§ 3. Институты уголовного права

Одним из главных индикаторов провосубъектности любого государст­ва является эффективность системы обеспечения общественного порядка и безопасности государства, от которой напрямую зависят мощность на меж­

дународном уровне и стабильности внутри страны.

На сегодняшний день данная проблема остро стоит в России в целом и на Северном Кавказе в частности, где в последние десятилетия трудности их решения вылились в тенденции, угрожающие основам российской государ­ственности в регионе. В прямой зависимости от эффективного решения дан­ной проблемы находится авторитет российских властей и основы граждан­ского мира на Кавказе. Сложность ее решения заключается в том, что данный регион представляет собой южную национальную окраину России, населен­ную народами во многом сохранившими свои этнокультурные традиции, сильно отличающиеся от русской таковой. Этноправовая традиция народов Северного Кавказа не может быть игнорирована центральной властью, и ее необходимо изучать и учитывать.

На протяжении столетий у народов Северного Кавказа все стороны общественной жизни регулировались не институтами государственной вла­сти, а народными традициями (адатами), имевшими силу закона и компенси­ровавшими отсутствие государственных правоохранительных органов. В этой системе не нужны были десятки томов законов и сотни полицейских.

Для решения вопросов обеспечения внутреннего порядка и внешней безопасности в кавказском обществе вместо государственных механизмов ис­пользовались другие социальные институты: право применения оружия (кров­ная месть), кровнородственные узы и присяжные (мировые, третейские) суды. Высокую эффективность указанного механизма в деле обеспечения обществен­ного порядка у адыгов отмечал польский кондотьер Т. Лапинский: «Никогда не случается, чтобы воры ворвались даже в наименее охраняемый двор или чтобы одинокий путник на дороге был ограблен или даже убит. Причина этому - осо­бенная, но крепкая организация общественного союза в этом народе, где все от­ветственны один за другого, каждое племя, каждая фамилия - за принадлежа­щих к ним и живущих рядом... Соседи живут между собой в согласии, которое могло бы служить примером для сельских жителей в Европе»^[152].

Начиная с ХІХ века, разработка этой тематики занимает важное место в науке, в которой выработались позиции в его теоретическом осмыслении. С точки зрения нравственности, к примеру, обычай кровной мести, по мнению таких обществоведов, как Х.М. Хашаев и А.М. Мамутов, не может найти оп­равдания и относится к пережиткам патриархально-родового строя.

Однако наиболее интересны труды, где изучаются генезис и становле­ние государственно-правовой политики, а также раскрывается роль обычая в регулировании общественных отношений в период традиционного бытия эт­носа. Среди них следует выделить работу А.М. Зюкова, где дан обстоятель­ный анализ кровной мести чеченцев как внеправового обычая этноса, а также анализ генезиса, развития и трансформации и, что важно подчеркнуть, опре­деляется антиобщественный характер применения этого обычая в современ­ных условиях^[153].

Большой вклад в разработку проблем правового регулирования северо­кавказских народов и кровной мести внес указанный нами неоднократно из­вестный этнолог А.М.

У северокавказских народов не существовало разделения преступлений на уголовные и гражданские. Само понятие «преступления» расходилось с понятием, принятым по общим законам России. Преступления у горцев это - измена Отечеству, отцеубийство, кровосмешение, нарушение супружеской верности женщинами, предательство и трусость, отказ от гостеприимства, воровство и нарушение личной неприкосновенности князей. Все прочее не подходило под понятие преступления и разрешалось по праву сильного и на праве применения оружия^[155].

У адыгских народов к числу преступлений относились следующие дея­ния: восстание раба против своего господина, неповиновение и бегство, на­рушение правил гостеприимства, нарушение супружеской верности женщи­нами, воровство у своей семьи и ближайших соседей, поступки трусости, убийство вообще и отцеубийство в особенности, измена народу.

У кабардинцев этот список дополнялся такими действиями, как причи­нение телесных повреждений, изнасилование женщин, ранение лошади князя (даже по неосторожности), несоблюдение «благопристойности» по отноше­нию к князю, оскорбление, клевета, похищение свободной девушки для вступления в брак и др. Интересно отметить, что Н.Ф. Грабовский относил к числу преступлений у кабардинцев и кражу имущества, совершенную в мир­

ное время, как у своих односельчан, так и у соседних народов; в период меж­доусобной войны кража не считалась преступлением^[156].

