§ 18. ГОРЬКИЙ B ТРУБЕЦКОМ БАСТИОНЕ

B предшествующих томах «Истории царской тюрьмы» мне не раз приходилось пользоваться воспоминаниями бывших заклю­ченных о их пребывании в тюрьмах. K сожалению, я не могу сделать этого в отношении Алексея Максимовича Горького.

Такое отношение писателя к неоднократным случаям заклю­чения его в тюрьму вызывает на первый взгляд удивление. Каза­лось бы, что тюрьма давала ему такой материал, который пред­ставил бы для читателя огромный интерес. Ho у Горького на этот счет была своя точка зрения. Он отрицательно относился к воспоминаниям тех авторов, побывавших в тюрьме, которые спешили поведать читателю о перенесенных ими лишениях в ме­стах заключения. B одном из своих очерков он писал: «Каждый русский, посидев «за политику» месяц в тюрьме или год в ссылке, считает священной обязанностью своей подарить России книгу воспоминаний о том, как он страдал» L

Здесь Горький был не совсем прав. Слишком много русских попадало «за политику» в царские тюрьмы. Если бы каждый из них действительно печатал свои мемуары о своем заточении, то получилась бы необъятная литература. Между тем она крайне ограниченна и приходится жалеть об этом. B тех же случаях, когда немногие авторы тюремных мемуаров и писали о перене­сенных ими страданиях, за всеми этими жестокостями тюремного режима всегда вырисовывалась картина бесправия и гнета политического режима всей царской России.

Надо признать, что в тюремных воспоминаниях личные лише­ния обычно стушевываются перед постоянным подчеркиванием социальной неправды, борьба с которой заселяла тюрьмы поли­тическими узниками. B этом большое политическое значение книг и статей с воспоминаниями о тюрьме и ссылке.

Следует также добавить, что не всегда краткость срока пре­бывания политического узника в тюрьме делала такое заточение мало интересным с политической точки зрения. Эго мое замеча­ние целиком относится к заключению Максима Горького в тюрьму Трубецкого бастиона Петропавловской крепости. Из проведен­ного им здесь месячного срока он две недели был совершенно лишен возможности литературного творчества. Ему не давали за это время и бумаги.

«Стаж» пребывания Алексея Максимовича в Трубецком бастионе начался позднее, чем предполагало охранное отделение. Департамент полиции рассчитывал заточить Горького в каземат Петропавловской крепости 11 января, или, правильнее, в ночь с 10 на 11 января, так как жандармерия не любила дневного света для таких своих операций, как обыски и перевозка аресто­ванных в тюрьмы. Для коменданта крепости сще 10 января были предусмотрительно заготовлены уведомления о предстоявших направлениях к нему в одиночные камеры восьми человек. B числе них было и уведомление (за № 205) с предложением при­нять арестованного Алексея Пешкова. Ha этот раз департамент полиции ошибся. B ночь на 11 января удалось схватить все намеченные жертвы, кроме Горького.

Мы уже знаем, что департаменту полиции удалось арестовать Горького только 11 января в Риге и заполучить его к себе лишь 12 января, когда он и был доставлен коменданту Петропавлов­ской крепости, с бумагой, заготовленной и помеченной 10 января 1905 г. Это препроводительное отношение не переделывали, хотя в нем неправильно было помечено днем ареста не 11, а 10 января. Только на этой бумаге была сделана пометка о получении ее комендантом крепости 12 января.

'Так началось заключение Алексея Максимовича Горького в крепости. Одновременно об этом было «всеподданнейше доне­сено государю императору». Итак, «его величество» узнало эту приятную для него новость в первые же часы после того, как захлопнулись двери тюрьмы за ее новым узником. Тогда же такая бумага была отправлена и в департамент полиции.

Несмотря на то, что тюрьма Трубецкого бастиона была местом предварительного заключения, поступавшие сюда аресто­ванные немедленно переодевались в арестантское платье.

Известно, что переодевание в арестантское платье доставляло большинству заключенных большие мучения. Отобрание при­вычного белья и платья с заменой его другим, часто более грубым и не по росту и не по комплекции, несло с собою нередко физи­ческие неприятности, но тяжелее были психические переживания, связанные с насильственным вторжением в личную свободу чело­века, которого наряжали в какую-то форму, постоянно напоми­навшую ему, что даже и в этом отношении он уже сам себе не хозяин.

