§ 19. ЛИТЕРАТУРНЫЕЗАНЯТИЯ ГОРЬКОГО B КРЕПОСТИ

Прошло две недели после заключения Горького в крепость, прежде чем на крохотном металлическом столике одиночной ка­меры № 39 появились бумага, перо и чернильница. Екатерина Павловна Пешкова 24 января заявила департаменту полиции требование о предоставлении ее мужу письменных принадлеж­ностей.

Мы не имеем сведений о том, в чем выразились занятия аре­стованного писателя. Сам же он лишь 29 января заявил о жела­тельной тематике его труда в тюрьме. Он вынужден был сделать такое заявление, так как иначе по существовавшим правилам крепости не мог бы рассчитывать на возвращение ему его рукописи.

B бумаге, адресованной коменданту С.-Петербургской крепо­сти, А. М. Пешков мотивирует свою просьбу разрешить ему писать необходимостью заработка для содержания его семьи. Вместе с тем он называет и задуманный им труд, ограничиваясь, впрочем, лишь упоминанием, что это будет комедия. Прекрасно зная, что администрация может запретить ему литературную работу из опасения ее нежелательного для правительства содер­жания, Горький спешит предупредить своих тюремщиков, «что работа, имея характер чисто психологический и нравоописатель­ный, не касается так называемых «общественных вопросов». Он знает о решающей роли в данном вопросе не коменданта крепо­сти, а департамента полиции и потому просит о направлении его рукописи после ее окончания в департамент полиции для после­дующей выдачи ее лично ему или его жене.

Ho мог ли наш великий писатель обойти молчанием «так на­зываемые общественные вопросы»? Горький не был бы Горь­ким, если бы в своем произведении ограничился лишь «психоло­гией и нравоописанием».

B той же самой бумаге, в которой писатель, заключенный в крепость, добивался разрешения продолжать свою писательскую работу, он заявил также просьбу о позволении ему работать, по старой привычке, по ночам. Последнее комендант крепости раз­решил собственной властью, а вопрос о писании комедии пере­дал на рассмотрение департамента полиции, откуда лишь 5 фев­раля он получил положительный ответ.

Надо предполагать, что Алексей Максимович начал писать свою пьесу, не дожидаясь официальных разрешений. Он имел для этого фактическую возможность. Перед ним на том самом столике, который служил ему в качестве обеденного стола, те­перь лежала пронумерованная бумага и стояла чернильница. Разве могло хватить у него человеческих сил, чтобы не исполь­зовать эти орудия писательского труда и не творить? Ведь про­шли день за днем целых две недели томительного бездействия, без привычного труда. Можно с достаточной уверенностью опре­делить начальный срок писания комедии — 25 января.

Спешим оговориться, что мы не располагаем доказатель­ствами безусловной правильности нашего предположения о на­чальном сроке написания комедии. Мы основываемся лишь на психологии писателя и на факте предоставления ему письменных принадлежностей 25 января L

B полутемной камере Трубецкого бастиона, куда никогда не проникал луч солнца, писал Горький свою пьесу под таким бодрящим и лучезарным заглавием — «Дети солнца».

Напомним оброненные самим Горьким слова его воспомина­ния «об его неистовом хохоте к соблазну и удивлению тюремной стражи» во время его работы над пьесой [98]. Что это был за смех? B пьесе как будто нет таких мест, которые давали бы основание бурному смеху самого автора над выведенными им персонажами.

Мы имеем указание на настроение Горького во время его ра­боты над пьесой «Дети солнца». B качестве свидетеля выступил великий русский художник И. E. Репин. Через четыре месяца после выхода из Петропавловской крепости Алексей Максимо­вич находился в Финляндии в Куоккала в доме Репина, где 5 июня 1905 г. читал перед немногими собравшимися свою пьесу. Художник изобразил на полотне этот момент. Об этом рисунке автор в специальной работе об И. E. Репине отозвался так: «Это превосходный рисунок, сделанный итальянским карандашом, чуть тронутый сангиной. Бесспорно, это один из лучших листов в огромном наследии Репина-рисовальщика. Рисунок сохранил всю силу и очарование наиболее замечательных произведений этого рода, — в нем чувствуется «трепет живого наблюдения, ощуще­ния жизни». Горький сидит за столом и держит в руках руко­пись; необычная для Горького бородка была им отпущена во время пребывания в Петропавловской крепости. Рядом с писа­телем сидит В. В. Стасов, в глубине Репин набросал три фигуры. Фигура Горького — в центре этого большого листа; художнику удалось передать одухотворенность лица писателя, увлеченного чтением» (см. приложенный рисунок) *.

Автор цитированной работы отметил «одухотворенность лица писателя, увлеченного чтением».

Здесь уместно привести оценку цензором пьесы Горького CO стороны ее политического содержания. Он не мог не разглядеть, что автор комедии совсем не выполнил своего намерения, вы­сказанного в его просьбе разрешить ему писать пьесу, не касаясь «общественных вопросов».

Мы приводим из заключения цензора обширную выдержку. Оправдание помещения нами этих двух десятков строк лежит в выяснении отношения цензуры к содержанию комедии, о ко­торой референт выразился так: «считаю долгом присовокупить, что у меня не возникает ни малейших сомнений в совершенной недопустимости (постановки) на сцене рассматриваемого произ­ведения ввиду его крайней тенденциозности, могущей вызвать при исполнении пьесы только нежелательные последствия».