Любые правонарушения в области уголовного права, которые регули­руются обычно-правовыми нормами, делились на два вида: преступления против личности и преступления имущественные. К преступлениям против личности относились: убийство - простое и квалифицированное, кровосме­шение, нарушение женщинами супружеской верности, изнасилование, ос­корбление словом или действием.

В области преступлений против личности на первом месте находились деяния, которые были направлены против личности князя или другого владе­теля. В источники показывается особая тяжесть наказания за такие преступ­ления. Штраф как вид уголовного наказания налагался в зависимости от ста­туса человека, который нанес или которому был нанесен ущерб, и тяжести причиненного вреда^[157]. В адатах разных народов Кавказа размеры и виды уго­ловных штрафов были различны.

У черкесов и адыгов за убийство князя была определена плата в 100 го­лов. «Головой» назывались все одушевленные и неодушевленные предметы: одушевленные именовались «мокрыми головами», а неодушевленные - «су­хими головами». У кабардинцев за убийство узденей (дворян) 2-3 степени с виновного взыскивалось 15 душ родственникам убитого, за убийство княже­ского узденя - 3 семьи, из которых каждая должна была состоять не менее чем из шести душ. Из этих семей одна переходила князю, а две другие - ближайшим родственникам убитого. У осетин за убийство старшины винов­ный должен был заплатить 15 предметов: 5 людьми, 5 лошадьми и скотом, 5 оружием и все вместе взятое стоили 15 душ крестьян.

Штрафы взыскивались также в зависимости от характера преступления. За нанесение ран, насилие над женщиной, различные обиды и оскорбления вво­дились особые штрафы: у черкесов за ранение, удар плетью, нанесенные князю,

- 50 голов, узденям - от 2 до 15 голов. За изнасилование крепостной женщины виновный платил ее владельцу шесть штук рогатого скота, а крепостной де­вушки - три быка, а ее родителям или родственникам - два быка.

У кабардинцев штраф взимался в виде холопок, военного снаряжения. За изнасилование уплачивался штраф в размере 100 рублей серебром. У че­ченцев за отсечение руки и выколотый глаз виновный платил 40 коров. У черкесов за кражу виновный платил штраф в 7-9-кратном размере стоимости похищенного имущества, у кабардинцев - в 10-20-кратном размере, у осетин

- в 6-9-кратном размере, у чеченцев - в 2-кратном размере^[158].

Дифференциация наказания зависела от разных факторов, и в первую очередь от того, в каких отношениях с российской властью находился народ, представитель которого совершил преступление. «Хотя мы и в праве требовать от покорных обществ, присягнувших правительству, более, чем от мирных, а от мирных более, чем от враждебных, но в строгости наказаний должно во многих случаях поступать наоборот», ^[159] - говорится в одном из документов.

Надо сказать, что для горцев Кавказа имущественные платежи являлись основным видом наказания. Горцам были не известны такие наказания, как за­ключение в тюрьму, телесные наказания и пр. Из-за того, что у северокавказ­ских горцев до сер. XIX столетия не было четко выраженной денежной систе­мы, композиционные выплаты производились, главным образом, натурой. Цена крови в конце XVIII-начале XIX века измерялась изделиями из железа, рабами и землей. Земля, по причине малоземелья, ценилась более всего. Приведем пример: в соответствии с архивными данными, Чотчаевы взяли в качестве пла­ты за кровь родовую землю Болуровых, находящуюся на берегу реки Хузрук.

Доттаевы взяли как плату за кровь землю Кечерука. В дальнейшем уплата так­же осуществлялась натурой, но в пересчете на денежную систему.

Отношения, существовавшие на Кавказе в сер. XIX века, ярко характе­ризует документ, хранящийся в Краснодарском архиве. В этом документе сказано: “...по адату об убийстве Киргоко Кипкеевым своего крестьянина Тохтара определено, чтобы Киргоко Кипкеев уплатил брату убитого им кре­стьянина Тохтару 300 рублей, которые должны быть уплачены всяким иму­ществом, кроме оружия, в два срока, первые 200 рублей (из них 150 - зем­лею, а 50 рублей - скотом или деньгами), остальные сто рублей - скотом или деньгами. Затем по окончании уплаты первых 200 рублей Киргоко Кипкеев должен быть направлен в Ставрополь для содержания в тюремном замке в продолжение шести месяцев”. Этот документ вызывает интерес не только тем, что владелец платил цену за кровь зависимого от него крестьянина, не­смотря на то, что мог и отказаться от примирения с родственниками убитого, но и тем, что убийца был приговорен к заключению в тюрьму, что было свойственно российскому законодательству, правда, на небольшой срок.