B деле Горького имеются прямые указания на то, что он небез­различно отнесся к переодеванию его в арестантское платье. Ero жена E. П. Пешкова 24 января обратилась в департамент поли­ции с заявлением, в котором указывала, что мужу «не позволяют носить обычное платье, заставили одеть арестантское белье И арестантский халат». Она указывала: «При состоянии его здо­ровья ношение арестантского костюма в комнате с холодным полом может вызвать новый приступ болезни». Указывая, что Алексей Максимович находится на положении подследственного, она считала «применение к нему мер, имеющих характер наказа­ния, совершенно незаконным». Ha основании всего изложенного она объявляла, что «признает себя в праве требовать, чтобы ему разрешили носить собственное белье, обувь и платье».

Несмотря на всю основательность этого требования Пешко­вой, несмотря на угрозу здоровью Алексея Максимовича, комен­дант отказал в разрешении Горькому носить собственное белье, платье и обувь, сославшись на запрещение этого правилами крепости.

Комендант крепости сообщил этот ответ не E. П. Пешковой, а в департамент полиции. Он как будто подчеркивал, что в камен­ных мешках Петропавловской крепости существующие правила внутреннего распорядка так же тверды, как камень тюремных стен. Ни тяжелая болезнь вновь заключенного, ни мировая его известность не могли сломить жестокий формализм генерала, которому ,недаром царем была доверена важнейшая государст­венная тюрьма.

Горький был помещен в камеру № 39 во втором этаже тюрьмы. Теперь, когда вся тюрьма Трубецкого бастиона превращена в государственный музей, камера № 39 особо отмечена. Bce камеры бастиона совершенно одинаковы и ни один раз описыва­лись теми, кто побывал в них. Ho мне хочется воспроизвести здесь описание камеры № 39, сделанное человеком, видевшим эту камеру, когда она стала уже частью или экспонатом государст­венного музея в Ленинграде. Ero описание является результатом впечатлений, так сказать, «свежего человека» нашего, советского времени.

Автор осматривал камеру не один, а в качестве участника многолюдной экскурсии в Петропавловскую крепость. Экскурсия была приурочена к кануну трехлетия со дня смерти Алексея Максимовича. Это обстоятельство, вероятно, имело особое влия­ние на остроту впечатлений от осмотра одиночной камеры госу­дарственной тюрьмы, которая вырвала месяц времени из жизни нашего великого писателя (см. фотографию камеры № 39 в Тру­бецком бастионе).

«Ничто не изменилось в этой темной и сырой камере за минув­шие 34 года; она такая же страшная и сейчас зияет своим вечным безмолвием, своей пронизывающей сыростью, своим сочащимся откуда-то сверху, из решетчатого окошка, мутным и немощным лучом солнца. Поразительно толстые стены бастиона вместе с тем поразительно «тонки»: словно рассчитанные на то, чтобы психологически раздавить узника своей непреодолимостью, они вместе с тем свободно пропускают и холод и воду. Если подняться на стуле к верхней амбразуре, можно увидеть сквозь ржавую решетку широкую гладь Невы, Зимний дворец по ту сторону реки, громады дворцов вдоль парадной набережной. Ho Горький в своей темнице не мог подниматься к маленькому окошку — единственному источнику света в камере № 39. Ero железный табурет тогда был намертво прикован к полу. Прикованы к полу железные нары, на которых лежал Горький, наглухо прикована к стене и холодная железная плоскость, служившая Горькому «столом».

Если Горький не оставил воспоминаний о своем пребывании в одиночной камере Трубецкого бастиона, то до нас дошел мало кому известный, сделанный им самим рисунок этой камеры. Он был напечатан в иностранном журнале[94] вскоре после освобож­дения Горького из крепости. Из пояснительного текста к рисунку видно, что он был сделан Алексеем Максимовичем в записной книжке корреспондента. Подлинность рисунка не оставляет никаких сомнений тем более, что на рисунке имеются нс только отдельные слова, надписанные рукою Горького, но и собственно­ручная его подпись «М. Горький». Мы воспроизводим здесь увеличенную фотографию этого рисунка.

У нас имеются некоторые основания предполагать, что вос­произведенный нами рисунок был сделан Горьким в половине февраля 1905 года, т. e. в самые первые дни прибытия Алексея Максимовича из Петербурга в Ригу. B своем письме к Пятниц­кому от 15 февраля 1905 г. он, между прочим, писал, что его уже успел посетить иностранный корреспондент, которого за такое проворство Горький и называет «молодчагой» [95].

