§ 10. КАРАТЕЛЬНЫЕ ЭКСПЕДИЦИИ ЦАРСКИХ ПАЛАЧЕЙ B 1905 ГОДУ И ДЕЛО ОБ УБИЙСТВЕ ПОЛКОВНИКА МИНА, РАССМОТРЕННОЕ ВОЕННО-ОКРУЖНЫМ СУДОМ B ТРУБЕЦКОМ БАСТИОНЕ

Для подавления декабрьского восстания 1905 года в Москве царское правительство, не довольствуясь безудержной судебной репрессией, создало для расправы с рабочими специальные ка­рательные экспедиции.

В. И. Лениным дикой собакой.

B результате действий командира лейб-гвардии Семеновского полка полковника Мина по усмирению московского восстания в декабре 1905 года пролилась кровь рабочих в Москве и на про­странстве ста с лишним верст по линии Московско-Казанской железной дороги. B самой Москве главным местом сражения войск под командой Мина с восставшими рабочими была Пресня. Здесь сосредоточились лучшие боевые дружины, которыми руко­водили большевики. Пресня, переименованная после Великой Октябрьской социалистической революции в «Красную Пресню», «...была подавлена огнем и мечом, залита кровыо, пылала в зареве пожаров, зажженных артиллерией» [49].

Для расправы с рабочими вне Москвы полковник Мин вы­делил из своего полка шесть рот под командой восемнадцати офицеров и под начальством полковника Римана. Этот отряд был направлен в рабочие поселки, заводы и фабрики по линии Мо­сковско-Казанской железной дороги. Отправляя эту часть полка в кровавый поход, полковник Мин отдал приказ, в котором пред­писывалось буквально следующее: «арестованных не иметь и

действовать беспощадно. Каждый дом, из которого будет произ­веден выстрел, уничтожать огнем или артиллериею». B нашей литературе тогда же появились в повседневной печати сначала статьи, а потом и отдельные издания с подробным описанием зверств, совершенных этой карательной экспедицией. Ee жерт­вами стали расстрелянные без следствия и суда более ста пяти­десяти человек. Автором этих описаний был публицист, лично произведший обследование деятельности карательных отрядов. He были преувеличением его слова, которыми он характеризовал исполнение в точности приказа полковника Мина: «и все это вселило ужас, который кровавым призраком гнался вслед за уходящим поездом, где жестокие мстители праздновали свою кро­вавую победу под стоны умирающих, избитых, израненных людей».

Собрав многочисленные и вопиющие факты расправы кара­тельной экспедиции по линии Московско-Казанской железной дороги, автор сделал из них совершенно правильный вывод: «Карательной экспедиции нужно было отомстить народу, без­различно в лице кого. Отомстить сильно, жестоко; несуще­ственно — только отомстить в лице ли истинных виновников ре­волюционного движения, или в лице случайно встретившихся невинных людей. Te и другие одинаково дороги народу, одина­ково им любимы, а потому в том или в другом виде свое дело сделает. Важна для экспедиции была быстрота действий, кото­рая порождала ужас, решительность и неуклонность военачаль­ников, не останавливавшихся хотя бы на одну минуту раздумья перед совершением величайших преступлений» !.

Что касается действий полковника Мина в самой Москве, то они начались 16 декабря. Прибытию Семеновского полка для расправы с крамольной «первопрестольной столицей» предшест­вовали настоящие мольбы об этом генерал-губернатора Дубасова. Уже 7 декабря он, объявив Москву и всю губернию на положе­нии чрезвычайной охраны, телеграммой 8 декабря просил воен­ного министра командировать в помощь ему часть военной же­лезнодорожной команды. Почти одновременно он обратился с просьбой в Петербург и к великому князю Николаю Николае­вичу. Повидимому, само правительство в Петербурге не было уверено в своей безопасности и не хотело рисковать своим поло­жением, а потому в присылке войск из Петербурга было отказано. Такой ответ мотивировался отсутствием в Петербурге свободных войск для отправки их в Москву. Этот ответ обескуражил Дуба­сова, и он уже 11 декабря отправил три телеграммы — военному министру, министру внутренних дел и председателю совета ми­нистров Витте. Каждому из адресатов он сообщал о том, что положение становится «очень серьезным», а войск для противо­действия восстанию недостаточно. Однако и на этот раз, несмотря на вопль генерал-губернатора о спасении, Петербург отказал ему выделить свои войска, пообещав прислать их из района Тула — Смоленск.

