Фармазонский купец

При воспоминании о старых знакомых по сибирскому острогу, с которыми когда-то столкнула нас одна участь, на первом плане представляется мне острожная жизнь русско­го крестьянства - сословия, которое платится наиболее зна­чительным процентом тюремному заключению.

Я живо помню, как привели и посадили в соседнюю со мной секретную камеру одну типическую личность - крестьянина. По одну сторону от меня тогда сидел еврей, взятый за воровство, по другую - проштрафившийся па­лач; тот и другой пользовались не особенно, а все-таки довольно снисходительным обхождением ключников, но с мужиком повели дело иначе. Раз кого-то с насмешкой втолкнули в маленькую захолустную секретную нашего коридора. Замок тяжело брякнул. «Сиди-ко, теперь, чал­дон!» - прибавил наш ключник Самойло Иваныч и по­спешно удалился по коридору. Приведенный был муж­чина громадного росту, коренастый и здоровый, с рыжей бородой, с атлетическими формами и в то же время с то­неньким детским голосом, составлявшим положительный контраст с его фигурой. В острог он попал за найденные у него фальшивые деньги, страсть к которым сильно рас­пространена между сибирским крестьянством.

В то время как наши секретные арестанты, уже при­выкшие к острожной жизни, постоянно кричали, вели оживленные сношения чрез форточки дверей, пели песни и ругались с ключниками, наш сосед сидел безмолвно; он ка­зался самым забитым, а потому остальные секретные отно­сились к нему свысока и с презрением. Изредка отопрут его по настоятельной просьбе - громадная фигура прокрадется по коридору и снова возвратится; ключник даст ему по до­роге тумака и снова запрет. Самойло Иваныч, низенький и плюгавенький человек из выкрещенных жидков, пристав­ленный к секретным, питал необыкновенное озлобление к гиганту и даже нарочно не пускал его за настоятельной нуждой; но мужик все терпел. Помню, он захворал тифом; пришел доктор и прописал ему слабительное.

- Как ты это терпишь? - говорили своему соседу се­кретные, - в остроге у нас сам с бою ничего не будешь брать, так тебя так ли еще загонят! Что ты смотришь на ключника? Шаркни его парашей, так и будет вперед знать!

- Ну их! - говорил своим тоненьким голоском гигант, - еще, пожалуй, зашибешь насмерть. Я, братцы мои, годков десять назад по подозрению в поджоге сидел, так то ли еще терпел! В ручных и ножных кандалах близ году держали, однако ж штук 300 розог ввалили, комлем дули. Да ведь что ж делать-то? Притерпелся!

- За что ты теперь-то попал сюда? - спрашивали его арестанты.

- Да деньги фальшивые в сапоге нашли, как мы с то­варищем в «паскудном доме» были.

- Ну и что же?

- Что?.. я говорю: сапог был не на мне, подкинули, деньги не мои!

- Врешь, брат: не отделаешься: улика! - говорили юристы-арестанты.

- Пустяки! Ничего не будет: только стой на своем! - говорил спокойно наш герой.

- Пойдешь на каторгу! - подстрекали арестанты.

- Пустяки: ничего не будет.

- Ведь полиция нашла деньги-то у тебя, пойми ты, го­лова! Подкинуть-то некому!

- Ничего не будет!.. - по-прежнему утверждал стоик и снова закупоривался в своей секретной, где спал и ел без всякой заботушки, так же, как хладнокровно выносил гонения и тумаки маленького Самойлы Иваныча, который с своим миниатюрным кулачишком перед ним являлся са­мым беспокойным лилипутом.

Самойло Иваныч между тем все силы употреблял, чтобы досадить этой флегматической натуре, этому не­отесу, которого, кажись, ничто не пробирало. И вот он продержал его раз, не выпуская целые сутки из каземата. У гиганта терпение лопнуло. Он постучался раз-два под оглушительные насмешки секретных и затем мгновенно, не говоря ни слова, вышиб кулаком дверь с замком, пробо - ем и притолоками и очутился пред смутившимся часовым в коридоре.

Скоро мы еще ближе ознакомились с нашим соседом. Как оказалось, это был старообрядец, по-своему начитан­ный и неглупый, но начитанный именно той раскольни­чьей литературы, которая составляет достояние нашего простого народа: это смесь Библии и Псалтыря с разными символическими и мистическими книгами. Так, однажды разговорившись с соседями, старообрядец рассказывал

0 фармазонах и, между прочим, о фармазонских купцах, будто бы разъезжающих с товарами по России и обраща­ющих людей в свою веру. Обращение это, по его словам, знаменуется снятием портрета, который, в случае измены посвященного, достаточно прострелить, чтобы настоящее лицо немедленно умерло[110]. Для наших секретных, боль­ших насмешников и скептиков, миф этот показался столь забавным, что рассказчика самого назвали фармазонским купцом. Он долго носил эту кличку - до тех пор, пока не был выпущен из секретной и не сделался крестьянским старостой в нашем остроге. Тогда ему дали новое название «Минина-Пожарского» за его колоссальную фигуру, напо­минавшую московский монумент.