Обстановка одиночной камеры глубоко врезалась Горькому в память тем более, что она была несложна. Он отметил на плане место нахождения койки, стола, умывальника, ватерклозета, двери и окна. Исходивши эту камеру вдоль и поперек, он твердо запом­нил ее размеры и отметил на соответствующих сторонах начерчен­ного им прямоугольника: «12 шагов и 8 шагов». Этот чертеж плана тюремной камеры с ее обстановкой восполняется схемати­ческим чертежом тюремного окна за решеткой и тюремной двери с пояснительными надписями: 1) «отверстие для наблюдения за арестованными», 2) «окошечко, в которое подают пищу». Ниже общего плана всей тюремной камеры, несколько вправо дана зари­совка столика в виде металлической доски, прикрепленной к стене камеры.

Отверстие в тюремной двери для наблюдения через него за заключенными получило название «глазка». Такое наименование было в употреблении для дверного отверстия независимо от его формы, которая была то в виде квадрата, то в виде круга или узкой щели. Вероятно, название «глазок» укрепилось за отвер­стием в двери по наблюдению за заключенными потому, что через него узники видели большей частью лишь глаз тюремного надзирателя.

B воспоминаниях бывших узников часто встречаются указа­ния на их впечатления, связанные с видом устремленного на них глаза тюремного стражника. Эти переживания были у мно­гих, если не у всех, довольно тягостны. Было неприятно созна­вать, что каждую секунду глаз тюремного надзирателя может следить за тобой, контролировать всякое твое движение, неот­ступно следовать за тобой по тюремной камере. При этом созда­валась особая острота впечатления от того факта, что виден был только этот глаз-шпион, без головы, без туловища. Горький в своем рассказе «Тюрьма» несколько раз упоминает о впечат­лениях заключенного при виде устремленного на него глаза тюремного надзирателя: «В окошке появился мертвый глаз

надзирателя... Несколько секунд глаз тускло поблестел, потом медленно всплыл вверх», или: «Миша вздрогнул, обернулся, — из квадрата, прорезанного в двери, на него смотрел холодный, неподвижный глаз...» и т. д.[96]. Может быть, Горький изобразил на своем рисунке тюремную дверь с ее «глазком» под влиянием личных переживаний, которые он испытывал, когда в его одиноч­ную камеру тихо подкрадывался глаз надзирателя.

Второй рисунок Горького, воспроизведенный иностранным корреспондентом из его записной книжки, представляет собой план тюремного двора, по которому совершал свои прогулки арестованный писатель !. Ha плане и в пояснении к нему коррес­пондента отмечены две будки для вооруженной стражи, наблю­давшей за арестованным во время его прогулки. Ha чертеже Горький изобразил пунктиром дорожку, по которой он совершал свои ежедневные пятнадцатиминутные прогулки. Эти указания на совершение прогулок восполняют отсутствие пропавшей в архиве Трубецкого бастиона специальной книги за 1905 год с записями, кто из заключенных, в какое именно время и под чьим присмотром выводился из его одиночной камеры на так называемую «прогулку» [97].

Мы поставили своей задачей исследовать пребывание Алексея Максимовича в Трубецком бастионе как можно подробнее. K сожалению, материал, собранный нами со всей тщательностью, оказался неисчерпывающим. B нашем распоряжении были архив­ные дела комендатуры С.-Петербургской крепости за 1905 год, а именно: 1) помесячные доклады коменданта крепости царю о прибывших и выбывших заключенных; 2) переписка о заклю­ченных с департаментом полиции; 3) о медицинском освидетель­ствовании секретно арестованных лиц. Кроме того, было исполь­зовано дело департамента полиции об Алексее Пешкове, обви­няемом по ст. 132 Уголовного уложения, а также выписки из дела петербургской судебной палаты, хранящиеся в Московском музее Максима Горького. Мы использовали литературу как в виде монографий, так и статей в газетах и журналах. Нам была очень полезна и наша личная беседа с Екатериной Павловной Пешковой, поделившейся с нами своими воспоминаниями о пре­бывании Алексея Максимовича в крепости. B результате такой работы представилась возможность составить хронологический дневник пребывания Горького в Трубецком бастионе. B этот дневник были включены сведения о событиях, относившихся к пребыванию Алексея Максимовича в крепости, как, например, отправка им писем и получение таковых, его допросы властями, подача различных заявлений как им самим, так и E. П. Пешковой и его друзьями, а также распоряжения администрации.