За убийство раба цену крови получал господин раба. Причем, эта цена, как правило, была равна его покупной стоимости.

Все указанные положения были свойственны и другим народам Севе­ро-Кавказского региона. Например, у чеченцев, которым, в сущности, были неизвестны сословные отношения, если убитый принадлежал к крупного

сильному тейпу - родовому союзу, за него уплачивали 63 коровы; а если он принадлежал к маленькому тейпу, платили в 3 раза меньше - 21 корову. В Дагестане, к примеру, человек, убивший раба, не подлежал мести, а уплачи­вал цену крови владельцу раба. Подобные положения характерны для осе­тин, ногайцев, абазин.

Для того чтобы заменить кровную месть композиционными выплатами было необходимо согласие всех родственников-мужчин и матери убитого, потому что обычно они делали все возможное, чтобы отомстить за кровь убитого, так как, как считали горцы, это было единственным средством, спо­собным успокоить душу покойного. Если убийство было совершено без зло­го умысла, примирения можно было достигнуть гораздо легче, с помощью разного рода подарков. Если же родственники отказывались принимать вы­куп, то кровная месть возобновлялась^[160].

Подчеркнем, что кровная месть была известна на ранних стадиях об­щественного развития практически у всех народов. Этот обычай возник за десятки тысяч лет до появления первых государств, и был распространен на всем земном шаре в условиях доклассового общества^[161].

Пройдя сквозь тысячелетия, кровная месть сохраняется и в наши дни. Она, будучи частью обычного права и действуя параллельно публичному праву, сохраняется в Греции, Албании, Сербии, Италии, на Корсике, Японии, Йемене. Не смогла перебороть это явление и коммунистическая идеология времен Советского Союза: в некоторых республиках СССР данный обычай оставался мощным социальным регулятором. Несмотря на противодействие публичного права, осуждение культурой, этот древний обычай общинно­родового строя бытует на территории современной Туркмении, Таджикиста­на, Киргизии, Казахстана, Грузии, Абхазии, Азербайджана.

Как отмечают исследователи^[162], кровная месть еще сохранилась на тер­ритории современной России, преимущественно среди народов Северного Кавказа: Дагестана, Ингушетии, Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии, Северной Осетии, Чечни.

Для начала остановимся на различных теориях кровной мести - теории эквивалента (А.И. Дирр в западноевропейской литературе и Е.В. Пашуканис в русской)^[163], теории устрашения, родового террора, теории инстинкта мести, защищаемой Штейнметцом и др^[164]. Представители первой из этих точек зре­ния подчеркивают, что при кровной мести принимали во внимание не злую волю обидчика, и не степень его общественной опасности, а тот имущест­венный вред, который он нанес своим действием. Еще Н.Ф. Грабовский^[165] ука­зывал, что все обычаи ингушей направлены на получение потерпевшим ма­териального вознаграждения. А.И. Дирр отмечал, что горцы при совершении кровной мести стремились получить эквивалент потерь, нанесенных враж­дебным родом, или причинить ему равнозначный ущерб. В доказательство этого автор привел много примеров причин возникновения кровной мести. Так, если из-под ноги коровы, принадлежащей одному роду упал камень и разбил голову члену другого рода, шедшего под горой, на которой паслась корова, или кто-либо разбился, упав с лошади, испугавшейся собаки, при­надлежащей члену другого рода. Е.Б. Пашуканис утверждал, что подобные примеры ясно показывают, что дело было не столько в возмездии за злое де­ло, сколько в получении эквивалента и отсюда он делал вывод, что будто уголовное право возникло при меновом хозяйстве, когда выработалось поня­тие эквивалента. Древнебиблейское правило - око за око, зуб за зуб, хорошо

выражает этот принцип эквивалента. Исходя из набора собранного материала эта точка зрения кажется убедительной.