Между тем революционное выступление московского проле­тариата разрасталось. Уже 7 декабря началась всеобщая поли­тическая забастовка. B первом номере газеты «Известия Советов рабочих депутатов» появился манифест революционных органи­заций. Утром 8 декабря в саду театра «Аквариум» полиция аре­стовала десятки человек. Вечером 9 декабря произошла осада войсками училища Фидлера и пушечная стрельба по нему, при этом девять человек было убито и шестнадцать ранено. B ночь на 10 декабря в различных местах воздвигались баррикады. Утром 10 числа происходил обстрел из пушек со Страстной пло­щади по бульварам и в направлении к Триумфальным воротам, было много убитых и раненых. По Страстному бульвару число убитых определено цифрой 11, а по Тверскому— 18. Ha Твер­ской улице, у церкви Василия Кессарийского, гранатами были убиты люди из находившейся тут толпы народа. Пушки были применены 11 декабря на Сухаревской площади, в Каретном ряду, на Страстной площади, Неглинном проезде, у Николаевского вокзала и в других местах. Ha Пименовской улице подобрано

18 раненых. B тот же день, 11 числа, при обстреле Сухаревской площади и Садовой улицы было много раненых и убитых. При­казы высшего начальства жандармам, казакам и драгунам дей­ствовать беспощадно приводили к убийству даже детей и без­оружных *. При обстреле дома Шугаевой близ Петровских линий было ранено до 30 человек. C 12 декабря происходили бои на Пресне и обстрел Прохоровской мануфактуры, и тогда же велась пальба из пушек на вокзальной площади.

C первых же дней московского восстания центральная власть в лице министра внутренних дел Дурново подстегивала генерал- губернатора Дубасова скорее расстреливать арестованных плен­ных, хотя он и не нуждался в таком подстегивании. Уже 10 де­кабря Дурново запрашивал Дубасова: «Предполагаете ли пре­давать арестованных бунтовщиков военному суду для непремен­ного и быстрого применениЯ статьи двести семьдесят девятой воинского устава. Благоволите ответить».

Повидимому, после обстрела училища Фидлера и ареста там дружинников Дурново докладывал об этом царю и получил благословение расстреливать задержанных на месте без суда.

Эта шифрованная переписка по телеграфу между министром внутренних дел и московским генерал-губернатором указывает на полную согласованность их действий по усмирению москов­ского восстания и на предварительное одобрение свыше расстре­ливать на месте. Трудно подыскать более решительные выраже­ния для этого приказа, чем слова телеграммы от 16 декабря: «кончать бесповоротно и окончательно в каждом случае на ме­сте». Итак, царь, министр внутренних дел и генерал-губернатор в один голос говорили об одном и TOM же.

Послушными и охотными исполнителями этих приказов и были непосредственные усмирители московского восстания, на­чиная от окружного генерала Шейдемана, полковника Мина и кончая жандармами, казаками, солдатами-семеновцами, развра­щенными так называемой воинской дисциплиной. Окружной московский генерал Шейдеман в своем приказе от 18 декабря предписывал: «Если будет оказано вооруженное сопротивление, то истреблять всех, не арестовывая никого» [51].

Из донесений Мина и других участников усмирения восста­ния вырисовывается картина его подавления. Войска разбивали устроенные на улице баррикады, задерживали заподозренных в стрельбе и постройке баррикад, проходили сильными кавале­рийскими разъездами весь Пресненский район. Пустили в ход не отдельные пушки, а целые батареи. Начальник артиллерии гре­надерского корпуса доносил его командиру, что стрельба произ­водилась из всех трех батарей. Объектом стрельбы были крыши и стены Прохоровской мануфактуры и фабрики Мамонтова и промежутки между фабричными корпусами, где можно было пред­положить дружинников. B 2 час. 30 мин.