Одиночная камера М. Горького в С.-Петербургской (Петропавловской) крепости. Переснимок с фотографии из музея Петропавловской крепости.

^N c шв

января третий допрос А. М. Пешкова на жандармском до­знании.

28 января комендант крепости пересылает в департамент по­лиции письма заключенных, в том числе письмо Пешкова.

29 января департамент полиции через коменданта крепости извещает А. М. Пешкова о доставлении его телеграммы доктору Канегиссеру.

29 января заявление А. М. Пешкова коменданту крепости разрешить ему заниматься до двух часов ночи (в подлиннике число не указано).

31 января Пешкову в камеру были переданы книги.

1 февраля комендант крепости разрешил А. М. Пешкову ра­ботать до двух часов ночи.

1 февраля четвертый допрос Горького на жандармском до­знании.

2 февраля возбуждение обществом пособия нуждающимся литераторам ходатайства у министра юстиции об освобождении А. Пешкова.

3 февраля департамент полиции пересылает коменданту кре­пости письмо для выдачи Пешкову.

3 февраля прошение Пятницкого в департамент полиции о разрешении свидания с Пешковым раз в неделю.

3 февраля департамент полиции отклонил просьбу Сергея Кочиновского о свидании с А. М. Пешковым.

4 февраля пятый допрос Горького на жандармском дознании.

5 февраля департамент полиции извещает коменданта о не­имении препятствий к личным свиданиям E. П. Пешковой с мужем.

5 февраля E. П. Пешкова подает ходатайство в департамент полиции об освобождении своего мужа.

8 февраля комендант крепости пересылает в департамент по­лиции письма заключенных, в том числе Пешкова.

8 февраля переданы Пешкову в камеру книги.

8 февраля шестой допрос Горького на жандармском дознании.

9 февраля предписание коменданта крепости старшему врачу крепости произвести 9 февраля в 12 час. 30 мин. освидетельство­вание здоровья А. М. Пешкова.

9 февраля старший врач освидетельствует здоровье

А. М. Пешкова.

9 февраля комендант крепости препровождает в департамент полиции рапорт врача об освидетельствовании здоровья А. М. Пешкова.

9 февраля начальник Петербургского губернского жандарм­ского управления сообщает в департамент полиции о замене меры 10*

пресечения — заключения в крепости — денежным поручитель­ством B 10 тысяч рублей.

11 февраля департамент полиции сообщает коменданту кре­пости о предстоящем переводе А. М. Пешкова в Дом предвари­тельного заключения.

11 февраля департамент полиции предлагает коменданту кре- пооти выдать А. М. Пешкова поручику Протопопову.

12 февраля Горький переведен из крепости в Дом предвари­тельного заключения.

14 февраля Горький освобожден из охранного отделения под поручительство B 10 тысяч рублей.

14 февраля по требованию охранного отделения А. М. Горь­кий был вновь арестован и возвращен в жандармское управление.

14 февраля А. М. Горький был вторично освобожден и вече­ром выехал в Ригу.

15 февраля письмо Горького Пятницкому из Риги.

15 февраля сообщение Лифляндского губернского жандарм­ского управления о приезде Горького в Ригу.

Одним из тяжелых переживаний заключенного в тюрьму и особенно в одиночную камеру является перерыв его связей с внешним миром, с родными и близкими. Этот перерыв вызы­вает обычно тревогу за судьбу оставленных домашних и друзей, особенно если пришлось оставить их больными или если не уда­лось повидаться с ними перед арестом. Как раз оба эти условия были налицо при аресте Алексея Максимовича. Они отрази­лись на его письме из Трубецкого бастиона, отправленном Марии Федоровне Андреевой, находившейся в то время на излечении в одном петербургском институте. Письмо было адресовано док­тору института H. С. Канегиссеру для передачи его Марии Фе­доровне.