В науке довольно убедительно обосновано суждение об обычае кров­ной мести как об инстинкте мщения. К примеру, И. Малиновский, известный антрополог, убежден в том, что в обычае изначально заложено инстинктив­ное проявление чувства мести: «месть - проявление животного инстинкта, свойственного и людям и животным. По мере раздраженного чувства дикарь инстинктивно бросается на обидчика и, мстя за обиду, бьет или умерщвляет его. По мере повторений отдельных случаев мести постепенно складывается убеждение, что мстить можно и должно. Факт мести превращается в право и обязанность мести».

На взгляд некоторых современников (Нанаева Б.Б., Умаров У.М.), кров­ная месть - явление, прежде всего, социальное. Его основу составляет основной принцип жизнедеятельности традиционных обществ - принцип коллективной ответственности семьи и рода за поведение и поступки каждого из его членов. Этот обычай выступал одной из суровых, но необходимых форм социализации личности, этнокультурной и социальной идентификации индивида^[166].

Обычай кровной мести, по мере развития общества, изменял свою приро­ду. Вначале возникнув как норма, соответствующая принципу «око за око, зуб за зуб», он со временем стал перерастать в систему композиций. Традиция или принцип талиона - неотвратимость наказания за обиду, оскорбление, убийство, унижение, а также весь комплекс нравственных предписаний, в которых про­слеживается глубокое уважение личности. Горец был поставлен в такие обще­ственные и нравственные условия, когда не мог никого оскорбить и его никто не имел права оскорбить или унизить - наказание было неотвратимым.

Если человек отступался от этого обычая, на него смотрели с презрени­ем и нередко изгоняли из общины. Кровная месть считалась моральным дол­гом, невыполнение которого влекло позор, человек, не отомстивший за сво­

его сородича, лишался права наследования имущества убитого и признавался недостойным предков. Как отмечал К. Кох, тот, кто не смыл кровь своего близкого родственника кровью, подвергался презрению и исключению из клана^[167]. Зачастую так гибли целые семьи, а вражда длилась десятилетия.

Когда одной стороной был нанесен ущерб другой, происходило нару­шение справедливости. Справедливость должна быть восстановлена. Самый первый способ ее восстановления - возмездие, т.е. нанесение потерпевшей стороной точно такого же ущерба стороне обидчика или обидчиков. Понятие справедливости было важнейшим в обычном праве. Оттуда оно перешло в законное право, где сохранило свое значение. Как известно, латинское слово «юстиция» (justitia) означает «справедливость». Возникнув в сфере обычного права, понятие справедливости затем вошло и в число категорий морали^[168].

Мстить обязаны были, помимо потерпевшего и его близких родствен­ников, все остальные члены рода. При убийстве отца, например, обязан был мстить и его сын, даже если на момент преступления он находился в утробе матери^[169]. «Сие исполняют наследники убитого и родственники даже до третьего колена...». Представитель рода ставится перед выбором: или опозо­рить свой род, или отомстить.

Отношения мести возникали не только между родственными группами, к которым принадлежали стороны исходного конфликта, но и территориальными - «мстил род - роду, аул - аулу»^[170]. Л.Я. Люлье указывает: «Черкес... обязан за­ступаться и принимать участие в делах не только ближайших родственников своих, но даже целого племени (clan), к которому он принадлежит»^[171].

При совершении кровомщения «не было ничего, рыцарского, откро­венного. Кровоместник обычно убивал из засады, сжигал хлеб и сено враж­дебного ему рода, или задруги, поджигали ночью сакли, крали детей. Все это делалось скрытно, воровски, избегая опасности»^[172].

Обычно убийства совершались во время драк, и если в случае ссор ме­жду двумя тухумами или селениями с обеих сторон было равное число уби­тых, то кровомщение можно было предотвратить. Однако такие случаи были редкими.

Кровная месть возникала и в связи с убийством гостя. В соответствии с нормами адата такое убийство было приравнено к убийству близкого родст­венника. Как сообщал Хан-Гирей^[173], западные адыги в XIX в. стали заменять месть за убийство гостя ценой крови, которая приравнивалась к цене крови члена их рода.

В том случае если примирение не могло состояться, кровомщение дли­лось годами. И.Л. Бабич^[174] пишет, что при серьезных ссорах месть могла на­чаться и на другой день, и спустя 10-20 лет, а если месть происходила за на­несение физического ущерба - ранения или убийства, она могла начаться и через год или два, и через 15 лет. Когда один родич убивал другого, виновно­го, то по решению старейшин его изгоняли из общины или продавали. По­добное положение было закреплено не только у адыгов и карачаевцев, но и у других народов региона. Б. Исаев рассказывал, что несколько поколений на­зад, приблизительно в конце XVIII в., его прадед убил сородича, который жил с ним в одном горном селении, после чего решением совета старейшин его с семьей изгнали из общины, и он переехал на равнинную часть Чечни.

