ­ственников нашел отражение в работах Ф.В. Тарановского 20—30-х годов. Ученый, как известно, обладал уникальными знаниями как славянского права и государственных учреждений, так и западноев­ропейских институтов. B обобщающей и, можно сказать, хрестома­тийной статье «Государственная культура России» он пишет:

«...Русская государственность с ее монархическим образом прав­ления и по всему ходу своего развития, и по своим последним доре­волюционным достижениям вполне укладывается в рамки политиче­ской эволюции европейской культуры. Она последовательно прохо­дила следующие стадии развития: монархии первобытного народного государства (VoUcstaat), монархии вотчинной (monarchie seigneuriale), монархии сословной (der monarchische Standestaat), монархии бюро­кратической (der monarchische Beamtenstaat) и монархии конституци­онной. Bce эти стадии известны политической эволюции Европы и общие у нас с нею»[64].

Далее Тарановский останавливается подробнее на особенностях российского государственного строительства. «Будучи одним из про­явлений и видов европейской государственности, русская... имела свои особенности в соответствии с выпавшим на ее долю историче­ским заданием... Перед этой ветвью славянства история поставила альтернативу: или влачить жалкое существование под игом кочевых орд Востока либо под колонизационным гнетом Запада, или объеди­ниться в столь крупную и мощную политическую организацию, кото­рая могла бы отстоять себя на два фронта»[65].

Автор считает основными заслугами русского государства то обстоятельство, что ему удалось «защитить христианскую культуру от нашествия варваров» и обеспечить православной церкви тот мате­риальный оплот, который позволил принять на свои плечи наследие Византии и продолжить ее миссию.

Особое значение Тарановский, как славист, придает роли России в славянском мире. «Из разрозненных восточно-славянских племен, сгруппировавшихся в три основные ветви, — малорусскую, велико­русскую и белорусскую, русская государственность выковала вели­кий триединый русский народ... Самым своим существованием рус­ская государственность отстояла славянство как особый культурно­исторический тип». (Здесь в размышлениях ученого явно слышны отголоски теории Н.Я. Данилевского, безоговорочным сторонником которого он никогда не бьш, однако терминологию часто использо­вал.) Особое значение он придавал цивилизационному фактору рос­сийской государственности, «многочисленным племенам Европы и Азии давшей мир и твердый законный порядок».

Ученый пишет: «.. .как некогда говорили о PAX ROMANA, можно и должно говорить о PAX ROSSICA».

Углубленно занимался Тарановский изучением проблемы «вну­треннего государственного гражданского строительства». C наиболь­шей полнотой его взгляды по этим вопросам отражены в статье «Обе­спечение прав служилого землевладения в сословно-монархическом строе Московского государства»[66].

Тарановский вступает в аргументированную полемику с теми, кто считал Московское государство «бессословным» (Владимир­ский-Буданов): «оно по форме властвования являлось государством сословно-монархическим.

Ha Западе сословный строй исходит из спецификации публич­ных прав, в Москве — из спецификации государственно-правовых обязанностей, вследствие чего сословные преимущества в Москов­ском государстве носили рефлексивный характер и не доходили до состояния субъективных публичных прав.

Как видим, основное отличие состоит в самостоятельности запад­ного суда. Московское государство не знало понятия судебной маги­стратуры и строило и администрацию, и суд по общему приказному типу. И хотя «московский приказной в своей обыденной деятельно­сти творил правосудие не хуже магистратуры, но указанное выше различие систем все же оставалось».

Следует отметить, что сравнительные исследования Тарановского и основные выводы, к которым он пришел, не утратили своей акту­альности и в наши дни. Более того, сравнительное изучение русского и западноевропейского права за последние десятилетия не получило сколько-нибудь серьезных импульсов.

Уникальность исследовательского опыта Тарановского заклю­чалась именно в глубоком изучении правовых первоисточников. Известно, что в Академии наук по инициативе Дьякова и JIanno- Данилевского проводилась работа по критическому и комментиро­ванному изданию памятников русского права. Кизеветтер должен был в рамках этого проекта издать «Жалованную грамоту городам» Екатерины II, П.Б. Струве — «Устав о цехах» Павла I, а Тарановский был издателем и комментатором «Соборного Уложения 1649 года». Работа была проделана большая, однако финальный этап завершен не был. Уже в эмиграции Федор Васильевич, основываясь на нако­пленном материале, опубликовал исследование «Элементы основных законов в Уложении Царя Алексея Михайловича. K истории полити­ческого строя удельной Руси»[68].

Оригинален сам подход ученого к известному памятнику.