Происходила стрельба и по отдельным домам на Пресне. Оче­видец этой стрельбы 3. сообщал в своем заявлении, как вспыхи­вали пожары на Пресне, как 17 декабря солдаты производили эти поджоги, не позволяя жильцам выносить имущество, а 18 де­кабря жгли дома, разрешая предварительно вынести имущество. Ha Пресне за два дня было не менее 11—12 пожаров. Одновре­менно производилась стрельба из таких мест, откуда менее всего могли ожидать ее обитатели домов на Пресне. Стреляли из ружей с каланчи пресненской части и с церкви Покрова. Стреляли во всех показывавшихся на улице.

Беспощадность расправы с заподозренными в прикосновен­ности к восстанию была понята командирами в самом широком смысле. Она выразилась не только в применении к ним оружия, но и в жестоких избиениях арестованных по полицейским участ­кам. Для характеристики кровавого разгула, воцарившегося в совершенно открытой форме в учреждениях московской полиции, можно привести обращение 19 декабря рабочих и служащих го­родских предприятий и учреждений к московскому городскому главе Гучкову. Они писали: «Рабочее правление доводит до све­дения вашего, что в полицейских частях производится бесчело­вечное избиение всех задержанных и арестованных. Избиение про­изводится при участии городовых и пожарных. B депо Пречи­стенской части пожарные после двухдневного избиения отказа­лись от участия в таковом, так как даже они находят истязания арестованных ужасными.

Следует предполагать, что полицейские и воинские чины не считали себя обязанными, по общему правилу, доносить по на­чальству об этих бессудных расстрелах, совершенных ими. Они не жалели патронов, но жалели чернила. Ha это нехватало и вре­мени. Тем большее значение имеют для истории подавления московского восстания случаи документального подтверждения о расстрелах без суда в декабре 1905 года. K числу их принад­лежит, например, донесение из отряда полковника Мина на са­харном заводе. Капитан генерального штаба Колосов сообщил московскому генерал-губернатору 19 декабря в 11 час. 45 мин. «об убийстве главаря движения Михаила Афанасьева и об аресте Ивана Волкова и Федора Мантулина» (все они бывали на ми­тингах перед восстанием рабочих как делегаты). B тот же день, в три часа этот же капитан доносил генерал-губернатору: «Сей­час расстреляны бывшие делегатами рабочие Волков и Ман­тулин» [54].

O расстрелах без суда были сделаны и официальные заявле­ния свидетелей. Так, например, один из очевидцев сообщал в московскую городскую управу о расстреле на льду Москвы-реки около фабрики Прохорова студента. Ha этом же месте накануне, 17 декабря, свидетели видели три лежавших тела. Один из этих расстрелянных, но не убитый, через несколько часов встал и ушел. Часто также ворочался и другой, но не был в состоянии встать или ползти, а когда к нему подходили желавшие помочь ему, то по ним начиналась стрельба, и они разбегались. Оба трупа пролежали всю ночь и следующее утро до 12 часов дня.

B архивном деле департамента полиции мною был обнаружен интересный документ, связанный с именем Шмидта, владельца той фабрики, рабочие которой явились деятельными участни­ками восстания. Начальник московского охранного отделения до­носил директору департамента полиции об аресте им 17 декабря фабриканта Шмидта, заподозренного в сочувствии восставшим, и о передаче его тогда же в распоряжение командира лейб-гвар­дии Семеновского полка. B этом деле имеются и показания аре­стованного. Ha этих первых допросах он под влиянием угроз немедленного расстрела оговорил несколько непричастных к вос­станию лиц и в том числе Максима Горького. Позднее (15 ян­варя 1906 г.) на допросе у судебного следователя он показал: «Показание, данное мною 21 декабря у начальника охранного отделения, было дано под влиянием угроз немедленного рас­стрела, заявленных мне еще офицером в Пресненской части, ко­торый повез меня к градоначальнику только под тем условием, что я буду обвинять и других в том, что они участвовали в орга­низации, которую я признаю вымыслом» !.