Такое мягкое наказание к нему применили только потому, что это было убийство родственника^[175].

В 1927 г. ЦИКом Чечни была создана специальная примирительная комиссия, ездившая по чеченским селениям и беседовавшая с людьми, кото­рые были кровниками. Она добивалась того, чтобы кровники по-братски по­жимали друг другу руки при всем народе в знак забвения прошлой вражды. По адату виновная сторона устраивала примирительное угощение и пригла­шала семью потерпевшего. За один год комиссией было рассмотрено 80 по­добных дел кровников из сел. Шалинского и Урус-Мартановского округов. После этого таких конфликтов в этих селениях не было^[176].

Надо сказать, что в перестроечное время обычай кровной мести становит­ся уже актом расправы, самосуда, т. е. приобретает противоправный, антиобще­ственный характер. Если в период классической традиции за исполнение кров­ной мести несли ответственность и род убийцы, и род потерпевшего, была оп­ределена мера наказания, то теперь кровную месть стали применять для сведе­ния личных счетов, за что члены рода не несли никакой ответственности. Об­щественная опасность этого обычая состояла в том, что из способа регулирова­ния конфликтной ситуации он превратился во внутриполитические конфликт­ные процессы. Если обычай, зарожденный родовым строем, выступал инстру­ментом социального равновесия, то теперь он приводил к его нарушению. На этот момент обратил внимание и Ахмад-Хаджи Кадыров, первый президент Чеченской Республики, делавший акцент на примирение внутри чеченского общества как на решающий шаг к общественному согласию^[177].

В современный период федеральная государственная власть в России проявляет интерес к данному обычаю. Уголовное законодательство преду­

сматривает повышенную ответственность за убийство по мотиву кровной мести.

Из всех видов убийств с отягчающими обстоятельствами, ответствен­ность за совершение которых предусмотрена в ч. 2 ст. 105 УК РФ, привлека­ет внимание норма об убийстве, совершенном по мотиву кровной мести (п. «е.1» ч. 2 ст. 105 УК РФ). В уголовно-правовой литературе к раскрытию со­держания мотива убийства на почве кровной мести, предусмотренного п. «е.1» ч. 2 ст. 105 УК РФ, прибегают крайне редко, несмотря на возросшую актуальность проблемы борьбы с данными преступлениями. Следует отме­тить, что в следственной и судебной практике по делам об убийствах из-за недостаточного понимания роли мотивов и целей и их уголовно-правового значения отмечается высокий процент ошибок, возникающих при установле­нии и юридической оценке мотивационной сферы преступного поведения^[178].

Таким образом, в процессе превращения кровной мести в право обви­нителя перед судом, как органом государственной власти, можно проследить следующие ступени: 1) кровная месть всех членов рода убитого направлена против всех сородичей убийцы, 2) кровная месть ограничена ближайшими родственниками убитого, 3) замена кровной мести выкупом и символическим мщением (к груди убийцы приставляется меч), 4) кровная месть трансформи­руется в обязанность быть обвинителем в суде.

Из вышеизложенного можно сделать такие выводы: у северокавказских народов считались преступлением наказуемые действия, направленные про­тив личности или имущества. Четко сформулированного понятия этой дефи­ниции и четко сформулированных составов не существовало. Что касается субъективной стороны преступления, то стали различаться деяния, совер­шенные намеренно или по неосторожности. Субъектами преступлений явля­лись все горцы, кроме рабов, за которых отвечал владелец рабов. возникло

понятие соучастия, однако при этом уголовная ответственность была распре­делена на всех в равной мере, без учета вклада каждого.

Целью наказание была композиция, устрашение и восстановление со­циальной справедливости. Основным видом наказания являлись штрафы, или композиционные выплаты, которые налагались также и за убийство, посте­пенно вытесняя на протяжении XIX столетия закон талиона. Начиная со 2-й пол. XIX века в правовую систему горцев начало постепенно внедряться рос­сийское право. Размер штрафов зависел от сословной принадлежности по­страдавших, а порой и от социального статуса преступника, т.е. от право­субъектности истца и ответчика.