Цензор писал в своем заключении следующее: «Основной мыслью пьесы является рознь, существующая между народом, представляющим из себя «лес, полный сумрака и гниения», и бо­гатыми классами, т. e. интеллигенцией, против которой в народе давно уже растет ненависть; затронут и рабочий вопрос изобра­жением на сцене в роли «угнетенного и оскорбленного» именно представителя рабочего класса. Свидетельствуя, что народная ненависть уже вырвалась на улицу и люди, дикие, озлобленные, с «наслаждением истребляли друг друга», автор предвещает, что «их злоба обрушится когда-нибудь на слепую, опьяненную не делом, а только красивыми словами и мыслями интеллигенцию за невнимание к тяжелой, нечеловеческой жизни низшего класса, за то, что она сыта и хорошо одета». Вообще в пьесе то и дело подчеркивается угнетение бедного труженика, в котором не хотят даже признать «человека», этого «слепого крота», укрывающе­гося в «темных норах», которому свободомыслящие «дети солнца» должны помочь выбраться из настоящего отчаянного положения и «вырасти» гордым орлом» L

Когда цензор говорил о нежелательных последствиях, кото­рые могут быть вызваны постановкой на сцене пьесы Горького, он имел в виду, конечно, прежде всего изображение на сцене в роли угнетенного и оскорбленного представителя рабочего класса. Цензура рассматривала рукопись пьесы в августе 1905 года. Еще ни в какой степени не изгладились из памяти народа события «кровавого воскресенья». Быстро поднималось революционное движение в России. B самой различной форме происходили протесты различных общественных групп и откры­тые выступления рабочих. Понятно, что не без основания пред­ставлялись цензору манифестации театральной публики на спек­такле «Дети солнца».

Нарастающее революционное и оппозиционное движение взяло верх в вопросе о пропуске пьесы Горького. Главное управ­ление по делам печати не осмелилось запрятать рукопись под сукно тем более, что под давлением требования передовой обще­ственности оно было вынуждено освободить из плена Петропав­ловской крепости и самого автора пьесы.

Отсутствие у нас исчерпывающих сведений о книгах, достав­лявшихся в тюрьму Алексею Максимовичу, не позволяет нам остановиться на вопросе, были ли какие-либо литературные источники у Горького в крепости при написании комедии. Вообще вопрос об источниках написания пьесы «Дети солнца» не раз­решается в советской литературе вполне единообразно.

Один из авторов, остановившийся на вопросе об источниках пьесы «Дети солнца», С. Балухатый, считает, что события 9 ян­варя оказали влияние на создание этой пьесы. По мнению автора, Горький использовал сильные впечатления от расстрела войсками рабочих, шедших к Зимнему дворцу, а «потрясения дня 9 января и обнаружившиеся к этому времени взаимоотношения пролетариата и интеллигенции дали толчок к художественному выражению темы «Дети солнца» [99].

Иного мнения держится другой автор — В. Голубев. Впро­чем, и он считает события 9 января «стимулом к написанию «Детей солнца». Впечатление Горького от всего виденного и пере­житого 9 января 1905 г. было потрясающее. Bce говорит об этом, и прежде всего написанное им обращение к обществу с призывом к борьбе против самодержавия. Эти впечатления должны были еще более усилиться в обстановке одиночной тюрьмы. Они дол­жны были неотступно вставать перед его глазами днем и ночью.

B противоположность Балухатому Голубев кладет в основу пьесы предшествовавшие за несколько лет перед этим так называе­мые холерные беспорядки. Речь о холерной эпидемии идет по всей пьесе, от первого до последнего акта, а в четвертом акте прямо дается картина холерного бунта. Вполне возможно, что оба автора, Балухатый и Голубев, были правы каждый лишь отчасти и что источником пьесы были события 9 января и холерные бунты.

Я уже говорил о передаче Горьким законченной пьесы комен­данту крепости. Этот последний через два дня после оставления писателем крепости переслал его рукопись (14 февраля) дирек­тору департамента полиции. B своем отношении он, ссылаясь на «мелкий и очень неразборчивый почерк» рукописи, предупреждал департамент, что он был лишен возможности «просмотреть вни­мательно работу Пешкова».

Так началось странствие рукописи по разным учреждениям. Из крепости она перешла в департамент полиции, отсюда в С.-Петербургское жандармское управление, а от жандармов — к цензору драматических сочинений и от него — в глав­ное управление по делам печати. Между тем Алексей Максимович, уже освобожденный и проживавший в Риге, испы­тывал большие волнения и тревогу за судьбу своего труда. Он писал Пятницкому в Петербург о своей рукописи: «мне все ка­жется, что ее уничтожат, не потому, что найдут вредной, а так, на зло». Наконец, Пятницкому удалось получить пьесу и ото­слать ее Алексею Максимовичу, который благодарил его за вы­ручку руКописи «из пасти адовой» [100].

Если творение Алексея Максимовича, выпущенное из кре­пости одновременно с его автором, было после странствия извле­чено «из пасти адовой», то сам Горький еще несколько месяцев стоял перед этой «адовой пастью», куда правительство готови­лось его препроводить при помощи своего суда.