Шмидт пояснял, что после ареста его повезли в солдатском фургоне на Даниловский завод. Здесь арестованный был окру­жен солдатами, называвшими его начальником дружины. Ему грозил немедленный расстрел, но офицер обещал оставить его в живых, если будут выданы другие участники восстания. Под влиянием таких угроз Шмидт и назвал несколько лиц и в том числе Максима Горького «для того, чтобы таким громким име­нем затянуть дело». Bce это было чистейшим вымыслом [55].

Так, Шмидту грозили расстрелом в охранном отделении, в полицейском участке, офицер и солдаты полковника Мина на дворе фабрики. Сам Мин ничем не брезговал для достижения успеха подавления восстания. Сторожев воспроизвел в своей статье целиком донесение полковника Мина от 21 декабря за номером 28 московскому генерал-губернатору. Он начал свое до­несение словами: «Ваше превосходительство! Мне пришло в

голову испробовать обнаружить дружину Шмидта следующим образом». Далее он подробно изложил свой план: заставить Шмидта угрозами написать письма главарям восстания, на­ложить штемпеля на почтовые конверты и доставить их агентами полиции, переодетыми почтальонами, адресатам; в письмах же заставить Шмидта просить адресатов об его освобождении, когда его повезут будто бы на вечное заключение или казнь, и при этом сообщить, что конвой им уже будто подкуплен. Мин предполагал таким образом захватить дружину Шмидта *. «Доблестный» полководец кончал свое подлое предложение выражением на­дежды на успех своего коварного плана.

Еще до окончательного подавления московского восстания командующий войсками московского военного округа генерал Ма­лахов писал генерал-губернатору Дубасову, что «сердечное спа­сибо его императорского величества, «объявленное войскам за безупречное поведение, усугубило рвение войск по подавлению мятежа». Героем победы признавался командир лейб-гвардии Семеновского полка Мин, хотя его лавры хотели бы оспорить и другие генералы во главе с самим Дубасовым.

Bce действия полковника Мина по усмирению московского восстания дали основание В. И. Ленину причислить его наряду с такими генералами, как Дубасов, Дурново и другими подоб­ными представителями отмиравшего строя к «диким собакам». Недаром из псарни этих служителей царизма В. И. Ленин особо выделил Мина.

Прошло восемь месяцев со времени московских расстрелов и высочайшей благодарности усмирителю восстания и награжде­ния его царем. Еще жива была память о расстрелянных участни­ках восстания и о тех, кто никакого отношения к этому восста­нию не имел. И вот 13 августа 1906 г. генерал-майор свиты его величества Мин был убит.

B архивном деле об убийстве Мина содержится ряд докумен­тов, остававшихся до настоящего времени неизвестными.

Убийство московского палача было совершено учительницей Зинаидой Коноплянниковой в то время, когда он находился на платформе Петергофской железнодорожной станции в ожидании поезда.

Военный суд по делу Коноплянниковой состоялся 26 августа 1906 г. Накануне суда, 25 августа, департамент полиции уве­домлял начальника петербургского губернского жандармского управления о предстоящем 26 августа заседании военного суда в С.-Петербургской крепости в здании Трубецкого бастиона. Вместе с тем предлагалось принять меры во избежание могущих возникнуть при этом уличных беспорядков. Такое опасение улич­ных беспорядков было более чем странно, если принять во вни­мание, что суд происходил в Трубецком бастионе, за семью две­рями и семью замками. Впрочем, может быть, департамент по-

лиции опасался каких-либо демонстраций в столице по случаю суда по делу убийства усмирителя московского восстания.

Очевидно, петербургский военно-окружной суд перекочевал для разбора дела Коноплянниковой из своего здания в Трубец­кой бастион в целях своей безопасности. Неизвестно, в каком именно помещении этого бастиона происходило это заседание.