Алексей Максимович начинает письмо с выражения неуве­ренности, находится ли Мария Федоровна в петербургской ле­чебнице или еще в Риге и в каком состоянии ее здоровье. Он от­мечает, что уже дней десять не имеет никаких точных сведений о ней. Прикрывая свое беспокойство юмором, он продолжает в своем письме: «Это вызывает сильную зубную боль в сердце, к тому же и собственные мои зубы ноют так, точно еврейский оркестр из «Вишневого сада» играет и как будто ему заплатили за неделю вперед». Ниже Алексей Максимович спешит успокоить Марию Федоровну: «А в общем я существую недурно — читаю много и, может быть, буду писать, если разрешат. Выписал себе учебники». K сожалению, дальнейшие строки письма, относив­шиеся, повидимому, к пребыванию Горького в крепости, нам не известны. Ho на последней, четвертой, странице Горький спе­шит успокоить М. Ф. Андрееву: «Честное слово, — я чувствую себя довольно сносно и нет причин, чтобы это самочувствие изме­нилось к худшему».

Предполагаемая нами дата отправления этого письма Горь­ким из крепости — 21 января 1905 г. K этому дню истекло десять дней со времени ареста Горького в Риге, и 21 января комендант крепости переслал в департамент полиции какое-то письмо Горь­кого для отсылки его по назначению. Упоминаемое в письме на­мерение заняться литературным творчеством после получения на это разрешения могло осуществиться лишь с 25 января, когда это разрешение, наконец, было дано.

По архивной книге Трубецкого бастиона нам удалось выяс­нить, что за месяц пребывания в крепости Горькому были пере­даны всего три письма, и от него переправлены лишь шесть пи­сем и одна телеграмма. Конечно, это ничтожные цифры для человека, которому на свободе писали не только со всех концов родной страны, но и из-за границы, знакомые и незнакомые люди.

Первое письмо, полученн'ое Горьким в крепости, было в виде записки Пятницкого, переданной Алексею Максимовичу через жандармского подполковника Конисского, вероятно, 17 января. Пятницкий опубликовал в 1927 году ответ Горького на эту его записку. B своем ответе Алексей Максимович после нескольких строк, посвященных близким и родным, писал: «Я здоров и мне недурно. Очень прошу Bac прислать мне: Иностранцева — гео­логию т. 1-й, Лункевича — биологию, Гааке — происхождение животного мира, Ферворна — общую физиологию, Келлера — жизнь моря и Туссена — самоучитель французского языка. На­править это нужно через жандармское управление.

Обеспеченный такими славными книгами и добрыми вестями о здоровье N., я заживу великолепно, чего от всей души желаю и Вам, мой дорогой и уважаемый друг. Крепко жму руку.

А. П e ш к о в» !.

Кроме этого письма Пятницкому, телеграммы доктору Кане- гиссеру и письма М. Ф. Андреевой, Алексей Максимович от­правил еще четыре корреспонденции, но адресаты в соответствую­щей книге управления комендатуры крепости не указаны. Письма были отправлены 14,18, 21, 25, 28 января и 8 февраля. Также не известно, от кого им были получены в тюрьме письма 17, 24 января и 3 февраля. Таким образом, наши сведения о

1 К. Пятницкий, Дело о Горьком и 9 января, «Ленинградская правда» 3 марта 1927 г. № 51.

переписке Горького в крепости ограничиваются этой небольшой справкой.

Что же касается содержания этой переписки, то оно осталось совсем неизвестным, за исключением уже приведенных нами строк из двух писем Алексея Максимовича к Пятницкому и Андреевой. Из этих строк можно вывести два заключения. Во- первых, видно беспокойство автора писем о судьбе родных и близких ему людей и, во-вторых, его стремление успокоить их за себя лично; не соответствовало, конечно, действительности уверение Горького о том, «что ему живется недурно И ЧТО OH здоров». Ниже мы увидим, что здоровья ему недоставало и не могло доставать в сырой, почти темной камере с асфальтовым полом. Такая обстановка должна была быстро разрушать здо­ровье человека, больного туберкулезом.

Вместе с тем из письма видно, что душевная бодрость Горь­кого не была сломлена тюремной обстановкой. Будучи уже не новичком по пребыванию в местах заключения для «политиче­ских», А. М. Горький с первых же дней принимает меры к тому, чтобы обеспечить себя книгами для чтения и научных занятий. B первом письме к Пятницкому он перечисляет, как мы видели, научные труды по различным отраслям биологии. Он также про­сит учебник по французскому языку. Известно, что занятия по освоению того или другого иностранного языка были чрезвы­чайно распространены в местах лишения свободы и особенно в одиночных тюрьмах.