Эти наблюдения позволяют Тарановскому утверждать, что это памятник «не только обыкновенного, но и основного или политиче­ского законодательства Московского государства»[69].

Линию исследований, начатую Тарановским, продолжил с успе­хом M.B. Шахматов на страницах «Записок» Русского научного института в Белграде и в «Записках» Исторического общества в Праге: «Государственные и национальные идеи “чиновных книг” венчания на царство московских государей» и «Исполнительная власть в Московской Руси»[70].

K периоду средневековой Руси в своих многочисленных статьях обращался Л.М. Сухотин, особое внимание уделяя эпохе Ивана Гроз­ного. B статье «Несколько наблюдений о составе Боярской Думы в XVI веке» он вступает в спор с Ключевским и M.A. Дьяконовым о принципе формирования государем этого совещательного органа.

B. 0. Ключевский и M.A. Дьяконов считали, что «возведение в чин боярина было делом пожалования шіи милости со стороны государя. Ho в этом акте милости усмотрение его было ограничено сложивши­мися среди служилых фамилий понятиями о родовой чести»[71]. Сухо­тин в результате многолетних разысканий корректирует это утверж­дение. Он приходит к выводу, что «членов знатнейших фамилий госу­дари назначали в думу в силу принадлежности к высшему кругу, всех остальных назначали по отношению родства и свойства, в награду за службу или в силу благоволения к ним. При назначениях в думу государь не всегда принимал во внимание местническое старшинство среди родичей»[72].

B работе Русского научного института в Белграде истории ста­новления и развития русской государственности придавалось важное значение, читались специальные курсы, проводились семинарские занятия, публичные чтения. Так, П.Б. Струве неоднократно выступал по теме «Проблема русского феодализма» (22.III.1929 и т.д.), читал курс «Экономическая история России в связи с образованием госу­дарства и общим культурным развитием страны» (в 1928—1929 гг. и в 1931—1932 гг.). C наибольшей полнотой взгляды Струве выра­зились в его неоконченной и лишь частично изданной монографии «Социальная и экономическая история России с древнейших времен до нашего, в связи с развитием русской культуры и ростом государ­ственности» (Париж, 1952).

Как известно, П.Б. Струве считал неверным применять термин «феодализм» к русской истории. B своих размышлениях он корен­ным образом расходился с концепцией Ф.В. Тарановского и близ­ких к нему A.B. Соловьева и E.B. Спекторского. Струве настаивает на том, что на Руси «отсутствовала связь между вещным правом на землю и обязанностью службы. Отсутствовало в отношении между государем и слугой то обязательство взаимной верности, которое составляло душу и определяло дух феодального права... C точки зре­ния государственной, Русь раннего средневековья от 862 до 1240 г., нельзя вообще охарактеризовать ни в каких точных правовых терми­нах, соответствующих не то что современному правосознанию, но и вообще юридической логике... Ha Руси существовало много земель- государств, но Русская земля не была государством»[73]. Подобные парадоксальные утверждения вызывали, по свидетельству современ­ников, бурные споры в белградских аудиториях.

Проблемы государственного развития в сравнительно-истори­ческом плане ставил и A.B. Соловьев в лекциях «К развитию идеи государства в славянских монархиях XIV века» и A.A. Кизеветтер в курсе «Московская Русь: государственное и общественное ее устрой­ство» (курс лекций читался в Белградском Научном институте в 1929 году, май—июнь).

Кизеветтер продолжал линию Соловьева и Ключевского, тракгуя «феодализм» — политический феодализм — как раздробление верхов­ной власти, атакже связанные с этим вассальную иерархию и господство крупного землевладения. Основное содержание эпохи I—XVI веков он видел в переработке удельного строя в строй Московский[74].

Отмечая достижения русской государственности, неутомимый ее исследователь Ф.В. Тарановский делал особый акцент на специфике ее геополитического положения и «исторических задач». Он писал: «Велики достижения русской государственности в области управле­ния... Помощью своего административного аппарата русское госу­дарство распространяло культуру по глухим углам и захолустьям своей необъятной территории... был создан грандиозный админи­стративный аппарат имперского масштаба не только для полиции безопасности, но и для полиции благосостояния, он обслуживал гро­маднейшие пространства и многочисленное население — что само по себе должно быть признано великим достижением цивилизации».

Наиболее слабым местом Тарановский признавал судебную систему: «Труднее давалось решение проблемы правосудия, но и оно было достигнуто в Судебных Уставах императора Александра II, дав­ших суд правый, скорый и милостивый».