Чиновник, командированный для присутствия на разборе дела, секретно доносил начальству, что суд «производился в помещении Трубецкого бастиона».

Состав суда был «генеральским»: председательствовал гене­рал-лейтенант барон Остен-Сакен, обвинял военный прокурор генерал-майор Корейво. От защитника обвиняемая отказалась, хотя он и был назначен ей в лице капитана Сыртланова.

Сообщая о ходе судебного заседания, автор рапорта докла­дывал: «На вопрос о виновности подсудимая заявила, что, не от­рицая правильности внесенных в обвинительный приговор факти­ческих данных дела, она, однако, не может признать себя винов­ною, так как, по ее мнению, с сознанием своей виновности дол­жно быть сопряжено чувство раскаяния, чего у нее совершенно нет и в данном случае быть не может».

Ввиду такого заявления суд нашел возможным сократить судебное следствие, ограничившись из числа вызванных свиде­телей лишь допросом жандарма и трех офицеров, присутствовав­ших при выстреле Коноплянниковой.

Речь прокурора была краткой. Подсудимая в своем послед­нем слове, по словам рапорта, «излагала, видимо, заученными фразами языка подпольных листков, свои революционные убеж­дения». Она привела уже известные нам объяснения мотивов убийства генерала Мина за совершенные им действия при усми­рении московского восстания.

Коноплянникова коснулась и своей биографии и говорила, что, «лишившись места народной учительницы по несправедли­вому, по ее мнению, распоряжению начальства, она стала рево­люционеркой, а затем, побывав в тюрьмах, где в ней окреп ре­волюционный дух, сделалась террористкой» [56].

Заседание суда, открытое в начале двенадцатого часа дня, уже закончилось в половине первого дня, а к двум часам дня был объявлен приговор и притом в окончательной форме. Зинаида Коноплянникова была приговорена к смертной казни через по­вешение. 29 августа приговор был приведен в исполнение.

Коноплянникова погибла преждевременно и вместе с тем без всякой пользы для дела революции. Террористические акты про­тив отдельных представителей власти, как доказала история, никогда не приводили к смягчению реакционной политики гос­подствующего класса и даже приводили к ее усилению. Обраще­ние к индивидуальному террору направляло на неверный путь таких людей, которые могли бы быть полезными революции. Большевики, верные марксизму-ленинизму, видели возможность победы революции лишь в торжестве пролетариата и отвергали индивидуальный террор как средство политической борьбы. Это подчеркивал В. И. Ленин, постоянно резко осуждавший индиви­дуальный террор. Так, например, он писал в 1905 году: «Русский террор был и остается специфически-интеллигентским способом борьбы. И что бы ни говорили нам о важности террора не вместо народного движения, а вместе с ним, факты свидетельствуют не­опровержимо, что у нас индивидуальные политические убийства не имеют ничего общего с насильственными действиями народной революции. Массовое движение в капиталистическом обществе возможно лишь как классовое рабочее движение» !. Через год после этого, выясняя положительные стороны партизанских вы­ступлений, В. И. Ленин проводил резкое различие между ними и террористическими актами. Террористические акты, как говорил Ленин, были местью отдельным лицам, а партизанские выступле­ния боевых дружин, уже давно образованных социал-демократами, являлись не актами мести, а военными действиями. Teppop был заговором интеллигентских групп, а партизанские боевые дру­жины включали в себя главным образом рабочих. Teppop не был связан ни с каким настроением масс, а партизанские боевые дру­жины были «...несомненно связаны с настроением масс самым явным, самым непосредственным образом» [57]. Teppop не подго­товлял никаких боевых руководителей масс, а партизанские дей­ствия боевых дружин готовили боевых руководителей масс. Тер­рор показывал неверие в восстание, а партизанские действия являлись необходимой составной частью восстания.

Глава четвертая

БОРЦЫ РАБОЧЕГО ДВИЖЕНИЯ B ТРУБЕЦКОМ БАСТИОНЕ