С фармазонским купцом я сблизился впоследствии, когда мы оба были выпущены из секретных. Он очень занимал меня. Это был тип северного русского крестья­нина, угрюмого, флегматичного, преданного расколу, и в то же время довольно фривольного и не особенно строго­го в нравах. Тот, кто знавал близко раскольников, веро­ятно, замечал, что эти противоположные черты сплошь и рядом в них уживаются. В то же время, как мы убедились, это был представитель несокрушимого стоицизма и пол­ное выражение непочатой и страшной мускульной силы русского народа.

Однажды зашел разговор о предках фармазонского купца; он рассказал, как они приобретали новые земли в Вятской губернии и душили вотяков. «Как так?», - кто- то спросил его. «Как?! - возразил фармазонский купец, - земля нужна, ну, и придушат его и в болото.

Нельзя сказать, чтобы это был тупой и грубый ум: на­читанный, он любил делать свои характеристики, проводил меткие сравнения, любил цитаты из Библии и не лишен был народного юмора.

Часто он, как философ, обозревал острог. Я помню его величественную фигуру в сером кафтане без шапки и руки за поясом, стоящую как статуя на дворе и любующуюся на огромное четырехэтажное здание острога.

- Ведь эдакой чертовик вымогли! - говорил он, сарка­стически искривляя губы. - Вавилон! - продолжал он, по­качивая головой на шум и беготню острожного люда.

- Ты знаешь ли, как этот самый замок строился? - об­ратился он ко мне. - Постой, вот я те скажу. Как строился этот острожище, ехал мимо него мужичок на базар и за­гляделся на эту махину. Встречается в те поры барин с ним. «Что, - говорит, - мужичок, смотришь? Вот бы тебе в эда­ких хоромах пожить?» - «Куда нам, воронам, - говорит му­жичок, - в такие хоромы! Вот хоть бы вашему-то почтению так больше бы это пристало!» - и фармазонский купец за­ливался своим звонким тонким смехом.

Как крестьянин он не любил острога и совершенно чуждую ему среду его; он презирал бродяжескую празд­ную и бесцельную жизнь. Антагонизм между бывшими в остроге крестьянами и бродягами был порожден еще на воле. Бродяги не терпели крестьян за то унижение, которое выносили во время бродяжества, а крестьяне смотрели на бродяг, как на людей, которые предпочитали нищенство­вать, жить воровством и ничего не делать. Фармазонский купец к этой жизни относился с самой горькой иронией. Раз, когда мы были во дворе, в острог ввели целую кучу этого народа, только что взятого с дорог. Оборванные, за­пыленные, закоптелые около полевых костров, с своими нищенскими мешками, они представляли самый жалкий вид, даже в среде острожных обитателей! «Вон они, негры- то при собрании сахарного тростника!», - метко сравнивал фармазонский купец этих чумазых и закоптелых людей.

Начальства он не любил как подсудимый и как рас­кольник: с ним он был груб и дерзок до невероятия. На до­просах он всегда грубил и любил обличать следователей и чиновников, против которых был страшно озлоблен; канце­лярская процедура бесила его.

- Что ты пишешь там? Ну, что ты пишешь! - гово­рил он на допросах. - Разве, что напишешь, так тому и быть? Пиши, сколько хочешь! Чернильный человек и больше ничего!..

О нем составляли постановления и отправляли его в острог.

- Гоги и магоги и железные носа! - говорил он, вы­ражаясь своим книжно-мистическим языком.

За имение фальшивых денег, за грубость и упорство на допросах он был приговорен к шестилетней каторжной работе. С невозмутимым хладнокровием пришел он ко мне после решения, т. е. по объявлении приговора.

- Как же ты теперь? - спросил я его.

- Что? - улыбаясь, отвечал он, - отработаю, давали бы пишшу: ничего!

Он так же невозмутимо надел кандалы и пошел на каторгу. «Пишша была бы, отработаю!» - по-прежнему утверждал он на прощанье. Но мне припомнилось неволь­но, что есть каторжная «марцовка» (жиденькие арестант­ские щи), которая едва ли удовлетворит аппетит такого организма; такие натуры на Руси съедают по 8 фунтов хлеба зараз. Я промолчал и только взглянул на его страш­ную и решительную фигуру.

Что будет далее с ним, можно предполагать по субъ­ектам его натуры: или он впроголодь решится отработать шесть лет на каторге, так как и это при его гигантском стоицизме возможно, и тогда он, покончив с рудниками, по-прежнему станет оседлым работником; или его взор­вет, как взорвало вышибить дверь в остроге, и он убежит с каторги. Тогда он станет бродягой, но не из тех нищих- воров, которые наполняют сибирские деревни; озлоблен­ный каторгой и несчастьями, он пойдет на все, и тогда кто знает, чем отразится страшная сила и хладнокровие этой натуры.

III.