Федор Васильевич, как и большинство его белградских коллег, за исключением, пожалуй, только E.B. Анненкова, бьиі приверженцем монархических убеждений и дал историческое обоснование естествен­ности именно этой формы госуцарственного строя для России: «Только власть, сосредоточенная в одних руках и построенная на строгом начале авторитетной иерархической организации сверху, была способна сдер­живать народную стихию от разброда по безбрежной территории, интен­сифицировать ее труд и направлять ее к единой и трудно достижимой цели постепенного образования крупной и мощной державы».

Размышляя масштабно, оценивая путь России на протяжении всей ее истории, Тарановский отмечает две главные отличительные особенности ее развития: 1. Сначала тяглый, а затем жертвенный характер русской государственности и 2. Преобладание в ней начала общего над индивидуальным, приведшее к тому, что русская государ­ственность в правовом отношении строилась по системе объектив­ной законности, а не системе субъективных прав.

«Все сословия, все чины, весь народ обречены были силою исто­рических условий на крайне напряженное, пожизненное, беспредель­ное служение государству. B течение долгого времени такое служе­ние было формально юридическою обязанностью, “неподвижный крепостной устав” определял собою не только Московское государ­ство, но и Российскую Империю вплоть до формально юридического раскрепощения». Ученый считает, что ослабление государственного организма, приведшее в XX веке к его слому, было прежде всего обусловлено неравномерностью в эмансипации сословий русского общества, тем фактом, что от вольности дворянства до вольности крестьян должен был пройти целый век. «Неравномерность обще­ственного развития, которая вырыла пропасть между высшими клас­сами и крестьянством», являлась главной слабостью государствен­ного развития России. Крестьянство слишком долго не было введено в круг действительного пользования культурно-правовыми благами государственной гражданственности и не было приобщено к созна­нию интересов государства. Тарановский высоко оценивает реформы 1860-х гг., но считает их несколько запоздалыми.

Будучи убежденным оппонентом либерального подхода к госу­дарству в принципе, Тарановский отмечает, что это отождествление государственных задач с общественными и даже частными является краеугольным камнем национального самосознания. «Русская госу­дарственность никогда не строилась, исходя из принципа индиви­дуалистического, она никогда не была производным соединением сословий, классов, лиц, но всегда являлась самодовлеющим организ­мом, части которого не определяли его, но им определялись. Поэтому правовую основу русской государственности всегда составляла не система субъективных прав, сочетание которых создавало бы воз­можность государственного целого, а система объективной законно­сти, направленная на обеспечение государственного целого и только через него на правовое обеспечение частей».

Естественно, что функционирование такой системы предпола­гает мировоззренческое единство, единство «целеполагания». Пока такое единство в русском обществе было, государственная система работала эффективно. Ho, как отмечает Тарановский, «пришла рус­ская государственность в состояние расслабленности потому, что нарушились и расшатались ее движущие принципы: жертвенность и объективная законность. Жертвенности изменили и властвующие и подвластные, властвующие — тем, что загубили в себе волю и силу к активному подвигу власти и утратили сознание и самый инстинкт ее великого исторического служения, а подвластные — тем, что прин­ципиально отвергли жертву и поддались соблазну безответственного властолюбия и слепой похоти власти».

Гибель русского государства была облегчена и тем, что обе сто­роны отступили от «принципа объективной законности» и вместо него была выдвинута «погоня за правовым закреплением бредущих врозь национальных, классовых, партийных и кружковых интересов»[75].

Размышления Ф.В. Тарановского о путях развития русского госу­дарства, его исследования сравнительно-исторического характера высоко ценились современниками и имели множество сторонников и продолжателей. Ero работы публиковались при жизни по-немецки, по-французски, по-польски, в Югославии им была создана своя иссле­довательская школа. Идеи Тарановского развивал в своих работах его белградский коллега E.B. Спекторский, подчеркивавший, что Tapa- новскому бьш чужд односторонний «этнический патриотизм». Он был адептом имперского служения, он осуждал и «славянофилов за то, что они, хотя и дружелюбно, но все же отделяли народ от власти, и анархизм Толстого и т.н. революционную общественность». Идеалом ученого был переход от «неподвижного крепостного устава» к лич­ной и общественной эмансипации с привлечением всего населения Империи к свободному соработанию государству путем местного и центрального представительства[76].

Работы Тарановского, высоко оцененные современниками за рубежом, остались невостребованными на родине. Только сейчас обратившись к его наследию, специалисты-государствоведы отме­чают не только его подлинную научность, но и чрезвычайную акту­альность[77].